Анистон полетела за сироткой?

Анистон полетела за сироткой?

Анистон полетела за сироткой?

Как повадился коток,
Да в холодный погребок,
О-эй-ха-ха.

Да в холодный погребок,
По сметану да по творог,
О-эй-ха-ха.

Как увидела кота
Евдокия из окна,
О-эй-ха-ха.

Как взяла она кота
Поперек живота,
О-эй-ха-ха.

Как ударила кота
О сырую мать-землю,
О-эй-ха-ха.

«Так и вот тебе, коток,
И сметана и творог»
О-эй-ха-ха

«Как бы знал бы я, коток,
Не ходил бы в погребок!»
О-эй-ха-ха

На море орел,
На море орел,
На море орел с соколами говорит.

Полетай, орел,
Полетай, орел,
Полетай, орел, на родиму сторону.

Изведай, орел,
Изведай, орел,
Изведай, орел, все родителей моих

Живы ли, здоровы,
Живы ли, здоровы,
Живы ли, здоровы всё родители мои.

Тужат ли, горюют,
Тужат ли, горюют,
Тужат ли, горюют, по мне, горькой сироте.

Я горька сиротка,
Я горька сиротка,
Я горька сиротка на чужой стороне.

Плакать я не смею,
Плакать я не смею,
Плакать я не смею, а тужить не велят.

Только мне велят,
Только мне велят,
Только мне велят потихонечку вздыхать.

Воздохнула бы я,
Воздохнула бы я,
Воздохнула бы я тяжелехонько.

Полетела бы я,
Полетела бы я,
Полетела бы я, да мне крылышков нет.

Думала нанять,
Думала нанять,
Думала нанять, ни копейки денег нет.

Так лети, орел,
Так лети, орел,
Так лети, орел, на родиму сторону.

Сынтетёриха
(Русская народная песня)

В бане черти табак толкли,
Угорели – на порог легли,
Чертенята доталкивали,
Угорели, да помалкивали.

За рекой банька топится,
Милый в баньку торопится,
Не помыться, не попарится –
Золотая рыбка жарится.

Золотой рыбки косточки,
Хороши наши подросточки!
Как взялись мы плясать-плясать,
Словно пташечки по воздуху летать.

Сынтетёриха высока на ногах,
Нарастила себе сало на боках,
Надо сальце повырезати,
За речушку повыбросити.

Сынтетёриха телегу продала,
На телегу балалайку завела,
Завела себе Коленьку,
Посадила в нову горенку,

Уж как Коленька наигрывает,
Сынтетёриха наплясывает,
Сынтетёриха наплясывает,
Да и Колю нацеловывает!

Корней Чуковский. Федорино горе

Скачет сито по полям,
А корыто по лугам.

За лопатою метла
Вдоль по улице пошла.

Топоры-то, топоры
Так и сыплются с горы.
Испугалася коза,
Растопырила глаза:

«Что такое? Почему?
Ничего я не пойму».

Но, как чёрная железная нога,
Побежала, поскакала кочерга.

И помчалися по улице ножи:
«Эй, держи, держи, держи, держи, держи!»

И кастрюля на бегу
Закричала утюгу:
«Я бегу, бегу, бегу,
Удержаться не могу!»

Вот и чайник за кофейником бежит,
Тараторит, тараторит, дребезжит.

Утюги бегут покрякивают,
Через лужи, через лужи перескакивают.

А за ними блюдца, блюдца —
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!

Вдоль по улице несутся —
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
На стаканы — дзынь!- натыкаются,
И стаканы — дзынь!- разбиваются.

И бежит, бренчит, стучит сковорода:
«Вы куда? куда? куда? куда? куда?»

А за нею вилки,
Рюмки да бутылки,
Чашки да ложки
Скачут по дорожке.

Из окошка вывалился стол
И пошёл, пошёл, пошёл, пошёл, пошёл.

А на нём, а на нём,
Как на лошади верхом,
Самоварище сидит
И товарищам кричит:
«Уходите, бегите, спасайтеся!»

И в железную трубу:
«Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!»

А за ними вдоль забора
Скачет бабушка Федора:
«Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!
Воротитеся домой!»

Но ответило корыто:
«На Федору я сердито!»
И сказала кочерга:
«Я Федоре не слуга!»

А фарфоровые блюдца
Над Федорою смеются:
«Никогда мы, никогда
Не воротимся сюда!»

Тут Федорины коты
Расфуфырили хвосты,
Побежали во всю прыть.
Чтоб посуду воротить:

«Эй вы, глупые тарелки,
Что вы скачете, как белки?
Вам ли бегать за воротами
С воробьями желторотыми?
Вы в канаву упадёте,
Вы утонете в болоте.
Не ходите, погодите,
Воротитеся домой!»

Но тарелки вьются-вьются,
А Федоре не даются:
«Лучше в поле пропадём,
А к Федоре не пойдём!»

Мимо курица бежала
И посуду увидала:
«Куд-куда! Куд-куда!
Вы откуда и куда?!»

И ответила посуда:
«Было нам у бабы худо,
Не любила нас она,
Била, била нас она,
Запылила, закоптила,
Загубила нас она!»

«Ко-ко-ко! Ко-ко-ко!
Жить вам было нелегко!»

«Да,- промолвил медный таз,-
Погляди-ка ты на нас:
Мы поломаны, побиты,
Мы помоями облиты.
Загляни-ка ты в кадушку —
И увидишь там лягушку.
Загляни-ка ты в ушат —
Тараканы там кишат,
Оттого-то мы от бабы
Убежали, как от жабы,
И гуляем по полям,
По болотам, по лугам,
А к неряхе-замарахе
Не воротимся!»

И они побежали лесочком,
Поскакали по пням и по кочкам.
А бедная баба одна,
И плачет, и плачет она.
Села бы баба за стол,
Да стол за ворота ушёл.
Сварила бы баба щи,
Да кастрюлю поди поищи!
И чашки ушли, и стаканы,
Остались одни тараканы.
Ой, горе Федоре,
Горе!

А посуда вперёд и вперёд
По полям, по болотам идёт.

И чайник шепнул утюгу:
«Я дальше идти не могу».

И заплакали блюдца:
«Не лучше ль вернуться?»

И зарыдало корыто:
«Увы, я разбито, разбито!»

Но блюдо сказало: «Гляди,
Кто это там позади?»

И видят: за ними из тёмного бора
Идёт-ковыляет Федора.

Но чудо случилося с ней:
Стала Федора добрей.
Тихо за ними идёт
И тихую песню поёт:

«Ой вы, бедные сиротки мои,
Утюги и сковородки мои!
Вы подите-ка, немытые, домой,
Я водою вас умою ключевой.
Я почищу вас песочком,
Окачу вас кипяточком,
И вы будете опять,
Словно солнышко, сиять,
А поганых тараканов я повыведу,
Прусаков и пауков я повымету!»

И сказала скалка:
«Мне Федору жалко».

И сказала чашка:
«Ах, она бедняжка!»

И сказали блюдца:
«Надо бы вернуться!»

И сказали утюги:
«Мы Федоре не враги!»

Долго, долго целовала
И ласкала их она,
Поливала, умывала.
Полоскала их она.

«Уж не буду, уж не буду
Я посуду обижать.
Буду, буду я посуду
И любить и уважать!»

Засмеялися кастрюли,
Самовару подмигнули:
«Ну, Федора, так и быть,
Рады мы тебя простить!»

Полетели,
Зазвенели
Да к Федоре прямо в печь!
Стали жарить, стали печь,-
Будут, будут у Федоры и блины и пироги!

А метла-то, а метла — весела —
Заплясала, заиграла, замела,
Ни пылинки у Федоры не оставила.

И обрадовались блюдца:
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!
И танцуют и смеются —
Дзынь-ля-ля! Дзынь-ля-ля!

А на белой табуреточке
Да на вышитой салфеточке
Самовар стоит,
Словно жар горит,
И пыхтит, и на бабу поглядывает:
«Я Федорушку прощаю,
Сладким чаем угощаю.
Кушай, кушай, Федора Егоровна!»

Вход на сайт

или через

Подсказка!

Закажите любые товары на сумму от 390 грн и воспользуйтесь любым видом доставки бесплатно.

Ваш заказ: 0 грн

*Под бесплатной доставкой подразумевается доставка заказа за 1 грн.

Мари-Бернадетт Дюпюи — «Сиротка. Слезы счастья»

Глава 1
Возвращение Соловья
Театр «Капитолий», Квебек,
суббота, 8 июля 1950 года

Приглушенные звуки музыки докатились, как волны, до Эрмин. Она без труда представила себе музыкантов оркестра, занятых настройкой своих инструментов уже перед самым выступлением. Большой театр, казалось, дышал, подрагивал, трепетал вокруг нее, как будто живой.

— Боже мой, мне ужасно страшно! — еле слышно пробормотала она.

Ее большие голубые глаза приобрели безумное выражение, и это сразу стало заметно на ее отражении в зеркале гримерной, залитой золотистым светом. Светлые и слегка вьющиеся волосы обрамляли красивое и нежное лицо — лицо мадонны.

— Не надо переживать, все пройдет хорошо, — услышала она возле самого уха ободряющий шепот.

— Я на это надеюсь, Лиззи.

Та, которую она назвала «Лиззи», громко засмеялась. После окончания войны Лиззи, несмотря на свои шестьдесят лет, снова стала работать в театре «Капитолий». Она была заведующей постановочной частью и вникала абсолютно во все вопросы, следила за тем, чтобы театральные костюмы были удобными для артистов, и даже, когда возникала такая необходимость, вмешивалась в составление репертуара.

— Ты великолепна, Эрмин, ты пребываешь в апогее своей соблазнительности, да и голос твой не изменился. Я бы даже сказала, что его диапазон расширился. Я была ошеломлена, когда услышала, как ты пела во время репетиции. В общем, будь смелее. Зал переполнен, и минут через пять уже откроют занавес. Лично я очень довольна тем, что присутствую при возвращении Снежного соловья.

— При возвращении сюда, в Квебек, Лиззи. Я много раз выходила на сцену во время своих гастролей во Франции, но, как ни странно, я испытываю гораздо большее волнение, когда выступаю перед соотечественниками.

— Они устроят тебе триумфальный прием, когда ты наконец-таки решишься покинуть этот стул и выйдешь на сцену! Твой сольный концерт — моя идея. Надеюсь, ты меня не разочаруешь!

Они обменялись заговорщическими улыбками. Эрмин посмотрела на медные часики, стоявшие среди ее баночек с румянами.

— У нас есть пять минут. Можно еще немножко поболтать, — умоляющим тоном предложила она. — Пойми меня, Лиззи, сегодня вечером я буду исполнять арии, которые записаны на моей последней пластинке. В Париже и в Лионе я выступала в операх, вместе с другими певцами. Это не одно и то же. При этом ведь чувствуешь поддержку других исполнителей, а не оказываешься в одиночку лицом к лицу с публикой.

— Вообще-то, когда ты будешь исполнять арию Турандот 1, вместе с тобой будет выступать хор. Почему у тебя сейчас такие грустные глаза, Мимин?

Услышав, как к ней обратились, певица улыбнулась. Это свое прозвище — Мимин — она не слышала уже довольно давно. Слова, только что произнесенные Лиззи, вызвали у них обеих много воспоминаний, самым ярким из которых было воспоминание о дебюте Эрмин — Соловья из поселка Валь-Жальбер — в квебекском «Капитолии» пятнадцатью годами ранее.

— Я не видела своих старших дочерей — Лоранс и Мари-Нутту — уже полтора месяца, а это долго. К счастью, нам удалось взять с собой наших двух малышей благодаря тому, что с нами поехала

Мадлен. А как давно уже я не общалась с Мукки! Если бы ты его увидела, моего старшенького. Он копия своего отца. Высокий, с медовой кожей, с черными волосами. Этот красивый мальчик проработает всё лето. Скоро мы наконец-то встретимся, и мне очень хотелось бы, чтобы и Тошан был здесь! Этот деятель не придумал ничего лучше, кроме как остаться на месяц во Франции. Ему захотелось обязательно съездить в Дордонь — туда, где ту женщину-еврейку и ее сына убили гестаповцы… Не смейся, Лиззи, но полеты на самолете приводят меня в ужас. Мне и так уже пришлось отправиться обратно без него. Это мне не понравилось. А он полетит обратно еще неизвестно на каком самолете. Ты, возможно, сочтешь меня сумасшедшей, но я — увы! — все никак не могу заставить себя не думать о гибели Марселя Сердана в прошлом октябре 1. Он хотел поскорее встретиться с Эдит Пиаф. Она так и не увидела его и уже никогда не увидит. Если бы я вдруг потеряла Тошана, то я… я…

Лиззи с удрученным видом покачала головой. Затем она расположилась позади Эрмин, чтобы помассировать ей плечи кончиками пальцев. Для этого ей пришлось снять с певицы тонкую, как паутина, шаль ярко-синего цвета с искусственными бриллиантами, покрывавшую ее молочно-белую кожу там, где было глубокое декольте.

— Между прочим, ничего никогда не повторяется! Твой повелитель лесов, как его называли в прессе, вернется быстро и очень крепко обнимет тебя своими мускулистыми мужскими руками. А теперь пора идти. Кстати, тебя ожидают и почетные гости. Взгляни на большую ложу балкона справа от тебя. Спой хотя бы для них, если квебекцы вызывают у тебя страх.

— Договорились, Лиззи! — прыснула со смеху Эрмин. — Тебе в любом случае нечего бояться. Я всегда выполняла то, о чем договаривалась.

Она проворно поднялась на ноги. Ее длинное платье из муслина цвета слоновой кости при этом едва слышно зашелестело. Как только обе женщины прошли через дверь ложи, им стало лучше слышно музыку и весьма знаковые звуки, доносящиеся из зала, переполненного нетерпеливой публикой.

— Удачи! — прошептала постановщица.

Эрмин, у которой от волнения перехватило дух, лишь кивнула в ответ. Затем она прошмыгнула за огромный красный занавес и пошла на свое место посреди сцены. Сердце в ее груди колотилось очень сильно. Тем не менее она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, изо всех сил стараясь думать о «почетных гостях», о которых только что упомянула Лиззи. Речь шла о Мадлен — ее верной подруге, ставшей няней для ее драгоценных детей.

«Хоть раз она сможет присутствовать при моем выступлении, — подумала Эрмин. — Мадлен вырастила моих близняшек и маленького Констана, а теперь она заботится о Катери — моей обожаемой Катери».

Мысли о младшенькой придали ей сил и уверенности в себе. Ее доченька родилась в январе 1948 года на их землях на берегу реки Перибонки, в большом деревянном доме, в который они переезжали жить на зиму.

— Божественный подарок! — воскликнул тогда Тошан, с восхищением разглядывая младенца с матовой кожей и черноватым пушком на головке.

Бабушка Одина руководила родами с удивительной расторопностью. Эта старая индианка монтанье, обладающая талантами знахарки, с удовольствием участвовала в процессе появления на свет своей правнучки, которая, если верить предсказаниям, должна была унаследовать мудрость ее собственной дочери — покойной Талы, матери Тошана и Кионы.

«Мы назвали ее Катери — так звучит на языке ирокезов имя “Катрин” — в память о блаженной Катери Текаквите, лилии племени мохоков, которой Мадлен так часто молится!»

Прекрасное лицо молодой индианки, умершей три столетия назад, предстало перед мысленным взором Эрмин таким, каким она видела его в святилище Канаваке возле Монреаля. «Позднее, когда Катери подрастет и станет все понимать, мы расскажем ей историю жизни этой святой и удивительной личности».

Достигнув уже возраста двух с половиной лет, малышка была радостью для всей семьи, а ее шестилетний брат Констан относился к ней с огромной нежностью. Этот робкий светловолосый мальчуган с голубыми глазами заметно оживлялся, когда ему предоставлялась возможность повозиться с сестренкой.

«Мои дорогие детки!» — подумала Эрмин, пока оркестр все еще настраивал свои инструменты. Секундой позже раздался голос какого-то мужчины. Это был директор театра, стоявший перед сложной системой занавесов. Лиззи, расположившись за кулисами, прошептала певице:

— Приготовься, его речь будет короткой!

— Знаю, знаю, — ответила уже успевшая успокоиться Эрмин, даже и не подозревая, что рядом с постановщицей находится высокий мужчина атлетического телосложения.

Его борода уже седела, а одет он был в костюм-тройку. Судя по выражению его лица, он ликовал.

— Она и в самом деле еще ни о чем не подозревает? — тихонько спросил он, наклонившись к уху Лиззи, которую, похоже, забавляла подобная заговорщическая обстановка.

— Абсолютно ни о чем, месье Шарден, уверяю вас.

— Называйте меня по имени — Жослин! Давайте будем вести себя друг с другом раскованнее. Моя жена и мои дети ждут, когда я за ними приду. Нас всех нужно будет проводить в ложу, в которой находится Мадлен.

— Туда мы и пойдем!

Они разошлись в разные стороны. Эрмин же в это время слушала выступление директора:

— Сегодня, в этот замечательный летний вечер, я с удовольствием приветствую здесь прекрасную птичку, вернувшуюся в родные края, — нашего Снежного соловья, певицу Эрмин Дельбо.

Раздавшиеся аплодисменты заставили его ненадолго замолчать, а затем он снова заговорил восторженным тоном:

— Мы не забыли об ужасах войны, которые омрачили жизнь людей по всему миру. Многие из нас утратили кого-то из близких им людей. Не миновала подобная участь и мадам Эрмин Дельбо. Тем не менее после долгого уединения в глубине леса в окружении близких людей и после рождения прелестной маленькой дочки наша дорогая знаменитость возобновила свою успешную деятельность: она выпустила новую пластинку и съездила на гастроли в Европу. Добавлю также, что половина прибыли, полученной от этого концерта, будет передана Красному Кресту и потрачена им на сирот войны. Так пожелал Соловей из поселка Валь-Жальбер.

Буря приветственных возгласов и аплодисментов заглушила его последние слова. Занавес бесшумно раздвинулся, и сцену залил свет прожекторов. Они осветили лишь ее центр, в результате чего взору присутствующих предстал сияющий силуэт, находящийся в этом центре. Остальная часть сцены скрывалась в полутьме. Эрмин повернула лицо к публике, которую она сейчас совсем не видела, потому что ее ослепил яркий свет прожекторов. Скрипки играли музыку арии «Я жила для искусства, я жила для любви» из знаменитой оперы «То›ска» не менее знаменитого Пуччини.

Маленький мальчик, находившийся в одной из лож, затопал ногами от восторга. Затем он положил свою ручку на руку индианки монтанье лет тридцати. Индианка повернулась к нему и прижала указательный палец к губам.

— Не балуйся, Констан!

— Мама красивая, очень красивая…

— Ну конечно. Тихо, она поет.

Мадлен, как и вся остальная публика, вела себя очень беспокойно. На ее лице — обычно бесстрастном — появилось выражение восхищенного удивления. Золотой голос Снежного соловья звучал все громче. Он был сильным, чистым, нежным, звонким, звучным, тягучим, и было просто невозможно не задрожать от волнения, сильного и неудержимого. Такое волнение испокон веков охватывает людей, когда они сталкиваются с чем-то идеальным.

Искусством я жила, любовью,
Зла никому не причиняла!
Я помогала всем несчастным,
Которых в жизни я встречала.
Я, веря в Бога всей душою,
Его в молитвах прославляла.
И на алтарь, к святыням в храме,
Цветы с поклоном возлагала…

Мадлен, услышав за спиной какое-то шуршание, обернулась. К своему превеликому удивлению, она увидела, как в ложу заходят Лора и Жослин Шардены, а вслед за ними — Лоранс и Мари-Нутта, дочери-близняшки Эрмин. Они все четверо, выразительно показав своей мимикой, что извиняются за то, что опоздали, тихонечко заняли свободные места в ложе. Констан, обрадовавшись тому, что снова видит своих бабушку и дедушку и сестер, издал восторженный возглас.

— Тихо! — поспешно прошептала ему Мадлен, глядя на новоприбывших с одновременно радостным и растерянным видом.

Лора Шарден, как обычно, блистала. Ее светлые — почти белые — волосы были завиты колечками, одета она была в платье из серого шелка, шею ее украшало превосходное ожерелье из мелкого жемчуга, а в ушах сидели хорошо сочетающиеся с этим ожерельем сережки. Взгляд лазурных глаз, поблескивающих от охватившего ее чувства гордости, был прикован к фигуре ее удивительной дочери — Снежного соловья. Поцеловав Констана, она быстро уселась на то из кресел, с которого сцену было видно лучше всего.

Ария из оперы «Тоска» заканчивалась. Сразу же за ее последними нотами последовали бурные аплодисменты. Эрмин посмотрела на дирижера. Этот ее сольный концерт, программа которого была составлена самой певицей при активном участии Лиззи, включал в себя отрывки как из классических, так и из наиболее известных современных американских и французских произведений. Полились колдовские звуки арии «Летняя пора» — одной из наиболее знаменитых арий оперы «Порги и Бесс». После того как автор этой оперы, Джордж Гершвин, умер в 1937 году, это произведение часто передавали по радио.

«Тошан обожает эту арию, и я посвящаю ее ему — ему, моему возлюбленному», — подумала Эрмин.

Поддаваясь начавшей охватывать ее меланхолической томности, Эрмин добавила в свою манеру исполнения трогательные нотки, в которых чувствовалась безграничная нежность. Ее голос, способный резко взлететь к вершинам своего диапазона, стал более ласковым и теплым. Он удивительно гармонично сочетался с сопровождающей его неторопливой музыкой. Последние звуки арии утонули в бурных аплодисментах. Слегка наклонив голову в знак своей признательности публике, Эрмин заметила в ложе справа от себя восхищенное лицо матери, не менее восхищенное лицо Мадлен и — уже более расплывчато — мордашки своих дочек. Ее сердце сжалось от ощущения безграничного счастья.

«О-о, там, похоже, и Лоранс с Нуттой, и мама, и папа! О господи, они приехали! И я их очень скоро обниму!» — с радостью и удивлением подумала Эрмин.

Этот сюрприз придал ей новых сил, и она ощутила своего рода артистический пыл. Она прошла по сцене легкой походкой, заставляя развеваться свое широкое блестящее платье. Ее плоть, казалось, была сделана из перламутра, а шевелюра — из чистого золота. Она слегка расправила изящным движением свои плечи, и из ее уст зазвучала ария из оперы «Мадам Баттерфляй» — произведения, довольно трудного для любой певицы, которое Эрмин тем не менее выучила еще в годы своей юности.

На море в штиль когда-нибудь увидим,
Как клубы дыма устремились к небу…

Лора, содрогаясь, закрыла глаза, чтобы полнее насладиться сильным и чистым голосом Эрмин. Жослин, сидя позади Лоры, аккуратно положил свою ладонь на ее руку, затянутую в бархатную перчатку. Он тоже сейчас пришел в восторг, хотя раньше ему часто доводилось слышать, как поет его дочь. «Она наконец вернулась! — подумал он. — Мне совсем не нравилась эта ее затея с поездкой в Европу, да еще и с двумя маленькими детьми. Не говоря уже о том, что целых два года наша Мимин провела в уединении там, на берегу Перибонки. Она почти не показывалась на люди. Но теперь она вернулась, наша дорогая, и мы этим воспользуемся, потому что она обещала нам пожить в Робервале».

Жослин Шарден смахнул слезу. В своем возрасте шестидесяти семи лет он становился все более и более сентиментальным, и семья теперь находилась в центре его интересов.

Концерт продолжался. В зале чувствовалось волнение: публика то одобрительно шепталась, то дружно приходила в восторг и начинала аплодировать. Эрмин исполняла «Где-то над радугой» — произведение, все еще пользующееся успехом по всему миру. Лоранс и Мари-Нутта обменялись умиленными взглядами: эту песню им пели в качестве колыбельной, когда они были совсем еще маленькими детьми.

Затем были исполнены «Аве Мария» Гуно и «Ария колокольчиков» из оперы «Лакме» Лео Делиба. Лиззи, стоя за кулисами, наблюдала за весьма успешным выступлением певицы сопрано. «Она просто фантастическая! Фантастическая. — мысленно твердила себе она. — Секрет успеха Эрмин заключается в ее золотом голосе — голосе необыкновенном — и в ее таланте интерпретации, щедрости ее актерской игры… А еще ей везет: она не пополнела ни на грамм, а кожа ее так и осталась нежно-розовой!»

Эта более чем похвальная констатация напомнила ей об инциденте с Родольфом Метцнером, про который писали сенсационные статьи в газетах три года назад. Богатый швейцарский меломан выкрал Эрмин, поскольку она вызывала у него неудержимую страсть. «После этого случая она стала бояться выходить на сцену. Она тогда переключилась на запись своих выступлений и записала сразу две грампластинки. Но это все уже позабыто. Она снова трудится на сцене и по-прежнему великолепна!»

В завершение своего выступления Снежный соловей исполнил, вкладывая в это всю свою душу, песню «К чистому роднику». Кто-то в партере стал ей подпевать, остальные подхватили, и Эрмин, растроганная действиями этих людей, не удержавшихся от соблазна спеть вместе с ней, еще раз повторила припев.

— Концерт заканчивается апофеозом! О господи, как я ею горжусь! — прошептала Лора индианке Мадлен, ласковые темные глаза которой поблескивали от нахлынувших на нее эмоций. — А кто занимается сейчас маленькой Катрин?

— Катери в надежных руках, мадам! — ответила индианка. — Мы доверили ее Бадетте, вашей подруге-француженке. Мы, представьте себе, встретили ее позавчера в порту. Эта дама работает здесь, в Квебеке.

— Бадетта? Прекрасно! — закивала Лора. — Я была бы искренне рада снова с ней встретиться. Сегодня вечером — шампанское! Ах, смотрите, люди встают, чтобы устроить нашей Мимин настоящую овацию.

Сидящие в зале и в самом деле один за другим поднялись на ноги и теперь оглушительно аплодировали стоя — по всей видимости, в надежде на то, что певица споет для них что-нибудь еще. Эрмин, чувствуя большое волнение, несколько раз поклонилась. В выражении ее лица чувствовалось облегчение и невыразимая радость. Пройдя по сцене, она остановилась и протянула руки к залу, погруженному в полумрак.

— В качестве прощания мне хотелось бы отдать должное выдающейся певице — женщине, которой я восхищаюсь уже много лет. Мне довелось услышать, как она поет, в Париже, и я никогда не забуду этого эпизода своей жизни. Думаю, мадам Эдит Пиаф не станет сердиться на меня, если я сегодня вечером исполню одну из ее недавних, очень успешных песен — «Гимн любви».

Может небо свалиться, любимый, на нас,
И разверзнуться может под нами земля,
Но я, чувствуя ласковый взгляд твоих глаз,
Ничего не боюсь, ведь ты любишь меня.
Коль в объятьях твоих я от страсти томлюсь
И у нас без любви не проходит и дня,
Я, любимый, проблем никаких не боюсь,
Потому что, мой милый, ты любишь меня…

Эрмин всецело сосредоточилась на исполнении этой песни. Перед ее мысленным взором при этом появился образ мужа — такой, каким она видела его во время их расставания в аэропорту Ле Бурже. Теплый ветерок тогда приподнимал прядь черных волос Тошана, в выражении лица которого чувствовалась тревога из-за того, что он расстается с ней, Эрмин. В нем чувствовалась также и безграничная любовь, которая с течением времени лишь крепла. Эрмин прочла в его бархатных глазах обещание восторженной встречи, нежных поцелуев, новых бурных ночей.

— Разлука продлится недолго, женушка моя, всего лишь месяц — четыре недели! — прошептал он, прикоснувшись губами к впадинке на ее шее.

Эрмин уже очень сильно тосковала по Тошану, и каждое слово, которое она произносила, бередило ее душевную рану, вызванную разлукой с любимым человеком.

Лоранс, с пролуприкрытыми глазами сидя в ложе, покусывала губы. Она повторила за певицей фразу «Коль в объятьях твоих я от страсти томлюсь», и по спине у нее побежали мурашки. «Как, наверное, приятно любить и чувствовать себя в объятиях мужчины! — подумала она. — И не какого-нибудь мужчины, а своего избранника».

СИРОТКА

Вот трогательная история, свидетелем которой я стал прошлым летом на Камчатке.
Много тысяч лет назад на юге Камчатского полуострова после серии вулканических катастроф образовалась огромная кальдера, которая постепенно заполнилась водой. Так возникло нынешнее Курильское озеро – вулканическая чаша с живописнейшими островами и заливами. В озерной глади отражаются пять действующих вулканов: Камбальный, Кошелевский, Желтовский, Ильинский и Дикий гребень. Со временем в озере и его притоках образовалось самое большое в Евразии, а может и в мире, нерестилище лосося нерки. Лососи поднимаются из Охотского моря по реке Озерная и нерестятся вдоль берегов самого озера, а также в реках и ручьях, в него впадающих. Каждый год к устью Озерной подходят примерно 10 миллионов особей нерки.

Анистон полетела за сироткой?

Более половины промышляют люди, для этого в устье построены рыбоконсервные заводы. Несколько миллионов ежегодно пропускается на нерест в озеро. Нерка – ключевое звено экосистемы здешних мест. Летом и осенью на нерке пиршествуют бурые медведи. Исключительное обилие пищи обеспечивает здесь существование медвежьей популяции с самой высокой в мире плотностью. За один день, объезжая озеро на лодке, мне удавалось наблюдать до ста медведей, а в устьях речек порой можно видеть до 15 медведей вместе. Зимой на озере собираются до восьмисот краснокнижных белоплечих орланов, они тоже питаются отнерестившейся неркой.
Все это изумительное природное великолепие находится под защитой Южно-Камчатского федерального заказника, который является структурным подразделением Кроноцкого заповедника, где я работаю инспектором охраны природных территорий.

Каждый год я прилетаю на озеро на мыс Травяной — настоящий рай для натуралистов и фотографов. В этом раю живут на кордоне и работают мои коллеги и добрые друзья супруги Василий и Елена Максимовы, причем Василий порой не выбирается в цивилизацию месяцев по десять подряд. В первой половине жизни, до работы в заповеднике, он был мелиоратором и профессиональным охотником, а теперь, чувствуя себя должником перед природой, с азартом ее охраняет от людей. Мне кажется, что общение с медведями для него предпочтительнее, чем с людьми : «Чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся медведи. » Он знает в лицо каждого местного топтыгина, а мохнатые прекрасно распознают его голос и запах любимого табака «Оптима». И для общения ему не обязательно ходить далеко: прямо с крыльца кордона он едва ли не ежедневно добродушно выговаривает мишкам за погрызенные ими водопроводные шланги или перевернутые дрова, а звери без опаски слушают его. Вокруг кордона настоящий медвежий детский сад. Медвежьи семьи состоят из матери и медвежат. Отцы никак не участвуют в выращивании детей и живут уединенными эгоистами. Не все знают, но в заповедниках с высокой плотностью населения медведей, главными врагами медвежат являются их отцы, крупные самцы-каннибалы, которые при случае не прочь разнообразить медвежатиной свое рыбно-ягодное меню. Я сам не раз наблюдал успешную охоту медведей на мылышей своего же вида. Эти самцы обычно держатся подальше от людей. Сообразительные самки, чтобы избежать опасных для малышей встреч с каннибалами, стараются привести своих медвежат поближе к человеку и жилью. Так и прошлым летом, у кордона постоянно держались 3 — 4 семьи с медвежатами. С одной из семей, состоящей из медведицы и двух прошлогодних медвежат, или как их еще называют, лончаков, случилась необычно трогательная история. Максимовы рассказали, что в начале лета недалеко от кордона на берегу озера появился осиротевший медвежонок-сеголетка. Неизвестно, что случилось с его матерью. Малыш был истощен, едва ходил. Бедняга пытался прибиться к медведице с лончаками, но семья отгоняла его.

Анистон полетела за сироткой?

Когда медведица кормила молоком своих детей, сирота громко кричал, но ни мать, ни сами лончаки не подпускали его к соскам. Вообще-то сотрудники заповедника не раз наблюдали случаи, когда сироты пытались «впроситься» в семью, но никогда это им не удавалось. Легендарный камчатский исследователь медведей, сотрудник Кроноцкого заповедника Виталий Николаенко (погибший от медведя в 2003 году) в своей книге «Камчатский медведь» категорически заявлял: «Семья является закрытым сообществом — нет достоверных данных о приеме медведицей чужих медвежат в дикой природе. Сеголетки, оставшись без матери, обречены на гибель.»

Анистон полетела за сироткой?

Но Василию Максимову наблюдать и даже заснять на фото и видео чудо: насосавшись вдоволь материнского молока, полуторалетняя родная дочка в благодушном настроении поиграла с уже умирающим малышом-сироткой, словно с мячиком, и обмазала его свежим материнским молоком, которым она обильно облилась при кормлении. После этого малыш сделал очередную попытку подползти к соскам медведицы, которая обнюхала его и позволила пососать молока, а также погреться у теплого бока. С этого момента они стали единой семьей. Первые дни Сиротка не мог ходить и вся семья держалась рядом с ним. Но постепенно дела пошли на поправку, малыш окреп, начал подрастать и следовать за семьей.
На протяжении полутора месяцев еще в предрассветных сумерках, я уходил в устье реки Хакицын — это всего метров восемьсот от кордона и там наблюдал за жизнью трех медвежьих семей, облюбовавших это рыбное место. В первый же день я познакомился с Сироткой и его приемной семьей. Звери пришли со стороны тундры, морды у всех были перемазаны ягодами голубики. Они переплыли реку и улеглись на краю косы, мне удалось снять их на фоне озера и вулкана Ильинская сопка. Разница в размерах между Сироткой и лончаками (с Максимовыми мы прозвали их Сынок и Дочка) была огромной, он казался котенком рядом с крупными овчарками.
Тут же часто рыбачила добродушная медведица с раскормленным медвежонком-сеголетком, мы прозвали его Ванькой. Эти семьи ладили между собой и мирно расходились при встречах. Почти каждый день приходила медведица с четырьмя сеголетками, которые получили прозвище Скинхеды за агрессивность. Они неустанно гонялись за чайками, утками, лисами, пытались наезжать на меня, проверяли и Максимова. Скинхеды цеплялись ко всем проходящим медведям — к маленьким и взрослым, а потом разъяренная мать прибегала на их крики о помощи.

Анистон полетела за сироткой?

Я был свидетелем, как дружная четверка, встав в каре, без помощи матери вытеснила от устья реки крупную медведицу, причем заводилой был самый маленький медвежонок в семье, сам размером чуть больще валенка.

Я сидел по многу часов подряд на коряге посередине песчаной косы и вскоре медведи начали игнорировать меня, тем более, что фотографы и туристы на этом месте не редкость и звери давно убедились в их безвредности. Мало того, медведицы, уходя на рыбалку, иногда усаживали своих детей рядом со мной, используя меня, усатого няня, для защиты детей от самцов-каннибалов. Моим любимым и беспроблемным подопечным был Ванька. Он всегда мирно сидел на соседней коряге или играл с ней, используя сучья то как турник, то как качалку. А оставаться со Скинхедами я просто боялся, они умело организовывали неприятности, и чаще всего именно мне. Они не раз пытались приблизиться со стороны спины, когда я был увлечен фотосъемкой каких-нибудь событий на косе. Когда я разворачивался и смотрел на них, звереныши сразу отступали за пятнадцатиметровую черту. Они даже ухитрились опрокинуть и втоптать в грязь мою камеру с телеобъективом, стоящую на штативе, когда я со второй камерой отошел чуть в сторону, увлекшись съемкой медвежьей рыбалки.
Но больше всего меня интересовала семья, принявшая Сиротку. Мамаша умела ловить рыбу успешнее других медведиц, и семья не бедствовала. Медведицы сами не кормят своих детей рыбой, и медвежата довольствуются остатками или тем, что удается вырвать из когтей матери. Обычно медведи, поймав лосося, бегут с ним в кусты и оттуда лишь доносится чавканье и хруст рыбьих костей. Мамаша же умела есть рыбу прямо в воде: она садилась на задние лапы, а передними, держа рыбу по-человечьи, подносила ее ко рту. Сынок обычно стоял рядом на задних лапах и ныл, выпрашивая остатки. Ему доставалась выброшенная матерью рыбья голова. Дочка же ниже по течению пыталась выудить из воды упавшие изо рта матери кусочки. Сиротка же был слишком маленьким и в реке его сносило быстрое течение, поэтому он ждал семью на берегу. Зато когда медведица была на берегу, именно Сиротка своим плачем успешнее старших медвежат умел разжалобить мамашу на кормление молоком. Медведица ложилась на спину на песок и дети припадали к соскам. У медведицы несколько пар сосков, но верхние, самые продуктивные, всегда доставалсь лончакам. Малыш же довольствовался нижними, поэтому ему для насыщения требовалось больше времени. Медведица всегда терпеливо ждала, когда он насытится.

Анистон полетела за сироткой?

Вообще она проводила с ним больше времени, чем с родными детьми, часто с ним осторожно играла. Играла с ним и Дочка, хотя иногда прилагала больше силы, чем надо. Сынок же был просто садистом. Ему нравилось мучить Сиротку и тот всячески избегал его грубых игр. Даже просто проходя мимо, Сынок считал своим семейным долгом ухватить пучек волос на голове малыша и выдернуть их — дошло до того, что начала образовываться лысина. Когда у старших было особо игривое настроение и они пытались превратить малыша в мячик, он залезал от них на вершину ивового куста, на которую тяжелым лончакам забраться не удавалось.

Анистон полетела за сироткой?

Когда малыш отставал от семьи на переходах, то первой всегда начинала беспокоиться и оглядываться Дочка. Мы с Василием не раз наблюдали, как она бросив мать и брата, возвращалась к уставшему Сиротке и ложилась рядом, а тот к ней трогательно прижимался. Если малыш отказывался плыть за семьей через реку, то к нему всегда переплывала Дочка. Было заметно, что Сиротка сковывает передвижения медвежьей семьи в поисках кормов. Сейчас, в августе, когда полно рыбы, это не критично, а что если матуха решит вести семью за десятки километров в пояс кедровых сланников питаться орехами? Что может произойти с такой семьей во время зимовки в берлоге, которая длится более полугода? Очень часто выживание в суровой природе требует напряжения всех сил и слабый Сиротка снизит шансы всей семьи.

По теории эволюции свехзадачей живых существ является передача именно своих генов последующим поколениям. Усыновление и выкармливание чужих детенышей противоречит этому. Но у нашей медведицы материнский инстинкт оказался сильнее всех других.
Про удивительную медвежью семью рассказал сайт Кроноцкого заповедника. История тронула сердца людей. Сюжеты про Сиротку, отснятые моим братом Димой, показали камчатские и федеральные телеканалы. Всем хотелось счастливого завершения. Но у природы свои законы, порой нам, людям, мало понятные и жестокие.

Вечером 18 августа я, как обычно, сидел на косе на своей коряге. Ситуация была стандартная: рядом бегали по мелководью за рыбой Ванькина мамка и Сироткина мачеха; их дети нежились на вечернем солнце на берегу. Ванька занимался физкультурой на соседней со мной коряге; Сиротка сидел, прижавшись к Дочке, а Сынок спал рядом. Потом по реке пришли два четырех-пятилетних медведя и улеглись на песке неподалеку. Чуть позже Василий привел от кордона группу туристов, и они расположились на вышке через реку от медведей. Затем из кустов вышла мамаша с четверкой Скинхедов и тоже залезла в воду, а Скинхеды уселись группой недалеко от Ваньки, видать, выдумывать, чтобы можно натворить. На небольшом пляже собралось 13 медведей и было заметно, что напряжение нарастает. Две самки: Ванькина мамка и мать Скинхедов погнались за одним лососем и едва не столкнулись. Они встали на задние лапы, ощерелись друг на друга, заревели, но разошлись разволнованные по сторонам. В этот нехороший момент Сиротка решил подойти к своей приемной матери кратчайшим путем, по кромке воды, где к несчастью, навстречу ему из реки выходила перевозбужденная мать Скинхедов. Малыш не попытался уступить ей дорогу и подошел прямо к ее морде. Раздраженная недавним конфликтом медведица схватила его за позвоночник и трепанула. Приемная мать, до которой было всего два шага, бросилась на помощь и укусила за шею нападавшую. Отважные Сынок с Дочкой тоже бросились бросились на помощь матери, разнесся многоголосый звериный рев, полетели брызги воды, песок, шерсть. Тут я поступил крайне непрофессионально как фотограф и как инспектор заповедника. Вместо того, чтобы снимать все это из выгоднейшей позиции, я схватил ружье и бросился к перевозбужденной медвежьей куче, еще надеясь спасти Сиротку. Я выстрелил вверх и все медведи, кроме приемной семьи, разбежались по кустам.

Анистон полетела за сироткой?

Умирающий Сиротка еще шевелился. Матуха и ее дети ощерились, защищая его уже от меня. Я вернулся к камере, сделал пару снимков прощания семьи с умирающим Сироткой и перебрел через реку к вышке к потрясенным драмой туристам.

Анистон полетела за сироткой?shpilenok

Игорь Шпиленок

Блог фотографа-натуралиста

Вот трогательная история, свидетелем которой я стал прошлым летом на Камчатке.
Много тысяч лет назад на юге Камчатского полуострова после серии вулканических катастроф образовалась огромная кальдера, которая постепенно заполнилась водой. Так возникло нынешнее Курильское озеро – вулканическая чаша с живописнейшими островами и заливами. В озерной глади отражаются пять действующих вулканов: Камбальный, Кошелевский, Желтовский, Ильинский и Дикий гребень. Со временем в озере и его притоках образовалось самое большое в Евразии, а может и в мире, нерестилище лосося нерки. Лососи поднимаются из Охотского моря по реке Озерная и нерестятся вдоль берегов самого озера, а также в реках и ручьях, в него впадающих. Каждый год к устью Озерной подходят примерно 10 миллионов особей нерки.

Более половины промышляют люди, для этого в устье построены рыбоконсервные заводы. Несколько миллионов ежегодно пропускается на нерест в озеро. Нерка – ключевое звено экосистемы здешних мест. Летом и осенью на нерке пиршествуют бурые медведи. Исключительное обилие пищи обеспечивает здесь существование медвежьей популяции с самой высокой в мире плотностью. За один день, объезжая озеро на лодке, мне удавалось наблюдать до ста медведей, а в устьях речек порой можно видеть до 15 медведей вместе. Зимой на озере собираются до восьмисот краснокнижных белоплечих орланов, они тоже питаются отнерестившейся неркой.
Все это изумительное природное великолепие находится под защитой Южно-Камчатского федерального заказника, который является структурным подразделением Кроноцкого заповедника, где я работаю инспектором охраны природных территорий.

Каждый год я прилетаю на озеро на мыс Травяной — настоящий рай для натуралистов и фотографов. В этом раю живут на кордоне и работают мои коллеги и добрые друзья супруги Василий и Елена Максимовы, причем Василий порой не выбирается в цивилизацию месяцев по десять подряд. В первой половине жизни, до работы в заповеднике, он был мелиоратором и профессиональным охотником, а теперь, чувствуя себя должником перед природой, с азартом ее охраняет от людей. Мне кажется, что общение с медведями для него предпочтительнее, чем с людьми : «Чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся медведи. » Он знает в лицо каждого местного топтыгина, а мохнатые прекрасно распознают его голос и запах любимого табака «Оптима». И для общения ему не обязательно ходить далеко: прямо с крыльца кордона он едва ли не ежедневно добродушно выговаривает мишкам за погрызенные ими водопроводные шланги или перевернутые дрова, а звери без опаски слушают его. Вокруг кордона настоящий медвежий детский сад. Медвежьи семьи состоят из матери и медвежат. Отцы никак не участвуют в выращивании детей и живут уединенными эгоистами. Не все знают, но в заповедниках с высокой плотностью населения медведей, главными врагами медвежат являются их отцы, крупные самцы-каннибалы, которые при случае не прочь разнообразить медвежатиной свое рыбно-ягодное меню. Я сам не раз наблюдал успешную охоту медведей на мылышей своего же вида. Эти самцы обычно держатся подальше от людей. Сообразительные самки, чтобы избежать опасных для малышей встреч с каннибалами, стараются привести своих медвежат поближе к человеку и жилью. Так и прошлым летом, у кордона постоянно держались 3 — 4 семьи с медвежатами. С одной из семей, состоящей из медведицы и двух прошлогодних медвежат, или как их еще называют, лончаков, случилась необычно трогательная история. Максимовы рассказали, что в начале лета недалеко от кордона на берегу озера появился осиротевший медвежонок-сеголетка. Неизвестно, что случилось с его матерью. Малыш был истощен, едва ходил. Бедняга пытался прибиться к медведице с лончаками, но семья отгоняла его.

Когда медведица кормила молоком своих детей, сирота громко кричал, но ни мать, ни сами лончаки не подпускали его к соскам. Вообще-то сотрудники заповедника не раз наблюдали случаи, когда сироты пытались «впроситься» в семью, но никогда это им не удавалось. Легендарный камчатский исследователь медведей, сотрудник Кроноцкого заповедника Виталий Николаенко (погибший от медведя в 2003 году) в своей книге «Камчатский медведь» категорически заявлял: «Семья является закрытым сообществом — нет достоверных данных о приеме медведицей чужих медвежат в дикой природе. Сеголетки, оставшись без матери, обречены на гибель.»

Но Василию Максимову наблюдать и даже заснять на фото и видео чудо: насосавшись вдоволь материнского молока, полуторалетняя родная дочка в благодушном настроении поиграла с уже умирающим малышом-сироткой, словно с мячиком, и обмазала его свежим материнским молоком, которым она обильно облилась при кормлении. После этого малыш сделал очередную попытку подползти к соскам медведицы, которая обнюхала его и позволила пососать молока, а также погреться у теплого бока. С этого момента они стали единой семьей. Первые дни Сиротка не мог ходить и вся семья держалась рядом с ним. Но постепенно дела пошли на поправку, малыш окреп, начал подрастать и следовать за семьей.
На протяжении полутора месяцев еще в предрассветных сумерках, я уходил в устье реки Хакицын — это всего метров восемьсот от кордона и там наблюдал за жизнью трех медвежьих семей, облюбовавших это рыбное место. В первый же день я познакомился с Сироткой и его приемной семьей. Звери пришли со стороны тундры, морды у всех были перемазаны ягодами голубики. Они переплыли реку и улеглись на краю косы, мне удалось снять их на фоне озера и вулкана Ильинская сопка. Разница в размерах между Сироткой и лончаками (с Максимовыми мы прозвали их Сынок и Дочка) была огромной, он казался котенком рядом с крупными овчарками.
Тут же часто рыбачила добродушная медведица с раскормленным медвежонком-сеголетком, мы прозвали его Ванькой. Эти семьи ладили между собой и мирно расходились при встречах. Почти каждый день приходила медведица с четырьмя сеголетками, которые получили прозвище Скинхеды за агрессивность. Они неустанно гонялись за чайками, утками, лисами, пытались наезжать на меня, проверяли и Максимова. Скинхеды цеплялись ко всем проходящим медведям — к маленьким и взрослым, а потом разъяренная мать прибегала на их крики о помощи.

Я был свидетелем, как дружная четверка, встав в каре, без помощи матери вытеснила от устья реки крупную медведицу, причем заводилой был самый маленький медвежонок в семье, сам размером чуть больще валенка.

Я сидел по многу часов подряд на коряге посередине песчаной косы и вскоре медведи начали игнорировать меня, тем более, что фотографы и туристы на этом месте не редкость и звери давно убедились в их безвредности. Мало того, медведицы, уходя на рыбалку, иногда усаживали своих детей рядом со мной, используя меня, усатого няня, для защиты детей от самцов-каннибалов. Моим любимым и беспроблемным подопечным был Ванька. Он всегда мирно сидел на соседней коряге или играл с ней, используя сучья то как турник, то как качалку. А оставаться со Скинхедами я просто боялся, они умело организовывали неприятности, и чаще всего именно мне. Они не раз пытались приблизиться со стороны спины, когда я был увлечен фотосъемкой каких-нибудь событий на косе. Когда я разворачивался и смотрел на них, звереныши сразу отступали за пятнадцатиметровую черту. Они даже ухитрились опрокинуть и втоптать в грязь мою камеру с телеобъективом, стоящую на штативе, когда я со второй камерой отошел чуть в сторону, увлекшись съемкой медвежьей рыбалки.
Но больше всего меня интересовала семья, принявшая Сиротку. Мамаша умела ловить рыбу успешнее других медведиц, и семья не бедствовала. Медведицы сами не кормят своих детей рыбой, и медвежата довольствуются остатками или тем, что удается вырвать из когтей матери. Обычно медведи, поймав лосося, бегут с ним в кусты и оттуда лишь доносится чавканье и хруст рыбьих костей. Мамаша же умела есть рыбу прямо в воде: она садилась на задние лапы, а передними, держа рыбу по-человечьи, подносила ее ко рту. Сынок обычно стоял рядом на задних лапах и ныл, выпрашивая остатки. Ему доставалась выброшенная матерью рыбья голова. Дочка же ниже по течению пыталась выудить из воды упавшие изо рта матери кусочки. Сиротка же был слишком маленьким и в реке его сносило быстрое течение, поэтому он ждал семью на берегу. Зато когда медведица была на берегу, именно Сиротка своим плачем успешнее старших медвежат умел разжалобить мамашу на кормление молоком. Медведица ложилась на спину на песок и дети припадали к соскам. У медведицы несколько пар сосков, но верхние, самые продуктивные, всегда доставалсь лончакам. Малыш же довольствовался нижними, поэтому ему для насыщения требовалось больше времени. Медведица всегда терпеливо ждала, когда он насытится.

Вообще она проводила с ним больше времени, чем с родными детьми, часто с ним осторожно играла. Играла с ним и Дочка, хотя иногда прилагала больше силы, чем надо. Сынок же был просто садистом. Ему нравилось мучить Сиротку и тот всячески избегал его грубых игр. Даже просто проходя мимо, Сынок считал своим семейным долгом ухватить пучек волос на голове малыша и выдернуть их — дошло до того, что начала образовываться лысина. Когда у старших было особо игривое настроение и они пытались превратить малыша в мячик, он залезал от них на вершину ивового куста, на которую тяжелым лончакам забраться не удавалось.

Когда малыш отставал от семьи на переходах, то первой всегда начинала беспокоиться и оглядываться Дочка. Мы с Василием не раз наблюдали, как она бросив мать и брата, возвращалась к уставшему Сиротке и ложилась рядом, а тот к ней трогательно прижимался. Если малыш отказывался плыть за семьей через реку, то к нему всегда переплывала Дочка. Было заметно, что Сиротка сковывает передвижения медвежьей семьи в поисках кормов. Сейчас, в августе, когда полно рыбы, это не критично, а что если матуха решит вести семью за десятки километров в пояс кедровых сланников питаться орехами? Что может произойти с такой семьей во время зимовки в берлоге, которая длится более полугода? Очень часто выживание в суровой природе требует напряжения всех сил и слабый Сиротка снизит шансы всей семьи.

По теории эволюции свехзадачей живых существ является передача именно своих генов последующим поколениям. Усыновление и выкармливание чужих детенышей противоречит этому. Но у нашей медведицы материнский инстинкт оказался сильнее всех других.
Про удивительную медвежью семью рассказал сайт Кроноцкого заповедника. История тронула сердца людей. Сюжеты про Сиротку, отснятые моим братом Димой, показали камчатские и федеральные телеканалы. Всем хотелось счастливого завершения. Но у природы свои законы, порой нам, людям, мало понятные и жестокие.

Вечером 18 августа я, как обычно, сидел на косе на своей коряге. Ситуация была стандартная: рядом бегали по мелководью за рыбой Ванькина мамка и Сироткина мачеха; их дети нежились на вечернем солнце на берегу. Ванька занимался физкультурой на соседней со мной коряге; Сиротка сидел, прижавшись к Дочке, а Сынок спал рядом. Потом по реке пришли два четырех-пятилетних медведя и улеглись на песке неподалеку. Чуть позже Василий привел от кордона группу туристов, и они расположились на вышке через реку от медведей. Затем из кустов вышла мамаша с четверкой Скинхедов и тоже залезла в воду, а Скинхеды уселись группой недалеко от Ваньки, видать, выдумывать, чтобы можно натворить. На небольшом пляже собралось 13 медведей и было заметно, что напряжение нарастает. Две самки: Ванькина мамка и мать Скинхедов погнались за одним лососем и едва не столкнулись. Они встали на задние лапы, ощерелись друг на друга, заревели, но разошлись разволнованные по сторонам. В этот нехороший момент Сиротка решил подойти к своей приемной матери кратчайшим путем, по кромке воды, где к несчастью, навстречу ему из реки выходила перевозбужденная мать Скинхедов. Малыш не попытался уступить ей дорогу и подошел прямо к ее морде. Раздраженная недавним конфликтом медведица схватила его за позвоночник и трепанула. Приемная мать, до которой было всего два шага, бросилась на помощь и укусила за шею нападавшую. Отважные Сынок с Дочкой тоже бросились бросились на помощь матери, разнесся многоголосый звериный рев, полетели брызги воды, песок, шерсть. Тут я поступил крайне непрофессионально как фотограф и как инспектор заповедника. Вместо того, чтобы снимать все это из выгоднейшей позиции, я схватил ружье и бросился к перевозбужденной медвежьей куче, еще надеясь спасти Сиротку. Я выстрелил вверх и все медведи, кроме приемной семьи, разбежались по кустам.

Умирающий Сиротка еще шевелился. Матуха и ее дети ощерились, защищая его уже от меня. Я вернулся к камере, сделал пару снимков прощания семьи с умирающим Сироткой и перебрел через реку к вышке к потрясенным драмой туристам.

Ф. Скотт Фицджеральд
«Сиротка» Мартин-Джонс и Пр-нц У-льский

Апрельским утром по волнам нью-йоркской гавани заскользил пароход «Маджестик». Он фыркнул в сторону буксиров и паромов-черепах, подмигнул яркой новенькой яхте и сердитым паровым свистком приказал убраться с дороги барже со скотом. Затем с шумом, как и всякая дородная леди, занимающая стул, он пришвартовался к собственной пристани и самодовольно объявил, что только что прибыл из Чербурга с заходом в Саутгемптон и доставил партию лучших образцов рода человеческого.

Эти «лучшие образцы» стояли на палубе и по-идиотски махали своим бедным родственникам, стоявшим на пристани и предвкушавшим новые перчатки и другие парижские сувениры. Очень скоро огромный трап соединил «Маджестик» и североамериканский континент, и с корабля стали сгружаться эти самые «лучшие образцы», среди которых обнаружились Глория Свансон, пара агентов по закупкам торгового дома «Лорд и Тейлор», министр финансов Граустарка с предложением погашения долга и один измученный ужасной морской болезнью африканский царек, всю зиму пытавшийся приземлиться на какой-нибудь твердый берег.

Фотографы неистово щелкали затворами, пассажиры потоком спускались на пристань. При появлении носилок с двумя уроженцами Среднего Запада, упившимися вусмерть накануне, послышались приветственные крики.

Пристань постепенно опустела, но даже когда последняя бутылка «бенедиктина» очутилась на берегу, фотографы не оставили свои позиции. Да и ответственный за высадку шкипер всё ещё оставался у подножия трапа, поглядывая на часы и на палубу, словно на борту всё еще оставалась какая-то важная часть груза. Наконец, зеваки на пирсе издали протяжное «А-а-а-а-х!», увидев, как с палубы «Б» стал спускаться последний кортеж. Впереди шли две французские горничные, неся на руках маленьких рыжих собачек, за ними следовал караван носильщиков, двигавшихся на ощупь и почти невидимых за бесчисленными свертками и букетами живых цветов. За ними шла бонна, держа за руку осиротевшее в войну французское дитя с грустными глазами, на пятки им наступал второй капитан, тянувший за собой на поводках трех неврастеничных лаек, явно не желавших никуда перемещаться — как, впрочем, и он.

Пауза. У леера появляется капитан, сэр Говард Джордж Уитчкрафт, а рядом с ним… похоже на ком роскошного черно-бурого лисьего меха!

Ликуйте! После пяти лет странствий по столицам Европы «Сиротка» Мартин-Джонс ступает на родную землю!

Нет, «Сиротка» Мартин-Джонс — это не собачка. Это девушка, прекрасная, как роза — пожав руку капитану сэру Говарду Джорджу Уитчкрафту, она улыбнулась так, словно только что услышала самую свежую на свете остроту. Всякий, кто ещё не покинул пристань, почувствовал, как эта улыбка всколыхнула апрельский воздух, и обернулся, чтобы увидеть это воочию.

Она неторопливо спускалась по трапу. В руках она комкала шляпку — безумно дорогой и невообразимый эксперимент художника, а ветер гавани безуспешно пытался разбросать и взъерошить её короткие, «а-ля арестант», волосы. Выражение её лица заставляло вспомнить о блаженстве свадебного утра, однако вставленный в голубой, как у младенца, глаз экстравагантный монокль несколько смазывал впечатление. Через каждые несколько шагов монокль выпадал от взмаха её длинных ресниц, она весело смеялась, всем своим видом показывая, как ей всё это надоело, и вставляла надменное стекло в другой глаз.

Хоп! Сто пять фунтов её веса оказались на причале, и тот, казалось, дрогнул и прогнулся, сраженный её красотой. Несколько носильщиков грохнулись в обморок. Большая сентиментальная акула, всю дорогу не отстававшая от корабля, в отчаянии выпрыгнула из воды, чтобы увидеть её в последний раз, и с разбитым сердцем скрылась в морской пучине. «Сиротка» Мартин-Джонс вернулась домой.

Её не встречали члены семьи — по той простой причине, что она была единственным живым её членом. В 1913 её родители одновременно покинули этот мир, уйдя на дно вместе с «Титаником», так что всё семейное состояние Мартин-Джонсов в размере семидесяти пяти миллионов долларов перешло к маленькой наследнице в тот день, когда ей исполнилось десять лет. Сущее безобразие, скажет обыватель.

«Сиротку» Мартин-Джонс (её настоящее имя было давно забыто) фотографировали со всех сторон. Монокль продолжал выпадать, она продолжала одновременно смеяться, зевать и вставлять его на место, поэтому все изображения получились нерезкими — если не считать киносъемки. Зато на все фото попал встречавший её на пирсе взволнованный молодой красавец, в глазах которого горел отчаянный огонь любви. Его звали Джон М. Честнут, он уже успел написать историю своего успеха для журнала «Америкэн мэгэзин» и был безнадежно влюблен в Сиротку с тех самых пор, когда она, словно морская волна, стала слушаться лишь зова летних лун.

Сиротка соизволила его заметить лишь в тот момент, когда они уже почти покинули причал, но смотрела она на него так, будто видела впервые в жизни.

— Сиротка, — начал он, — Сиротка…

— Джон М. Честнут? — осведомилась она, окинув его заинтересованным взглядом.

— Ну конечно! — сердито воскликнул он. — Делаешь вид, что не узнала? И, наверное, это не ты мне писала, чтобы я тебя здесь встретил?

Она рассмеялась. За её спиной возник предупредительный шофер, она сбросила манто и осталась в ярком пестром клетчатом платье с голубыми и серыми квадратами. Она встряхнулась, как промокшая птичка.

— Мне ещё такую кучу барахла надо декларировать … — рассеяно заметила она.

— Да-да, — с беспокойством сказал Честнут, — но сначала я должен тебе сказать, Сиротка, что я ни на минуту не переставал тебя любить!

Она издала стон.

— Прошу тебя! На корабле было несколько молодых американцев. Этот предмет разговора мне слегка приелся.

— Боже мой! — воскликнул Честнут, — ты считаешь, что моя любовь — то же самое, что и те признания, которые ты выслушивала на корабле?

Он повысил голос, и стоявшие ближе повернули головы, прислушиваясь.

— Т-с-с! — одернула она его, — мы не на сцене. Если хочешь, чтобы я хотя бы обращала на тебя внимание, умерь свой пыл.

Но голос уже не слушался Джона М. Честнута.

— Ты хочешь сказать, — задрожал он на высокой ноте, — что забыла, что сказала на этом же самом причале ровно пять лет назад — во вторник?

За разыгрывавшейся на причале сценой теперь наблюдала добрая половина пассажиров корабля; некоторые даже покинули здание таможни, чтобы лучше видеть.

— Джон, — её недовольство нарастало, — если ты ещё раз повысишь голос, я сделаю так, что у тебя появится отличная возможность остыть. Я остановлюсь в «Ритце». Приходи сегодня вечером.

— Но послушай, Сиротка! — упрямо продолжал он охрипшим голосом. — Послушай! Пять лет назад…

И тут зрителям на причале довелось увидеть любопытное зрелище. Юная леди в клетчатом платье с голубыми и серыми квадратами проворно шагнула вперед и коснулась руками взволнованного молодого человека, стоявшего рядом с ней. Молодой человек, не глядя, попятился назад, его нога попала в пустоту и он плавно грохнулся вниз с тридцатифутового причала, не без грации перевернулся в воздухе и шлёпнулся прямо в воды Гудзона.

Раздались испуганные крики, все бросились к краю причала, но юноша тотчас же вынырнул из воды. Затем он поплыл — увидев это, юная леди, ставшая, по всей видимости, виновницей происшествия, перегнулась через ограждение и крикнула в сложенные рупором руки:

— Я буду у себя в половине пятого!

Весело взмахнув на прощание рукой и не дожидаясь ответного жеста от водоплавающего джентльмена, она поправила свой монокль, бросила надменный взгляд на собравшуюся толпу и, не торопясь, удалилась со сцены.

Пять собачек, три горничные и французское дитя были размещены в самом большом номере отеля «Ритц», и Сиротка лениво погрузилась в горячую ванну, благоухавшую травами, где и провела почти час. После этого она приняла важных посетителей — массажиста, маникюршу и, наконец, парикмахера из Парижа, подравнявшего её волосы до длины, подобающей парижскому арестанту. В четыре часа прибыл Джон Честнут и обнаружил, что в холле уже толпится полдюжины адвокатов и банкиров, ответственных за управление финансовыми активами Мартин-Джонсов. Они толпились там с половины второго и к этому времени уже находились в состоянии заметного беспокойства.

После того, как одна из горничных подвергла его тщательному осмотру — возможно, чтобы убедиться, что он уже полностью высох — Джона немедленно провели туда, где находилась мадемуазель. Мадемуазель находилась в спальне и полулежала на шезлонге среди двух дюжин шелковых подушек, прибывших вместе с ней из-за океана. Джон вошел в комнату, держась слегка натянуто, и поприветствовал её церемонным поклоном.

— Выглядишь получше, — сказала она, поднявшись с подушек и внимательно его оглядев. — У тебя даже румянец появился!

Он холодно поблагодарил её за комплимент.

— Тебе надо плавать каждое утро, — а затем, как бы между делом, добавила: — пожалуй, завтра уеду обратно в Париж!

У Джона Честнута отвисла челюсть.

— Я же тебе писала, что в любом случае собираюсь провести тут не больше недели, — добавила она.

— А что мне здесь делать? В Нью-Йорке ведь нет ни одного по-настоящему интересного человека.

— Но послушай, Сиротка, дай мне шанс! Останься хотя бы дней на десять, узнаешь меня получше, а?

— Узнаешь тебя? — Её тон подразумевал, что он был для неё давно прочитанной книгой. — Мне нужен человек, способный на красивый жест!

— Ты что, желаешь, чтобы я выражал себя исключительно пантомимой?

Сиротка испустила недовольный вздох.

— Я хочу сказать, что у тебя нет никакой фантазии, — терпеливо объяснила она. — У американцев полностью отсутствует воображение! Париж — вот единственный крупный город, где цивилизованная женщина может дышать свободно.

— Ты больше ничего ко мне чувствуешь?

— Если бы это было так, я вряд ли стала бы пересекать океан, чтобы увидеться с тобой. Но едва я увидела американца на корабле, как тут же поняла, что не смогла бы за такого выйти замуж. Я просто возненавижу тебя, Джон, и единственным результатом этой истории станет твоё разбитое сердце — но удовольствие от всего этого получу только я.

Она стала зарываться в подушки и, в конце концов, практически в них утонула.

— Потеряла монокль, — пояснила она.

После тщетных поисков в шелковых глубинах обнаружилось, что прозрачное стеклышко свесилось за спину на шнурке.

— Как бы я хотела влюбиться! — продолжила она, опять украсив моноклем свое детское личико. — В прошлом году, весной, я чуть не сбежала из Сорренто с одним индийским раджей, но он был слегка неотесан, и к тому же я не нашла общий язык с одной из других его жён…

— Перестань нести чушь! — воскликнул Джон, пряча лицо в ладони.

— Ну, я же не вышла за него, — возразила она. — Но, как бы это объяснить — у него было, что предложить! Он был третьим богатейшим подданным британской короны. И, кстати — ты богат?

— Нет, если сравнивать с тобой.

— Ну, вот. И что можешь предложить мне ты?

— Любовь? — она снова скрылась в подушках. — Послушай, Джон. Жизнь для меня — череда сверкающих базаров, и перед каждой лавкой стоит купец, потирает ручки и приговаривает: «Милости просим! Лучший товар в мире!» И я захожу, и в моем кошельке звенят красота, деньги и молодость — всё, что нужно для покупки. «Что у вас тут хорошего?» спрашиваю я, а он потирает ручки и говорит: «Мадемуазель, как раз сегодня у нас есть для вас прекра-а-а-снейшая любовь!» Иногда у него даже нет её на складе, но он за ней посылает, когда видит, сколько я готова за неё выложить. Да, я никогда не ухожу от него без любви — а он не получает взамен ничего. Вот так я беру своё!

Джон Честнут в отчаянии встал и сделал шаг к окну.

— Не выбрасывайся! — сразу же воскликнула Сиротка.

— Ладно, — вниз, на Мэдисон-авеню, полетел окурок.

— Дело не в тебе, — сказала она, уже помягче. — Пусть ты скучный и неинтересный, ты нравишься мне больше, чем я в состоянии выразить. Но жизнь здесь так монотонна. Никогда ничего не происходит!

— Много чего происходит, — возразил он. — Да пожалуйста: только за сегодня произошло головоломное убийство в Хобокене и самоубийство сенатора в Мэйне; в Конгрессе рассматривали законопроект о поголовной стерилизации агностиков…

— Юмор меня не интересует, — возразила она, — но у меня имеется древняя, как мир, тяга к романтике. Представляешь, Джон, месяц назад я обедала за одним столом с людьми, которые, подбросив монету, разыграли княжество Шварцберг-Райнминстер! В Париже я познакомилась с одним человеком, по имени Блутчдак, который устроил настоящую войну и планирует через год устроить ещё одну!

— Ну что ж, тогда для разнообразия давай сегодня куда-нибудь сходим, — упрямо продолжал он.

— Куда же? — презрительно осведомилась Сиротка. — Думаешь, у меня всё ещё дух захватывает от похода в ночной клуб с бутылкой приторной шипучки? Я давно уже предпочитаю свои собственные воздушные замки!

— Я отведу тебя в самое захватывающее место в городе.

— А что там будет? Ты должен сказать мне, что там будет!

Джон Честнут внезапно глубоко вздохнул и осторожно огляделся, словно опасаясь, что их могут услышать.

— Ну, говоря начистоту, — тихо сказал он, и в голосе его послышалась тревога, — если всё откроется, со мной может случиться нечто ужасное.

Она тут же выпрямилась, и подушки попадали с неё, как листья.

— Ты намекаешь, что с тобой произошла какая-то темная история? — воскликнула она, рассмеявшись. — Ни за что не поверю! Нет, Джон, все твои радости жизни проистекают от медленного движения в одном направлении по проторенной дороге — лишь вперед и вперед.

Слова, срывавшиеся с её губ, похожих на миниатюрную надменную розу, вонзались в него, словно шипы. Джон взял со стула шляпу, пальто и трость.

— Последний раз спрашиваю: пойдешь ты сегодня со мной смотреть то, что покажут?

— Что смотреть? На кого смотреть? Неужели в этой стране есть на что посмотреть?

— Можно посмотреть на принца Уэльского, — произнес он будничным тоном.

— Что? — Она выпрыгнула из шезлонга. — Он в Нью-Йорке?

— Будет сегодня вечером. Хочешь на него посмотреть?

— Хочу ли я? Я ведь никогда его не видела! Всюду, где он бывал, я появлялась позже. Я готова отдать год жизни, чтобы провести рядом с ним хотя бы час! — её голос дрожал от волнения.

— Он ездил в Канаду. Сюда он приедет инкогнито, посмотреть боксерский матч. Так получилось, что я знаю, куда он собирается сегодня вечером.

Сиротка издала короткий экстатический вопль:

— Доминик! Луиза! Жермен!

Прибежали три девушки. Комната неожиданно заиграла лучами беспорядочного ослепительного света.

— Доминик, машину! — по-французски крикнула Сиротка. — Луиза, мое золотистое платье и туфли с золотыми каблуками! Крупный жемчуг тоже — весь жемчуг, и большой алмаз, и чулки с сапфировыми стрелками. Жермен! Сейчас же пошли в парикмахерскую, пусть срочно высылают мастера. Приготовить ванну — как можно холоднее, с миндальным маслом! Доминик — молнией к Тиффани, пока они не закрылись. Купишь там брошь, кулон, тиару — что угодно, не важно, лишь бы с гербом дома Виндзоров.

Сама она уже расстегивала пуговицы платья — и когда Джон быстро развернулся, чтобы выйти, ткань начала сползать вниз с её плеч.

— Орхидеи! — крикнула она ему вслед, — найди мне орхидеи, ради всего святого! Четыре дюжины, мне нужно выбрать!

Горничные, как испуганные птички, уже порхали туда и сюда по комнате. — Духи, Луиза, открой чемоданчик, где духи — и мои розовые соболя, и мои алмазные подвязки, и прованское масло для рук! Скорее всё неси сюда! И это тоже — и это — ах, да, и это!

Дальше оставаться было бы уже нескромно, и Джон Честнут вышел из номера. Шестеро управляющих, пребывавших в состояниях утомления, апатии, выхода в отставку и отчаяния разной степени, всё ещё захламляли холл.

— Джентльмены, — объявил Джон Честнут, — боюсь, что мисс Мартин-Джонс слишком устала в дороге и не сможет принять вас сегодня.

— Это место почему-то решили назвать «Дырка в небесах».

Сиротка осмотрелась. Они находились в ресторане на крыше здания, ничем не отделенные от апрельской ночи. Над головой холодно подмигивали настоящие звезды, а на погруженном во мрак западе виднелся кусочек ледяной луны. Но там, где стояли они, было тепло, как июньской ночью, и пары, сидевшие за столиками или танцевавшие на матовом стеклянном полу, не обращали внимания на неприветливое небо.

— Отчего здесь так тепло? — шепотом спросила она по пути к столику.

— Какое-то новое изобретение. Тёплый воздух задерживается и не поднимается в небо. Не знаю, как эта штука устроена, но слышал, что здесь открыто всегда, даже среди зимы…

— Где же принц Уэльский? — взволнованно спросила она.

— Ещё не прибыл. Должен быть примерно через полчаса.

Она глубоко вздохнула.

— Волнуюсь в первый раз за последние четыре года!

Четыре года — на год меньше, чем он любил её. Ему хотелось знать, была ли она столь же очаровательна, как и сейчас, под этим янтарным светом и этим темным небом, когда ей было шестнадцать и она была очаровательной сумасбродной девчонкой, просиживающей ночи напролет в ресторанах с офицерами, которым назавтра надлежало отправляться под Брест — слишком рано утратила она романтические иллюзии в давно прошедшие, невеселые и горькие, дни войны. Он вся — начиная с горящих глаз и заканчивая миниатюрными каблучками туфель, украшенных полосками из настоящего золота и серебра — была похожа на один из тех чудесных кораблей, которые каким-то образом попадают внутрь бутылки. Она была исполнена так тщательно и тонко, словно искусный мастер потратил на её создание половину жизни. Джону Честнуту хотелось взять её в руки, покрутить так и сяк, изучить кончик туфли, или мочку уха, или веко, приглядеться поближе к волшебной материи, из которой были созданы её ресницы.

— Кто это? — она внезапно указала на красивого латиноамериканца, сидевшего за столиком напротив.

— Это Родриго Минерлино, звезда кино и рекламы кремов для лица. Он, возможно, даже будет танцевать — но позже.

Сиротка неожиданно осознала, что слышит звуки скрипок и барабанов, хотя музыка, казалось, доносилась откуда-то издалека — казалось, её приносил свежий ночной воздух и бросал прямо на пол с дремотной отрешенностью.

— Оркестр на соседней крыше, — объяснил Джон. — Новинка сезона… Смотри, представление начинается!

Из скрытого входа в круге резкого варварского света неожиданно появилась тонкая, как тростинка, юная негритянка, музыка перешла в надрывный минор, и она начала петь ритмичную печальную песню. Стебель её тела неожиданно переломился, а девушка начала медленный нескончаемый танец, без всякого развития и без надежды, словно крах жестокой несбыточной мечты. Папы Джека больше нет, выкрикивала она снова и снова с истерической монотонностью, отчаянно и непримиримо. Одна за другой громкие трубы пытались вырвать её из мерного ритма безумия, но она слушала лишь глухой грохот барабанов, который удерживал её в каком-то затерянном месте вне времени, посреди тысяч забытых лет. Когда замолкла даже флейта-пикколо, она снова вытянулась в одну тонкую коричневую линию, издала ещё один резкий, ужасающе-громкий стон и растворилась во внезапно опустившейся темноте.

— Она очень известна в Нью-Йорке, — пояснил Джон, когда снова зажегся янтарный свет. — Следующим выступает Шейк Б. Смит, этот парень комик — в основном, глупая болтовня…

Он умолк. Как только потушили свет для второго номера, Сиротка громко вдохнула и взволнованно подалась вперед на стуле. Джон увидел, что её взгляд, как у гончей, неподвижно остановился на группе людей, появившихся из бокового входа и рассаживавшихся за столиком в полутьме.

Столик скрывался за пальмами, и Сиротка поначалу видела лишь три плохо освещенные фигуры. Затем она разглядела четвертого, который уселся, скрывшись за тремя остальными — бледный овал лица, обрамленный сверху мерцающими темно-русыми волосами.

— Смотри скорей! — воскликнул Джон. — Вот и его величество!

Её дыхания было совсем не слышно. Она едва ли сознавала, что комик теперь стоит в отблесках белого света в танцевальном зале, что он уже некоторое время что-то говорит, а в воздухе слышатся раскаты смеха. Она была заворожена, её взгляд оставался неподвижным. Она увидела, как один из компании наклонился и что-то прошептал другому, и как сверкнуло пламя спички, и засиял на заднем плане яркий огонек сигареты. Сколько времени она провела неподвижно, она и сама не знала. Затем ей показалось, что с её глазами что-то произошло — всё стало белым, нестерпимо ярким, она резко развернулась и обнаружила, что находится прямо в круге падавшего сверху света яркого софита. Она осознала, что это к ней обращены чьи-то слова, и что вокруг начинают плескаться волны смеха — свет ослеплял её, и она инстинктивно попыталась встать со стула.

— Сиди! — прошептал Джон, сидевший напротив. — Для этого номера он всегда выбирает кого-нибудь из публики.

И тут она поняла — это был комик Шейк Б. Смит. Он разговаривал с ней, он спорил с ней — о чем-то, что казалось чрезвычайно смешным всем остальным, а ей самой казалось чередой отрывистых неразборчивых звуков. Ощутив шок от внезапно направленного на неё света, она сначала чисто рефлекторно постаралась сохранить на лице спокойствие, а теперь вот улыбнулась. Такая реакция была вызвана её редкостным самообладанием. Эта улыбка была абсолютно бесстрастной, как будто она не заметила ни света, ни попытки подшутить над её очарованием — всего лишь веселое изумление от того, что какой-то бесконечно далекий персонаж пытался острить, хотя его остроты могли бы с таким же успехом попытаться достичь луны. Она больше не была «леди» — маска леди в такой ситуации показалась бы грубой, жалкой, или смешной; Сиротка всем своим видом демонстрировала, что полностью отдает себе отчет в своей недоступной красоте, и спокойно сидела во всём своем великолепии, пока комик не почувствовал своё абсолютное одиночество на сцене. По его сигналу софит внезапно потух. Момент был упущен.

Момент был упущен, комик покинул танцевальный зал и снова послышалась далекая музыка. Джон склонился к ней.

— Прости, я и не предполагал… Но тут ничего нельзя было поделать! Ты держалась просто великолепно.

Вежливо рассмеявшись, она показала, что инцидент исчерпан — затем вздрогнула, потому что за столиком на другой стороне теперь сидели только двое.

— Он ушел! — тут же расстроилась она.

— Не волнуйся, он вернется! Он должен вести себя как можно осторожней, сама понимаешь — так что, скорее всего, он с одним из своих спутников ждет снаружи, пока опять погасят свет.

— А зачем ему прятаться?

— Никто даже не предполагает, что он в Нью-Йорке. Он здесь находится под чужим именем.

Свет снова погас, и практически тут же из темноты возник высокий мужчина и приблизился к их столику.

— Позвольте представиться, — скороговоркой произнес он, обращаясь к Джону надменным британским тоном. — Лорд Чарльз Эсте, из свиты барона Марчбанкса, — он пристально посмотрел в глаза Джону, чтобы убедиться, что тот оценил значительность имени.

— Это должно остаться между нами — надеюсь, вы меня понимаете?

Сиротка на ощупь нашла на столе своё нетронутое шампанское и одним залпом выпила весь бокал.

— Барон Марчбанкс имеет честь пригласить вашу спутницу присоединиться к его компании хотя бы ненадолго, до окончания номера.

Мужчины взглянули на Сиротку. Повисла недолгая пауза.

— Хорошо, — сказала она и бросила вопросительный взгляд на Джона. Он снова кивнул. Она встала и с сильно бьющимся сердцем пошла, огибая столики, вперед, на другой конец зала; затем её стройная фигура в мерцающем золотом платье растворилась в полутьме за столиком.

Номер подходил к концу, а Джон Честнут сидел в одиночестве за своим столиком, помешивая случайные пузырьки в бокале шампанского. За секунду до того, как вновь зажегся свет, послышалось резкое шуршание золотой ткани и Сиротка, раскрасневшаяся и учащенно дышащая, опустилась на свой стул. Её глаза блестели от слез.

Джон задумчиво посмотрел на неё.

— Ну, как пообщались?

— Он не очень разговорчив.

— Он хоть что-нибудь сказал?

Её рука дрожала, когда она взялась за бокал с шампанским.

— Он просто смотрел на меня, пока было темно. Произнес несколько вежливых банальностей. Он совсем как на картинках, только выглядит пресыщенным и усталым. Он даже не спросил, как меня зовут.

— Он уезжает из Нью-Йорка сегодня?

— Через полчаса. На улице его и его спутников ждет автомобиль — они собираются пересечь границу еще до рассвета.

— Он и тебе показался… обворожительным?

Она задумалась и медленно кивнула головой.

— Да, все так говорят, — хмуро согласился Джон. — Они ждут, что ты вернешься?

— Я не знаю, — она неуверенно посмотрела на другой конец зала, но знаменитость опять куда-то удалилась из-за столика. Она отвела взгляд, а к их столику уже спешил совершенно незнакомый молодой человек, который мгновение назад чуть замешкался в дверях. Он был смертельно бледен, в неопрятном и неподобающем месту деловом костюме; приблизившись, он положил дрожащую руку на плечо Джону Честнуту.

— Монти! — воскликнул Джон, вздрогнув от неожиданности и разлив шампанское. — В чем дело? Что случилось?

— Они вышли на след! — произнес молодой человек дрожащим шепотом. Он огляделся. — Надо переговорить с вами наедине.

Джон Честнут вскочил на ноги, и Сиротка заметила, что его лицо стало белым, как салфетка, которую он держал в руке. Он извинился, и они отошли к стоявшему невдалеке свободному столику. Сиротка с любопытством посмотрела им вслед, а затем возобновила пристальное наблюдение за столиком на другом конце зала. Попросят ли её вернуться? Принц встал, поклонился и ушел. Возможно, она должна была дождаться его возвращения, но, несмотря на не совсем ещё унявшуюся дрожь, она вновь ощущала себя «Сироткой» Мартин-Джонс. Её любопытство было удовлетворено — следующий шаг должен был сделать он. Ей хотелось знать наверняка, на самом ли деле она ощутила присущий ему шарм — а особенно ей было интересно, произвела ли она на него впечатление?

Бледная личность по имени Монти куда-то скрылась, а Джон вернулся за столик. Сиротка изумилась, обнаружив, что с ним произошла ужасная перемена. Он, словно пьяный, рухнул на стул.

— Джон! Что случилось?

Вместо ответа он потянулся к бутылке шампанского, но пальцы его так дрожали, что часть вина мокрым желтым пятном растеклась на столе у ножки бокала.

— Сиротка, — медленно произнес он, — я — конченый человек!

— Я — конченый человек, говорю же тебе, — он выдавил из себя улыбку. — Час назад выписан ордер на мой арест.

— Что ты сделал? — испуганно спросила она. — За что тебя хотят арестовать?

Свет снова погас, начался следующий номер, и Джон неожиданно рухнул на стол.

— Что ты сделал? — повторила она с нехорошим предчувствием. Она нагнулась вперед — его было еле слышно.

— Убийство? — она почувствовала, как у неё по телу пробежала ледяная судорога.

Он кивнул. Она схватила его за руки и встряхнула, как встряхивают надеваемое пальто. Его глаза чуть не вылетели из орбит.

— Это правда? У них есть доказательства?

Он, шатаясь, кивнул.

— Тогда тебе нужно немедленно бежать из страны! Ты понял, Джон? Ты должен бежать немедленно, пока они не нашли тебя прямо здесь!

В диком испуге он стрельнул глазами по направлению к выходу.

— О, Господи! — воскликнула Сиротка, — да что же ты стоишь столбом? — её отчаянно метавшийся по залу взгляд неожиданно замер. Она глубоко вздохнула, чуть помедлила, а затем яростно зашептала ему в ухо.

— Если я всё устрою, ты готов сейчас же уехать в Канаду?

— Я всё устрою — только хоть чуть-чуть соберись! Это я, Сиротка, ты меня слышишь, Джон? Я хочу, чтобы ты сидел тут и не двигался, пока я не вернусь!

Через минуту под покровом темноты она пересекла зал.

— Барон Марчбанкс! — тихо прошептала она, остановившись прямо за его стулом.

Он жестом пригласил её сесть.

— В вашей машине найдется место для двух пассажиров?

Один из спутников принца резко обернулся.

— В машине его сиятельства мест нет, — коротко ответил он.

— Это очень важно, — её голос дрожал.

— Ну, — принц заколебался, — даже не знаю…

Лорд Чарльз Эсте поймал взгляд принца и покачал головой.

— Не думаю, что это разумно. Мы и так сильно рискуем, нарушив приказания. Не забывайте, нам не нужны осложнения.

— Но разве это осложнение? — возразил он.

Эсте развернулся и посмотрел на Сиротку.

— Почему вы просите?

— Ну, — она вдруг покраснела, — нам надо бежать; мы хотим пожениться!

— Отлично! — воскликнул он. — Это всё объясняет. Эсте чересчур подозрителен! Считайте, вы его переубедили. Мы вот-вот уезжаем, сколько у нас времени?

Эсте посмотрел на часы.

Сиротка бросилась обратно. Она хотела, чтобы все покинули ресторан, пока не включили свет.

— Скорей! — крикнула она в ухо Джону. — Мы едем за границу — с Принцем Уэльским. Утром ты будешь в безопасности.

Он изумленно посмотрел на неё снизу вверх. Она торопливо уплатила по счету, схватила Джона за руку и, стараясь не привлекать внимания, повела к другому столику, где кратко представила его присутствовавшим. Принц поприветствовал его, пожав ему руку, спутники принца ограничились легкими поклонами, почти не скрывая своего неудовольствия.

— Нам пора, — сказал Эсте, с нетерпением поглядывая на часы.

Все встали, и неожиданно у всех одновременно вырвалось восклицание — в дверях показались двое полицейских и рыжий в штатском.

— Выходим, — выдохнул Эсте, толкая всех к боковому выходу. — Кажется, тут намечается какая-то заварушка, — он выругался, потому что ещё два синих мундира перекрыли второй выход. Не зная, что делать дальше, все остановились. Человек в штатском стал внимательно оглядывать сидящих за столами.

Эсте бросил резкий взгляд на Сиротку, затем на Джона, которые спрятались за пальмами.

— Это что, ваши таможенники? — спросил Эсте.

— Нет, — прошептала Сиротка. — Хуже. Сейчас начнутся неприятности. Мы можем выйти через тот выход?

Принц, явно разгневавшись, опять сел на стул.

— Ребята, сообщите, когда будете готовы выходить, — он улыбнулся Сиротке. — Подумать только, мы все сейчас попадем в переделку из-за ваших прекрасных глаз!

Внезапно зажегся свет. Человек в штатском проворно выскочил на середину танцевального зала.

— Не пытайтесь покинуть помещение! — крикнул он. — Эй, вы, за пальмой, сядьте на места! Джон М. Честнут здесь?

Сиротка не смогла сдержаться и вскрикнула.

— Внимание! — крикнул детектив полицейским, стоявшим за ним. — Не спускать глаз с той веселой компании, вон там. Руки вверх, господа!

— Боже мой! — прошептал Эсте, — надо быстро отсюда выбираться! — Он повернулся к принцу. — Нельзя этого допустить, Тед. Тебя ни в коем случае не должны здесь увидеть. Я отвлеку их внимание, а ты спускайся вниз к машине.

Он сделал шаг по направлению к боковому выходу.

— Эй, там, руки вверх! — крикнул человек в штатском. — Я не шучу! Кто из вас Честнут?

— Вы сумасшедший! — крикнул Эсте. — Мы британские подданные. Мы не позволим втянуть нас в грязные провокации!

Послышался женский крик, началось общее движение по направлению к лифту, резко прекратившееся под дулами двух автоматических пистолетов. Девушка рядом с Сироткой упала в обморок и свалилась на пол, и в тот же момент послышалась музыка с соседней крыши.

— Прекратите музыку! — взревел человек в штатском. — И надеть «браслеты» на всю компанию — живо!

Двое полицейских стали приближаться к их группе; в тот же миг Эсте и остальные спутники принца вытащили револьверы и, как можно плотнее закрывая принца, стали двигаться к стене зала. Прозвучал выстрел, затем ещё один, послышались звуки падающего серебра и бьющегося фарфора — посетители стали быстро прятаться, опрокидывая столики.

Началась общая паника. Последовало один за другим три выстрела, затем началась беспорядочная пальба. Сиротка видела, как Эсте хладнокровно выстрелил по восьми горящим светильникам, и воздух наполнился густым серым дымом. Как нелепый аккомпанемент к звукам выстрелов и криков, не прекращаясь, шумел далекий джаз.

И вдруг все неожиданно кончилось. Над крышей прозвучал резкий свисток, и сквозь дым Сиротка увидела, как Джон Честнут с поднятыми руками направляется к человеку в штатском. Послышался последний истерический крик, холодный треск фарфора, когда кто-то случайно наступил на кучу тарелок, и над крышей повисла тяжелая тишина — даже оркестр, кажется, умолк.

— Все кончено! — громкий голос Джона Честнута прозвенел в ночном воздухе. — Вечеринка окончена. Желающие могут расходиться по домам!

Тишина продолжалась — Сиротка знала, что это была благоговейная тишина — груз вины свел Джона Честнута с ума.

— Все отлично сыграли! — крикнул он. — Благодарю всех и каждого. Если остались еще не перевернутые столики, занимайте — шампанское будут подавать, пока все не разойдутся.

Сиротке показалось, что крыша и звезды над ней вдруг стали всё быстрее и быстрее кружиться. Она увидела, как Джон и детектив сердечно пожали друг другу руки, а затем детектив широко улыбнулся и засунул пистолет в карман. Снова послышалась музыка, и упавшая было в обморок девушка вдруг обнаружилась танцующей в углу с лордом Чарльзом Эсте. Джон бегал туда и сюда, хлопая всех по плечам, смеясь и пожимая руки. Затем он направился к ней, свежий и невинный, как дитя.

— Не правда ли, получилось великолепно? — воскликнул он.

Сиротка почувствовала, как к ней подкрадывается слабость. Она протянула руку назад и нащупала стул.

— Что здесь произошло? — ничего не понимая, воскликнула она. — Ущипните меня — это сон?

— Конечно, нет! Это самая настоящая явь. Я всё это придумал, Сиротка, разве ты не поняла? Я всё это придумал для тебя. И всё организовал. Единственная прозвучавшая за вечер правда — это моё имя!

Она неожиданно рухнула ему на грудь, хватаясь за лацканы пиджака, и упала бы на пол, если бы он вовремя её не подхватил.

— Шампанского, быстрее! — крикнул он, а затем прикрикнул на Принца Уэльского, стоявшего поблизости: — Эй, ты! Распорядись, чтобы подали мою машину, живее! Мисс Мартин-Джонс переволновалась и упала в обморок.

Небоскреб разлаписто вздымался тридцатью рядами окон, затем вытягивался, напоминая ровный кусок сахара, блестящий и белый. Затем шла еще сотня футов изящного шпиля, сужавшегося в ровную продолговатую башню, упиравшуюся в небеса, словно тонкая игла. В высоком окне на самом верхнем этаже стояла Сиротка Мартин-Джонс, вдыхая свежий ветер и глядя с высоты на город.

— Мистер Честнут просит вас пройти прямо в его личный кабинет!

Её изящные ножки послушно двинулись по ковру в просторное помещение, из которого открывался вид на гавань и открытое море.

Джон Честнут сидел за столом, поджидая её, и Сиротка подошла к нему и обняла его за плечи.

— Это правда ты сам? — с беспокойством спросила она. — Честно?

— Ты написала мне лишь за неделю до приезда, — будто оправдываясь, сказал он, — и я просто не успел устроить для тебя революцию!

— Это всё было только ради меня? — спросила она. — Всё это безумное восхитительное представление — просто ради меня?

— Безумное? — он задумался. — Ну, не совсем, хотя началось действительно именно так. В последнюю минуту я пригласил владельца одного ночного клуба, и пока ты сидела за соседним столиком, я продал ему свою идею.

Он посмотрел на часы.

— Ещё одно небольшое дело, и я буду свободен до обеда. Как раз успеем пожениться, — Он снял трубку телефона. — Это Джексон? … Отправьте телеграмму, в три адреса: Париж, Берлин, Будапешт. Пусть тех лже-герцогов, которые разыгрывали в монетку Шварцберг-Райнминстер, выдворят за границу, в Польшу. Если голландцы не отреагируют, снизьте обменный курс на точка три нуля два. И еще: этот идиот Блутчдак опять пытается устроить войну на Балканах. Посадите его на первый же корабль до Нью-Йорка или выдайте его Греции, пусть его там посадят.

Он положил трубку и, рассмеявшись, повернулся к изумленной космополитке.

— Следующая остановка — мэрия. Затем, если хочешь, поедем в Париж.

— Джон, — твердо спросила она, — кто был Принцем Уэльским?

Он молчал, пока они не вошли в лифт и не спикировали на двадцать этажей ниже. Затем наклонился и похлопал лифтера по плечу.

— Не так быстро, Седрик. Дама не привыкла к падениям с высоты.

Лифтер обернулся и улыбнулся. Его лицо было бледным и овальным, в обрамлении тёмно-русых волос. Сиротка вспыхнула, как огонь.

— Седрик родом из Уэссекса, — объяснил Джон. — Сходство — и это еще слабо сказано! — изумительное. Принцы не всегда ведут себя благоразумно… Я подозреваю, что Седрик пусть и не совсем законный, но всё же «Вельф».

Сиротка сняла золотой монокль с шеи и набросила ленту на голову Седрика.

— Благодарю вас за то, — сказала она, — что во второй раз в жизни мне довелось испытать настоящий трепет!

Джон Честнут, как купец, стал потирать руки.

— Милости просим, леди! — воззвал он к ней. — Лучший товар в городе!

— А что у вас тут хорошего?

— Мадемуазель, как раз сегодня у нас есть для вас прекра-а-а-снейшая любовь!

— Заверните, мистер Купец! — воскликнула Сиротка Мартин-Джонс. — Похоже, это выгодная сделка!

Комментарий Ф. Скотта Фицджеральда о создании этого рассказа
(из книги «Эти рассказы вышли на рынок», редактор Вернон Макензи, Нью-Йорк, 1935)

«“Сиротка” Мартин Джонс и Пр-нц У-льский»: был поражен личностью одной девушки, только что вернувшейся из Европы и ненавидевшей Америку. Ну и сплетни о Принце Уэльском. Все придумано.

Оригинальный текст: Rags Martin-Jones And The Pr-nce Of W-les, by F. Scott Fitzgerald.

Перевод на русский язык © Антон Руднев, 2009, 2013.

Сиротка (2)

У одного богатого оленевода была жена и маленькая дочь. Захотел муж жениться второй раз. Стал несправедлив к жене, стал обижать ее.

Взяла женщина дочь и ушла в тундру. Идет она, идет и видит ¦- стоит одинокая яранга. Зашла женщина в ярангу, а в ней — полог из новых шкур, да и вся-то яранга новая. Стала женщина ждать хозяев, наварила мяса, чаю, а хозяев все нет и нет. Так женщина ждала день-два, а потом и ждать перестала.

Жила в этой яранге много лет. Дочь ее выросла большая. Захворала женщина, говорит дочери: — Дорогая, живи долго, долго! — и умерла. Осталась девушка одна. Скучно ей стало в своей яранге. Забралась она на самую высокую сопку и увидела, что по другую сторону стоит еще одна яранга. И стала девушка ходить на сопку каждый день, смотреть на чужую ярангу.

Видит она, как по утрам восемь молодцов уходят на охоту и поздно возвращаются. Захотелось ей посмотреть, как живут другие люди. Кинулась она с сопки, как дикий олень, прибежала в чужую ярангу, посмотрела, как живут братья, прибрала все и убежала домой.

Вернулись братья с охоты, увидели восемь пар чижей. Думали-гадали братья, откуда чижи, ничего не придумали и опять ушли на охоту.

Сшила им девушка восемь кухлянок. Удивились братья, когда увидели кухлянки — кто это им помогает.

Вот старший брат и говорит:

— Идите все на охоту, а я спрячусь, погляжу! Спрятался он за камнем и видит: девушка, как дикая коза, мчится с сопки в их ярангу. Пошел он следом за ней. Заходит в ярангу, говорит:

Девушка испугалась, прыгнула в полог, закрыла лицо руками и сидит, прижалась в угол. Стал он опрашивать ласково, кто она и кто ее родители.

Рассказала девушка все. Тогда старший брат сказал:

— Оставайся у нас навсегда, если хочешь, выходи за меня замуж.

— Не знаю, — сказала девушка,- нет у меня матери!

Вернулись братья домой и обрадовались за брата, только младший брат-дурак сказал, что и он мог бы остаться дома и жениться.

Заругались братья на младшего, он и замолчал.

Утром братья пошли на охоту. Младший пошел в другую сторону. Спрятался, и когда братья скрылись в тундре, вернулся и начал играть с,девушкой. Схватила девушка палку, размахнулась и не успела ударить, как голова у дурака расколол’ась пополам.

Испугалась девушка и спрятала дурака в тушах мяса.

Пришли братья домой, ждали младшего и решили, что он заночевал в тундре. Еще день прошел, — нет ‘брата. Стали по всей тундре искать дурака, а его нигде нет.

И ©от один из братьев увидел убитого.

Стали братья думать, как наказать девушку. Выкопали глубокую яму, принесли из тундры волосяных червей, накидали их в яму. Идут братья с охоты, бросают в яму мясо. Если хорошая добыча — делятся, если плохая- всё бросают. Девушка спрашивает:

А они говорят, что ничего не добыли. И уже черви в яме выросли с ремень.

Сидит девушка в яранге, шьет братьям одежду. Прилетел тут комар. Вьется возле самой иглы, дунула девушка на него и опять шьет. Опять летает комар, так и лезет в глаза. Опять девушка дунула на него:

— Уйди, не мешай работать! — говорит она. Говорит тогда комар:

— Сшей ты мне красивую одежу, торбаза и кухлянку, а за это скажу я тебе, что братья завтра бросят тебя в яму на съедение червям. Но ты не гляди в яму, а гляди вверх — куда будешь смотреть, туда и полетишь!

— Спасибо! — сказала девушка, и сшила комару кухлянку и торбаза.

Наутро братья сели возле ямы. Разложила девушка красивую одежду братьев на край ямы, а сама села подальше. Братья говорят:

Села девушка на край, братья и толкнули ее в яму. Взглянула девушка вверх и — стала подыматься!

Стали братья ловить девушку и достали только до ее ног. Тогда она сказала им, что не убивала их брата, что он хотел взять ее силой. И не стало девушки.

Пришли братья домой, поужинали и легли спать, а костер не загасили. Вот черви ждали-ждали мяса и вылезли из ямы, поползли на огонек.

Наутро остались от братьев только кости да голая яранга без шкуры.

Каталог статей

Девочка в испуге остановилась. Видно было, как дрожали ее прижатые к груди руки, как вздрагивали бледные губы.

Анистон полетела за сироткой?

— Куда идешь? — подскочил к ней шустрый мальчишка, по прозванию Сенька Чечуенок.

— В Карелино, — тихо ответила девочка, указывая на видневшуюся за рекой деревушку. — Тетка Мария примываться звала.
— Ребята, не пускать ее через лавы! — крикнул мальчишка в новом зипуне. — Пусть плывет через реку.
— Не пустим! Не пустим! — подхватили остальные ребятишки и бросились к перекинутым через Уру лавам.
Чтобы иметь возможность сообщаться с деревнями, лежащими за рекой, крестьяне устроили в нескольких местах реки козлы, через которые переки¬нули три толстые доски. Это и были так называемые лавы. Переправа через них была далеко не безопасна, но русский человек ко всему привыкает, и приречные жители чуть не бегом переправлялись по этому самодельному «мосту».
Сбежав с берега, мальчишки вошли на лавы и стали ждать Пашку. Бойкий Мишутка весело прыгал на качавшихся досках и дразнил языком подошедшую Пашку.
— Сунься-ка, сунься! Попробуй! — кричал он. — Живо в Урме будешь. Знать, забыла, как вечор тебя мамка за волосья таскала? Погоди, еще попадет!
— За что твоя мать ее била? — послышались голоса.
Мишутка принял важный вид, засунул руки в карманы и не спеша стал рассказывать, как вчера они с матерью вдруг заслышали, что у них в сенях кто-то возится.
— Тяти дома не было, — повествовал Мишутка. — Мамка испугалась: думала, вор забрался. А делать нечего, взяла ночничок и пошла в сени. Глядь, а за кадкой Пашка-дура сидит.
— Украсть хотела. У-у, воровка! Подкидыш! — закричали мальчишки.
Темные глаза Пашки гневно сверкнули.
— Не воровка я! Вот, как перед Богом! — крик¬нула она и перекрестилась.
— А зачем же схоронилась?
— Озябла, ночь была. Холодно. Знала, что в избу не пустят.
— Знамо, в нашей деревне никто не пустит, заявил Чечуенок. — Нам подкидышей не надо! Проваливай дальше!
— Где ж ты ночевала? — тихо спросила Пашку одна из девочек.
Пашка вскинула на нее глаза. Прочла ли она сострадание во взгляде девочки, или ее тронул ласковый голосок, только две светлые, как кристалл, слезинки выкатились из-под ее длинных ресниц.
— В стогах, — тихо ответила она и сделала два шага к лавам.
— Прочь! Куда лезешь? Сказано, не пущать! Плы¬ви, коли охота! — кричал Мишутка
— Пустите Христа ради! — взмолилась Пашка. — Холодно, в поле ночевать страшно-о-о.
— Сейчас пустите! Не то худо будет, — вступились девочки.
— Боимся мы вас, как же! — крикнул Мишутка и стал пятиться, загораживая им дорогу.
Вдруг он оступился и стремглав полетел в реку. Раздался всплеск, и Мишутка скрылся под водой.
С криком и воплями дети помчались в деревню, только одна Пашка осталась на берегу. Вдруг она быстро сбросила кацавейку и кинулась в реку, где мелькнула русая голова Миши.
Девочка изо всех сил работала руками и наконец настигла утопавшего. Она ловко сгребла его за волосы и потащила. Когда сбежались люди, Мишутка был спасен. С причитаньями, со слезами кинулась к бесчувственному ребенку мать.
— Качать его надо! — сказал кто-то из мужиков.
— Пошто? Клади на брюхо, ничком.
Кто-то легонько похлопал его по шее, и, действительно, вода полилась изо рта и носа. Через несколько минут Мишутка вздохнул. Обрадованная мать заголосила, дюжий мужик поднял мальчика, и процессия тронулась к деревне.
На берегу осталась только измокшая, дрожащая от холода Пашка. О ней все забыли; теперь ей никто не мешал переправляться через лавы. Девочка и попробовала было перейти, но вернулась; от только что перенесенного волнения у нее кружилась голова и дрожали ноги.
С большим трудом поднялась она на берег и, скорчившись, присела на помосте житницы.. Смертельный холод охватил все тело девочки, — она чувствовала, что умирает.
Вдруг послышались голоса, и кучка баб во главе с теткой Мариной бросились к ней. Девочка устало подняла на них глаза, видимо, плохо сознавая, зачем она здесь.
— Встань, Пашка! Пойдем в избу! Ишь ты, застыла, сердешная! — с трудом подымая девочку с по¬моста, говорила тетка Марина. — Спасибо тебе
за Мишутку! Кабы не ты— не видать бы ему света белого.
Пашку привели в избу, переодели в сухое платье и уложили на печи. Приятная теплота охватила назябшееся тело девочки, и она стала забываться. Она не слышала слов горячей благодарности вернувшегося Сидора, не видала виноватых взглядов, какие кидал на нее Мишутка, не замечала забот тетки Марины, еще вчера отколотившей ее и выгнавшей, несмотря на темную ночь, на улицу; ничего не замечала бедная Пашка. Злой недуг, долго стороживший ее, настиг и захватил в свои цепкие лапы.
Всю ночь прометалась девочка в жару. Образы былого, пережитого окружили е
е со всех сторон. То ей грезилась давно позабытая мать, трехлетним ребенком подкинувшая ее в овин, отчего ребятишки и дразнили ее «Пашка-овин», то бабка Акулина, призревшая ее, то толпа злых мальчишек, издевавшихся над ее сиротством и беспомощностью. Точно затравленный зверок, пряталась она от деревенской детворы, ни в ком не встречая ласки. «Подкидыш, Пашка-овин, Пашка-дура, пошла прочь!» — слышала она со всех сторон.
И привыкла девочка дальше уходить от людей, хорониться от них в лесу или в поле, в густой траве. Там она отдыхала душой, там плакала от незаслу¬женных обид. Темному лесу, быстрой речке, ветру буйному поверяла она свое горе; у них искала она утешения.
Пока была жива бабка Акулина, Пашка еще жила с грехом пополам, а как умерла старушка, и никто не захотел ее взять, пошла девочка мыкать горе по белу свету. Где день, где ночь; где сжалятся и на недельку оставят, накормят и кое-чем прикрыть тело дадут. Так и жила Пашка из года в год, и вот сравнялось ей тринадцать лет. Прекрасные глаза девочки от постоянной травли приобрели дикое выражение, и народ, падкий на разные прозвища, окрестил ее «Пашкой-дурой». И пошла с этим именем девочка скитаться по деревням.
Любовь к свободе овладела всем ее существом; она нигде не могла прожить долго. Поживет день, два, отдохнет, на третий выйдет на улицу, оглянется на все четыре стороны и пойдет туда, где ей приглянется.
— Ну, навязала я себе обузу на шею, — ворчала тетка Марина. — Вторую неделю валяется, тоже за ней ходить надо.
— Молчи! — грозно прикрикнул на жену Сидор, — Креста на тебе нету. Из-за кого она, голубушка, мается? Из-за нашего парнишки! Себя не пожалела, вытащила его. Э-э-х, сердца-то у тебя, знать, нет; ведь сиротинка она!
Сидор осторож¬но подходил к пола¬тям, где лежала Пашка, и ласково звал ее, но девочка ничего не слышала. Ее исстрадавшееся тело было еще здесь, а душа летала далеко.
— Болезная ты моя! — приговаривал Сидор, ста¬раясь смягчить свой грубый голос. — Худо тебе?
В ответ ему слышался сухой кашель и стоны Пашки.
Мишутка словно переро¬дился со времени своего падения в реку. Несмотря на все упрашивания товарищей выйти погулять, он целые дни сидел дома. О чем думал мальчик, никто не знал, только мать не раз подмечала, как он украдкой вытирал слезы.
— Слышь, жена! — обратился однажды к Марине Сидор. — Надо бы за батюшкой съездить, — не выжить Пашутке.
Мишутка вскрикнул и, закрыв лицо руками, выбежал из избы.
— Ишь, и ему жалко, — а ты ровно статуй каменный.
Марина отвернулась. Слова мужа задели ее. Вспомнила она, как таскала за волосы Пашутку, как выгнала ее.
В эту минуту девочка жалобно простонала, словно умоляя о помощи. Какая-то теплая волна охватила суровое сердце Марины, она кинулась к полатям, припала лицом к исхудалым рукам Пашки и зарыдала.
— Так-то ладней будет, — проговорил Сидор и вышел.
Немного времени спустя он уже уехал на погост за старым батюшкой, отцом Иваном.
Тем временем Марина с помощью баб обрядила девочку во все чистое. Бабы, в ожидании священника, перешептывались и с удивлением глядели на
больную. Лицо девочки вдруг словно преобразилось: дикое выражение ее глаз сменилось каким-то мягким, светлым.
Приехал батюшка и, выслав всех из избы, стал напутствовать больную. Когда все вернулись в избу, он торопливо отер платком глаза и уехал.
В ночь Пашки не стало. Никто не видал, как она ушла от этого мира.
Сколотил Сидор из чистых сосновых досок домовище, бабы обрядили девочку, и на другой день печальная процессия потянулась к погосту.
За гробом, который мужики несли на руках, шла вся деревня от мала до велика.
Отпели Пашку, и мужики только взялись за гроб, чтобы нести его на кладбище, как вышел отец Иван и проникающим в душу голосом произнес:
— Братия! Нет больше той любви, кто за други своя положит душу свою.
И стал разбирать отец Иван всю жизнь умершей.
И открылись у всех глаза, ужаснулись люди, что могли быть так злы; громкие рыдания огласили церковь. Громче всех рыдал Мишутка. С какой бы радостью он вернул Пашку, как любил бы он ее, — никому бы не дал в обиду!
— Братья, — говорил отец Иван, — эта девочка, так много терпевшая в жизни, исполнила величайшую заповедь Господа нашего Иисуса Христа. Последуем и мы ее примеру! Возлюбим друг друга!
Он умолк, а в церкви долго еще раздавались рыдания.
С плачем понесли сосновый гробик на кладбище, с плачем опустили его в землю. Быстро вырос свежий песчаный холмик. Вольный ветер с полей, быть может, снесет с годами песок с могилы бедной Пашки и ср
авняет ее с землей, но в сердцах людей еще долго будет жить о ней память. Там подвиг ее короткой жизни оставил глубокий след.

Нет комментариев

    Оставить комментарий