Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Уязвимость

Помни, что доверие к Мастеру в любой ситуации и в любой момент может быть использовано для твоего пробуждения. Не защищай себя. Рискни, будь уязвимым, уступи, доверься Мастеру.
Японский Мастер Экидо был суровым учителем, и его ученики боялись его. Однажды один ученик отбивал часы на колоколе замка. Вдруг он пропустил удар — засмотрелся на красивую девушку, входящую в ворота. Ученик забыл самого себя. Он больше не присутствовал здесь. Он стал желанием, он пошёл за девушкой, он впал в мечту. В этот момент Мастер, который стоял позади него, сильно ударил его по голове своим посохом. Так сильно, что тот упал и умер.
В Японии была одна древнейшая традиция — ученик приходил к Мастеру и говорил:
— Моя жизнь и смерть принадлежат тебе. Если ты хочешь убить меня — ты можешь это сделать.
И он подписывал это, утверждая письменно.
Несмотря на эту традицию, люди стали осуждать Экидо. Все же школа Экидо стала одной из наиболее значительных в Японии. Десять его учеников достигли просветления, редкое число.
Даже после смерти этого ученика Экидо продолжал как ни в чём не бывало. Если кто-нибудь спрашивал об ученике, он смеялся. Он никогда не говорил, что был не прав, это был только случай, смеялся он. Почему? Потому что это отдельная история. Этот ученик достиг чего-то. Его тело упало, но он стал бдительным. Его желание исчезло, его мечта исчезла, все рухнуло с телом, распалось. В этой бдительности он умер.
И если вы можете насладиться бдительностью и смертью, вы станете просветленным. Экидо воспользовался моментом смерти прекрасно, и ученик постиг. Экидо был большим артистом, большим Мастером.
Глядя на эту историю, вы можете думать, что Мастер убил своего ученика. Но это не то, что произошло. Ученик собирался умереть в любом случае, и Мастер знал это. Это не сказано в рассказе, это не может быть доказано, но это так. С другой стороны, Мастеру не обязательно стоять позади ученика, пока тот бьёт в гонг — это обычное дело, ежедневный ритуал. Разве у Экидо нет более важных дел? В тот момент не было ничего более важного. Даже смерть ученика должна была быть использована.
Но это тонкий момент. Я не мог бы защитить Экидо в суде по этому вопросу. Мастер смотрит глубоко в тебя, он знает точный момент твоей смерти. И если ты в состоянии сдачи — смерть может быть использована.
Когда бы я ни читал эту историю, я всегда удивлялся, почему только 10 учеников стали просветлёнными — этот человек мог бы сделать больше. Другие ученики защищали себя. Защищаясь, вы упускаете. Около Мастера будьте в безопасности потому, что он — ваша защита. Будьте не защищены. Мастера заинтересованы только в вашем просветлении. Но так много готовности нужно. Необходимы готовность и сдача.

источник: Интернетполучена от: Катерина
Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовьБыть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Пожалуйста: при копировании притчи «Уязвимость» с данного сайта, делайте ссылку на наш сайт или на автора (если имеется)

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Ксения Лученко. Когда моему старшему ребенку был примерно год, один мой друг, который любит задавать журналистские каверзные вопросы, спросил: «Вот скажи, что в тебе изменилось после рождения ребенка?»

Я ему тогда ответила, что сложнее всего свыкнуться с тем, что ты становишься уязвимым, причем навсегда. К тому возрасту, когда появляются дети, ты с этой жизнью научаешься как-то сосуществовать. Все механизмы уже вроде отработаны, мозоли натерты в нужных местах, и ты уже в своей коробочке примерно знаешь, как сделать так, чтобы было не очень больно.

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

А тут появляется ребенок, и ты понимаешь, что это ахиллесова пята, которая с тобой навсегда. Такая уязвимость, от которой ты в принципе не можешь защититься. Вечная и неослабевающая уязвимость родителей через детей.

Иметь детей больно и опасно, не говоря уже о том, что не очень удобно. Но тем не менее все их хотят. Это же несводимо к одним только инстинктам продолжения рода?

Священник Сергий Круглов. Несводимо. Тут еще и глубокий Божий смысл. Наши дети – это ведь не только наши дети, это люди, которые посланы в мир. И они должны вырасти, Бог нам доверяет их воспитать. Мы должны их дорастить до какого-то уровня, перерезать пуповину – и дальше они будут жить сами… И помянутая вами уязвимость видится мне какой-то – с христианской точки зрения – ущербной.

Мы каждый раз прямо-таки умираем, представляя, что там с нашим ребенком. С моими тремя детьми бывало всякое. Однажды – Савве, наверное, было лет семь – он куда-то пошел погулять и исчез во дворе. Мы с женой обегали все окружающие дома, были в полной панике. А оказалось, что он просто зашел к знакомому мальчику домой поиграть, а потом спокойно вышел.

И вот, пока мы его искали, мы испытали все: и молитвы к Богу были, и ругательства были изрыгнуты. Но когда я увидел, как он выходит из подъезда, – это, конечно, было чувство полного счастья, облегчения, радости. Все наши планы, как его наказать, когда найдется, сразу куда-то подевались.

Мы боимся за своих детей, потому что мы боимся жить сами, мы сами боимся того, чего бояться не следует. Каждый из нас неизбежно, в меру своей испорченности, в своих детях видит свои собственные проекции. Вероятно, только родители, которые воспринимают детей как отдельных людей, посланных Богом, не проецируют на них ничего своего. Наверное, есть такие люди, которых можно считать идеальными родителями.

В популярной массовой православной литературе часто пишут, что до революции были хорошие родители, крепкие семьи. В христианской семье рождалось двенадцать детей – «Бог дал», потом восемь из них умирали – «Бог взял», не было ведь ни реанимации, ни антибиотиков. Их спокойно хоронили, и не было особого большого горя, зато остальные оставались, выживали, и их отпускали в мир, потому что у всех была крепкая вера в Бога.

Может быть, где-то есть такие родители, которые спокойно относятся к детям, не так сильно к ним привязаны пуповиной, но я таких в жизни не встречал. Все родители, которых я знаю, не исключая меня самого, – это родители, которые переживают, трясутся, полны фобий, страхов, каких-то неоправданных надежд, иллюзий в отношении своих собственных детей. И одна из самых печальных иллюзий – это ожидание от ребенка чего-то такого, чего он дать не может. То, что психологи называют проекциями.

Ксения Лученко. А Бог чего от нас хочет, как мы должны были бы относиться к детям?

Священник Сергий Круглов. Собственно, про Бога ничего нового особенно нет. Он хочет, чтобы все были счастливы, чтобы дети были умными, здоровыми, добрыми, трудолюбивыми, чтобы обладали всеми теми добродетелями, которые мы знаем не столько как христианские добродетели, сколько как добродетели общечеловеческие, – примерно те, которые относятся к Бнэй Ноах, завету Ноя. Ну, и часть из которых, скажем, отражена в Декалоге, в десяти заповедях: не убивай, не кради, не прелюбодействуй, почитай отца и мать – и будешь долголетен на земле.

Бог хочет прежде всего этого. Потом, когда человек вырастает, если он становится христианином, то переходит в совсем другую стадию жизни. Мы знаем, что христианские заповеди отличаются от общечеловеческих, там уже речь о другом.

Как известно, нередко православные христиане любят возлагать на Бога вину за то, что напортачили сами, или за то, что происходит совсем не по вине Бога. Многие говорят: «Почему с ребенком случилась трагедия? Почему он тяжело заболел? Почему у него несчастная жизнь? – На то воля Божья».

Это, конечно, полная чушь. Воля Божья есть на то, чтобы человек был жив, здоров, удачен, успешен, это все написано в Ветхом Завете, который является частью нашего общего Завета и который несправедливо отделяют от Нового. И поэтому стремиться к тому, чтобы ребенок был счастливым, здоровым, успешным, умным, добрым, трудолюбивым и так далее, чтобы жизнь у него была хорошая, – это вполне нормальное желание. Оно совпадает с Божьим желанием.

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Ксения Лученко. Но ведь далеко не у всех ветхозаветных праведников или у святых нашего отрезка истории дети жили добродетельной, трудолюбивой, успешной жизнью.

Священник Сергий Круглов. Мы говорили о том, чего хочет Бог. Мы говорили не о том, как это на самом деле все происходит. Если бы на свете была только воля Божья, тогда бы жилось легко.

Ксения Лученко. То есть мы несем ответственность за то, насколько наши дети соответствуют этому?

Священник Сергий Круглов. Конечно. Но ответственность несем не только мы, потому что есть вещи, в которых мы не властны. Вот мы растим хорошего ребенка, замечательное здоровое поколение, и вдруг – революция, война, перестройка или еще что-то. Ответственность за наших детей несут и другие люди. И мы несем ответственность за других детей. Все, что мы делаем, отражается и на других людях. Мы в мире связаны. С одной стороны, это хорошо, это проявление закона любви: мы не каждый поодиночке, никто из нас не остров.

А с другой стороны, это страшно. Если ты зависишь только сам от себя, ты живешь в своем мире, творишь добро, делаешь добрые дела и так хорошо все устроил. А живешь ты в каком-нибудь криминальном районе, толпа идет мимо, громит магазины, и что-то случается с тобой. Или вдруг ты живешь в неподходящее время, знать ничего не знаешь, а посреди ночи приезжают, забирают родителей, тебя отправляют в детдом. Или война, или какое-нибудь землетрясение, или вдруг река вышла из берегов, и твой счастливый дом с твоим счастливым детством просто смыло водой. Вот такие коррективы вносит жизнь, в том числе и в детство. Бог хочет счастья для нас. А вот насколько оно у нас получается – уже другой вопрос.

Ксения Лученко. Сам концепт счастливого детства исторически появился недавно. Изначально к детям относились как к маленьким взрослым.

Священник Сергий Круглов. Да, в дохристианской культуре.

Ксения Лученко. И в христианской тоже, до XX века детей и одевали, как маленьких взрослых, и не проявляли к ним никакого интереса, потому что они были как бы недовзрослые, в том числе и в дворянских семьях. Бывало разное, конечно, но это была основная линия.

Священник Сергий Круглов. И поневоле задумываешься, а не была ли это правильная линия? По крайней мере, меньше было таких трагедий, когда страшно за детей.

Ксения Лученко. То есть жизнь была более естественная, дети уж там как-нибудь сами по себе. Вот этого особого детского мира – его не было, то есть были игрушки, были какие-то школьные дела, но детству не уделялось столько внимания.

Священник Сергий Круглов. Детский мир был, но рамки, корсеты, в которые втискивали ребенка взрослые, были незыблемыми, непререкаемыми, и дети как-то свыкались и жили с ними. Взрослые очень часто ставили детей перед фактом, что в мире есть несчастья, болезни, есть труд, есть обстоятельства, и взрослые и дети подчиняются тому, что выше нас. Сейчас очень много споров ведется о том, хорошо ли это было, правильно ли, жилось ли лучше. Сейчас другая ситуация, культ детства. «Все лучшее детям, все худшее взрослым».

Ксения Лученко. Такая детоцентричность в православных семьях тоже есть, но выражается очень причудливо. Кто-то сходит с ума на почве естественного родительства – домашние роды, многоразовые памперсы из натуральных материалов, лечение гомеопатией, кормление грудью до школы. Носить в слинге, спать вместе и прочее. У других пунктик – раннее развитие, интеллектуальное наполнение, строгое воспитание, три канона, сто поклонов. В принципе это же проявление одного и того же?

Священник Сергий Круглов. Конечно. То, что это окрашено православной субкультурой, ни о чем не говорит, это просто макияж. А по сути дела то же самое – культ счастливого детства. Это болезнь, которой, кстати, с удовольствием болеют и взрослые в нашем мире. К сожалению, они берут худшее, что есть в детстве: безответственность, инфантильность.

Ксения Лученко. С другой стороны, стремление дать своим детям все, что ты можешь, вроде и похвально. Странно представить, что можно это переиграть, что можно по-другому относиться к детям. Не водить их во всевозможные кружки, не отдавать их в самую психологически комфортную школу, не вкладываться в них, не устраивать им праздники, не покупать им игрушки, не водить их на пейнтбол, на картинг.

Священник Сергий Круглов. Сейчас жизнь такая, что все это – ее неотъемлемая часть. Сейчас уже по-другому растить детей не получится. Когда-то это было не так, когда-то дети были лишены всего этого, но у них было что-то другое.

Священник Сергий Круглов. У них было детство. Когда у детей нет особенных игрушек, они играют в палочки.

Ксения Лученко . Да и сейчас они все равно играют в палочки.

Священник Сергий Круглов. Мне в детстве, помню, подарили шикарный самосвал, такой голубой с желтым, большой. Я был маленький, поэтому самосвал был большой. Сейчас я бы, наверное, увидел, что он был не так уж велик. Но я никогда не любил никакую технику, никакие машины, и использовал самосвал по-другому: я его перевернул вверх колесами, и это был у меня замок, в котором жили солдатики.

Кроме того, в детстве я славился тем, что покупать мне какие-нибудь дорогие игрушки было небезопасно, потому что, когда я выходил с ними во двор, я всегда менялся и возвращался домой с какой-нибудь ерундой – с рогаткой, с человечком из сосновых шишек. Помню, как мне влетело от матери за то, что я поменял ружье, стреляющее пробками, на какую-то такую мелочь.

Я не хочу сказать, что детей не надо развивать, водить на всякие мероприятия, в планетарии, музеи и так далее, покупать им энциклопедии про динозавров, водить их на балет и оперу. Разумеется, надо. Но надо не забывать и про то, что у ребенка есть свой собственный внутренний мир, что он видит вообще жизнь совсем по-другому. Помимо воспитания ребенка надо интересоваться и самим ребенком. Часто бывает совершенно не обязательно, чтобы ему дарили дорогие игрушки, развивающие игры. Ему надо просто, чтобы с ним были, ничего не делали, вместе валялись на диване, смотрели мультики, гуляли, разговаривали. То есть делали вещи, с точки зрения современного человека, совершенно не функциональные, не развивающие.

Ребенку нужно, чтобы его любили. А вот как этого добиться? Кто-то любит с помощью развивающих игр и всяких кружков, кто-то обходится без них, тут бывает совершено по-разному. А где-то бывает, что и при наличии самого замечательного воспитательного набора дети ощущают недостаток любви, таких очень много. Практически все мы выросли с какими-то детским травмами.

Глупо сравнивать, лучше ли было когда-то, до революции или в какие-то отдаленные эпохи, или лучше сейчас, потому что нет единого стандарта, человек меняется, вокруг него совершенно разная жизнь. Единственный общий стандарт – это наличие или отсутствие любви.

Ксения Лученко. Сейчас очень часто бывает, что вся семья вертится вокруг ребенка, и это естественно, потому что ты несешь за него ответственность, и ты себя можешь подвинуть, а ребенка ты подвинуть не можешь…

Священник Сергий Круглов. Если бы на моем месте был простой ехидный человек, он бы сразу сделал замечание, что часто бывает, все вертится вокруг ребенка, пока ребенок один. Когда их становится двое, трое или более, поневоле у родителей центр этой центрифуги смещается.

Ксения Лученко. Он не смещается, он расширяется, в этот круг входят другие дети, при этом родители все равно как поступались всеми своими интересами, так и дальше поступаются.

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Священник Сергий Круглов. Тем не менее, поскольку детей становится много, что-то внутри них вынужденно становится более здравым. Попросту говоря, ребенок, который вырос один, вне детского коллектива, без братьев и сестер, конечно, совсем не такой, как ребенок из многодетной семьи.

Ксения Лученко. В этом есть и положительные, и отрицательные стороны.

Священник Сергий Круглов. Ребенок, конечно, должен занимать свое место. Ведь иерархия, созданная Богом в семье, вообще семья – это очень древняя вещь, она появилась гораздо раньше, чем Церковь. Посмотрел Бог на человека и сказал, что нехорошо человеку быть одному, навел на него сон, изъял у него некую таинственную грань – или ребро в нашем знаменитом переводе, создал человеку помощника из него, то есть жену. Так началась семья. Семья – это очень древнее, освященное веками образование.

Все то, что заложено Богом, имеет очень глубокий смысл. Не важно, верующие люди, неверующие, как они себя позиционируют, но что-то в них происходит, помимо них самих. Если изменить традиционную иерархию семьи, начинает меняться сам человек. В семье есть отец, есть мать, есть ребенок, они занимают свои определенные места, отведенные им Богом. Бог, конечно, не надзиратель, и Он не будет подглядывать, надзирать и следить за тем, насколько правильно соблюдается вся эта иерархия. Человек вполне может ее изменить, он все что угодно может сделать.

Ребенок должен занимать детское место. Некоторые мамы до того усердствуют, чтобы быть подружками со своими дочками, что перестают быть мамами. Они начинают своим детям рассказывать все, вплоть до самых интимных подробностей. Когда ребенку, как другу, выкладывают вещи, которые для него непосильны, – это тоже травма. Когда папа начинает делиться с сыном своими любовными связями или мама с дочкой обсуждать разные интимные вещи, ребенок, конечно, может это принимать, соглашаться, но трещина идет по тому самому основанию, которое заложил Бог. В любом случае ребенок хочет, чтобы мама была мамой, папа был папой – при самых лучших дружеских отношениях надо, чтобы это сохранялось.

И в тех случаях, когда ребенка начинают обожествлять, вокруг него строить всю свою жизнь, сам ребенок в первую очередь начинает чувствовать, что что-то не то происходит. Не надо думать, что ребенку от этого хорошо. Приятно, комфортно и хорошо – это разные вещи. Дети способны перенести любой дискомфорт и любую неприятность, это только кажется, что они сильно уязвимые, на самом деле они очень многое понимают.

Были дети, которых я несколько лет как священник причащал, а потом хоронил. Это поразительное зрелище. Не сказать, что они стали взрослыми или постарели от страдания. Они не стали ангелами, но это существа, у которых взрослым можно многому научиться.

Мой племянник умер практически ребенком – в восемнадцать или девятнадцать лет, от рака. У него была совершенно атеистическая семья, самая обыкновенная, а ребенок пришел к Богу, ему являлась Богородица во сне, он беседовал со святыми, человек обрел очень глубокую веру, читал книжки, родителям очень многое через него открылось. У них что-то мучительно щелкнуло и перевернулось внутри, они поняли, что не просто пережили трагедию смертельной болезни ребенка, но увидели иерархию мира.

Упрощенно говоря, на православном языке это называется «через ребенка они пришли к Церкви». Они не подались в монахи, не стали абсолютно церковными людьми, но тем не менее очень многие вещи в их душе изменились. У моих друзей тоже от тяжелой болезни умер мальчик девяти лет. И потом они писали, что последние дни его жизни – настоящее Воскресение, это была Пасха. Такого опыта Воскресения Христова, который им дал собственный умирающий сын, они никогда больше не испытывали, вера их только от этого окрепла.

Дети на самом деле очень многое способны понять, если все происходит праведно, по-Божьи, они очень чуткие. Правда, в мире сем они очень быстро портятся. Англичане вообще мудро говорят: «Не воспитывайте детей, все равно они будут такие же, как вы, воспитывайте себя». Говоря краткой формулой, дети естественно чутки к Закону Божьему гораздо больше, чем взрослые.

Есть такое странное библейское выражение: «Любить заповеди твои, Господи», – оно очень часто встречается в псалмах. Если к заповедям, к тому, что Бог дал человеку и как Он устроил мир, относиться как к простому закону – соблюдать, бояться, уважать, – ребенок чувствует фальшь. Потому что основа всего – любовь. Поэтому, например, очень многие православные дети уходят из храма, как только подрастают, они чувствуют, что любви-то нет. Есть интерес, уважение, есть согласие с этим – да, это правильно, мы должны это все делать, это все совершенно искренние чувства, но не любовь. А ребенку нужна любовь.

И вот как раз в подростковом возрасте, когда многие родители впервые начинают воспитывать ребенка, жаловаться на него, что он такой-сякой стал, неуправляемый, начинают прессовать его, докучать назиданиями, ему любовь нужна больше всего, а любви-то нет. Приходят: «Ой, батюшка, у меня ребенку 15 лет, молиться перестал, в храм ходить перестал, учиться стал плохо, всё, наверное, его на отчитку надо вести». Хочется сказать: «Поведите свою голову на отчитку». Ну, конечно, священник сказать так не может.

В основе Закона Божия лежит любовь. Если между мамой и папой нет любви, ребенок вырастает травматиком, я это по себе хорошо знаю, я чувствую это очень хорошо. И первая мысль, что это я виноват, что это из-за меня происходит. Ребенок в каком-то смысле эгоцентричен, но по-хорошему. Чувство личностности, которое потом портится и переходит в гордыню и эгоизм, естественно присуще для человека, и он не может это объяснить, понять. Отсутствие любви – это страшное дело.

Ксения Лученко . Для родителей так важно бывает, как дети выглядят внешне, как они себя ведут… Ведь не дай Бог кто-то со стороны нас осудит за то, что у нас дети «не такие».

Священник Сергий Круглов. Совсем недавно встретил в московском метро семью. Заходят они в вагон: папа, мама, дедушка и пара детей лет восьми. Рядом стоят, я стою, искоса наблюдаю за ними. Типичная еврейская мама такая, к счастью, не соответствующая современным стандартам женской красоты, хорошая такая телесная мама. Очень худой, молчаливый папа. Видно, что между ними совершенно замечательные отношения, какие между мужем и женой должны быть.

Из их разговоров и поведения было ясно, что они живут в Израиле, приехали к дедушке в гости. Мы любим детей одергивать все время, строить, сразу приучаем к каким-то правилам: Закона Божия они не знают, а правила они у нас хорошо уже знают. А эти дети тут же начали прыгать, кричать, везде возиться, кататься по полу, какой-то мужик вынужден был уступить место этим детям. Не потому, что они этого хотели, а потому что логика событий, шедшая от них энергетика, это предполагала. Они вдвоем залезли на это место, с ногами, там стали тоже прыгать, вопить, очень живо себя вести.

Ксения Лученко. Это ужасно.

Священник Сергий Круглов. Ну, они никому не причиняли никакого зла, они просто…

Ксения Лученко. Просто с ногами сидели, да.

Священник Сергий Круглов. Ну, как бы сделала советская мама? Она стала бы дергать, на них орать, строить, делать замечания, шипеть или еще что-то, при этом жутко переживая, «что люди скажут». Еврейская мама, улыбалась, говорила с дедушкой, со своим мужем, пыталась рукой осадить этих детей, ей это не удалось. Тогда эта добродушная румяная мама нашла другой способ: она подошла и всем своим огромным телом села на этих детей. Она их придавила собой, и они пищали, верещали. Когда они успокоились, она их вытащила из-под себя, посадила на колени, обняла, поцеловала. Причем, не делая акцент на детях, а продолжая разговаривать с мужчинами. Было такое ощущение, что это какое-то большое уютное животное, которое естественным образом общается со своими детенышами. Это выглядело очень естественно. Чувствовалось, что это нормальные семейные отношения.

Кстати, с этим близко связана тема поведения детей в храме, которая заботит многих православных родителей. И очень многие родители переживают: мол, вот в нашем храме невозможно прийти с детьми, их постоянно шпыняют, чтобы не кричали, они там должны выстаивать эти длинные службы. Поэтому при многих храмах стали делать и детские комнаты, и детские площадки, чтобы дети могли не мешать взрослым молиться и в то же время присутствовать в храме. Чтобы могли исполняться слова Христовы «не мешайте детям приходить ко Мне».

Известно – это не мной придумано, про это говорят многие христиане, да и просто вменяемые люди, – что ребенок только тогда может занимать свое место перед мамой и папой, когда мама и папа занимают свое место перед Богом, перед Тем, Кто стоит выше них. Причем это должно быть не напоказ и не формально, по-настоящему должно быть, то есть с любовью. Это очень трудно. Поэтому, конечно, любое воспитание ребенка начинается с себя.

Ксения Лученко. Продолжая тему детей в храме. Сейчас очень активно обсуждается в связи с суррогатным материнством тема крещения детей и вообще того, как у детей должны строиться изначальные отношения с Богом. Понятно, что в православных семьях, если люди верующие, они крестят детей в младенчестве, просто для того, чтобы у всех была возможность причащаться, чтобы семья своей малой Церковью входила в большую Церковь и так далее.

Священник Сергий Круглов. Насчет крещения детей есть и другие взгляды.

Ксения Лученко. Есть и другие взгляды, есть и православные общины, которые не крестят детей.

Священник Сергий Круглов. В первые годы своего неофитства я страшно возмущался этими взглядами. А сейчас я прихожу к мысли, что в них есть рациональное зерно.

Ксения Лученко. Я знаю одного священника, который своих детей не крестил. Потому что он сказал: «Я пережил момент обращения к Богу, это было одно из самых прекрасных событий в моей жизни, и я не хочу своих детей лишать этого».

Священник Сергий Круглов. И мы слышим целый хор голосов, который согласно и возмущенно ответит: «А если ребенок умрет некрещеным?» И что?

Ксения Лученко. Как «и что»? В ад попадет.

Священник Сергий Круглов. Почему он должен в ад попасть? Где в Евангелии написано, что некрещеный ребенок попадет в ад?

Из Деяний апостолов, из материалов по истории ранней Церкви, мы видим, что крещение везде проводится над взрослыми людьми. Есть только дальнейшие предположения наши какие-то, что, разумеется, могли крестить целые семьи, в том числе и детей, и дети могли приходить ко Крещению, но ни из церковной истории, ни из Евангелия мы точно об этом ничего не знаем. Есть, конечно, литература и исследования на тему крещения младенцев, но известно одно: крещение – это сознательный акт человека.

Кстати, по воззрениям некоторых православных отцов Церкви и богословов, и ангел-хранитель дается человеку не с крещением, а с рождением. Все люди – это дети Божьи.

А эти все бонусы – здоровье, что младенец теперь защищен Крещением от неприятностей, – аргументы довольно невнятные, если не просто языческие. Когда начинаешь напоминать, собственно, о сути Евангелия, про Крест, про страдание и так далее, про такое христианство людям часто слышать не хочется, поэтому они предпочитают говорить, какие блага дает Крещение. Крещение – это немного другое все-таки. Это вступление в новый мир, на новую ступень, которая отличается от родовой ступени, – на ступень следования за Христом. Крещение – это церковное Таинство, а не семейный обряд для того, чтобы у ребенка была «защита».

Ксения Лученко. Мне кажется, что смысл крещения детей, как я его себе представляю, ну, скажем, в моем случае, например, – это то, что ты участвуешь с детьми в литургии, ты ходишь с ними в храм, это семейное еженедельное событие при хорошем раскладе. Но если присутствуешь на литургии и не причащаешься, то это какое-то странное присутствие на литургии. А если ты с детьми, а дети не крещены, то какой у них тогда опыт литургической жизни? Они же не могут не причащаться, если вся семья вместе идет в храм. Из этих соображений и хорошо их крестить.

Священник Сергий Круглов. Мой взгляд на эти вещи простой. Родителям, естественно, хочется дать ребенку самое лучшее, что они сами имеют. Это понятно. И если родитель действительно любит Христа, для него христианство – важный смысл жизни, то, естественно, ему хочется и ребенка приобщить. Поэтому и самое законное, по-моему, оправдание для крещения детей – то, что детей крестят по вере родителей. И поскольку ребенок пока неотделим от матери, а сама мать — христианка, она, естественно, хочет и ребенка в эту сторону направить.

Но тогда на родителей ложится дополнительная обязанность – воспитывать своих детей по-христиански. Детей крестят по вере тех, кто их обязуется воспитывать впоследствии. Встает вопрос о качестве веры родителей, весьма и весьма актуальный в наши дни для многих крещеных, но совсем не церковных людей.

Ксения Лученко. Возникает вопрос, а насколько вообще родители могут навязывать детям свои представления? У меня недавно был разговор с подругой. Она совсем не церковная, но не воинственный атеист, она говорит: «Я понимаю, что Бог есть, но я совершенно не убеждена, что Библия, Евангелие – это Божественные книги, зачем вообще в церковь ходить?» У нее нет такой потребности, она очень честный, спокойный человек.

И вот у ее ребенка есть очень верующая, церковная бабушка со стороны папы. Подруга, чтобы не устраивать конфликтов в семье, добросовестно разрешила крестить ребенка. Но бабушка, исходя из тех соображений, которые вы сейчас изложили, несет ответственность за крещеного по ее настоянию младенца, и она мальчика водит в церковь практически тайком. Ребенок еще маленький, ему три года. И подруга меня спросила: «Это же ненормально, когда я прихожу и вижу, как ребенок целует икону! Я не хочу, чтобы мой ребенок целовал икону. Если он вырастет и захочет бить поклоны или думать, что мир создан за шесть дней, – пожалуйста. Но это мой ребенок, я не хочу, чтобы ему навязывали мировоззрение. И что мне делать? Я ей запрещаю, а она его все равно тайком в храм водит».

И она меня этим вопросом поставила в сложную ситуацию. Потому что я вроде бы должна быть на ее стороне — как подруга: возмутительно, что бабушка вмешивается в жизнь семьи, ребенку что-то навязывает. Но все-таки я очень хорошо в этом смысле понимаю бабушку. В итоге я честно сказала, что мои дети целуют иконы, никто еще не умер от этого, и что мне кажется очень уютным, когда ребенок все-таки имеет какое-то целостное представление о мире, а не стоит с младенчества перед неизвестностью. Но, честно говоря, этот ответ ни ее, ни меня не удовлетворил.

Священник Сергий Круглов. Это один из тех прекрасных настоящих случаев в жизни, который не подходит ни под какие каноны, который нельзя отрефлектировать. Мы очень часто забываем вот какую вещь: вера Христова не только несводима к канонам, к правилам, к тому, как должно быть, как положено, – она гораздо больше этого. Потому что вера Христова – это жизнь. Христос сам про Себя сказал: Я есмь Путь, Истина и Жизнь (Ин. 14: 16).

Мы считаем, что истина – это ряд каких-то, так сказать, максим, догматов, с которыми надо соглашаться или не соглашаться, принимать или не принимать. Истина – это другое. А кроме нее, есть еще и путь, и жизнь. Прохождение пути, то, что наша жизнь еще не кончена, – это великий повод для надежды и радости. Потому что как бы ни была плоха ситуация и страшна, знаешь, что она не конечная, что все еще продолжается, мы еще в процессе. Главное, остановку в пути не принять за конечную цель, часть истины за всю истину. Мы должны двигаться дальше, в этом случае происходит жизнь.

Будет ребенок христианином или нет, никому не известно. Вера вообще, как и все значимое в жизни, – это риск. Вступление в жизнь – это огромный риск. Когда рождается ребенок, мне всегда кажется, что он кричит потому, что чувствует, в какой сложный мир попал. Он же человек, он что-то себе думает. Это великое событие и страшное потрясение для него. Наверное, он догадывается, что жизнь полна многих опасностей. Еще непонятно, когда родился ребенок на свет, однозначно хорошо это или плохо. Кругом столько всего: стафилококки, всякие разные болячки, несчастные случаи, – все что угодно с ним может произойти. А, тем не менее, вступая в жизнь, человек рискует, и родители рискуют, рожая ребенка, и из этого получаются прекрасные вещи: ребенок живет, растет.

Вот и вера христианская – это то же самое. Неизвестно, хорошо или плохо, что бабушка этого ребенка водит в храм: может быть, это будет хорошо, а может, плохо. Неизвестно, кто из него вырастет: поживем – увидим.

Ксения Лученко. А делать-то что?

Священник Сергий Круглов. Жить, жить дальше. Как есть, так и есть. Прежде всего, наверное, этой женщине с бабушкой, со свекровью наладить отношения, о чем-то договориться. Как говорил Бернард Шоу, советы — как касторка: давать легко, принимать противно. Поэтому я не советы даю, а пытаюсь понять. Вот был бы я на месте этой мамы, что бы я делал? Я бы попытался просто посмотреть на голые факты, без всяких разных домыслов, непредвзято: ребенку какие-то вещи нравятся, ему нравится целовать икону, нравится, как в храме свечечка горит. Очень многие дети естественным образом тянутся к религии, им это просто нравится. Если ребенку это нравится, значит, в этом есть что-то хорошее. И это повод задуматься: если это хорошее, если оно нравится ребенку, почему не нравится мне? Как мне сделать так, чтобы мы с ребенком были заодно в этом вопросе?

Ксения Лученко. Это какая-то очень субъективная вещь. Может быть, ребенку нравятся какие-нибудь мультики про монстров – и что?

Священник Сергий Круглов. Я имею в виду, что наш ребенок – всегда для нас повод задуматься о том, что изменить в себе. Человек должен понять, что просто путем запретов никогда ничего хорошего не вырастает. Надо разобраться, почему ребенку это нравится, что в этом хорошего.

Ксения Лученко. А ребенку, может, это и не нравится? Его просто водят и все, он естественно это воспринимает – мама водит в парк, а бабушка водит в храм. Ему и там хорошо, и сям хорошо. А мама считает, что нельзя навязывать ничего.

Священник Сергий Круглов. Любое воспитание – это навязывание. Что ей делать? Ну, в какую-то сторону уже определиться.

С одной стороны, когда детей воспитывают в вере бабушки, из этого может получиться целая страна полуязыческих атеистов, каких мы сейчас видим. А с другой стороны, наоборот, могут выйти и святые подвижники, многих из которых воспитали бабушки. Один епископ приехал в Америку в советское время, ему сказали: «Ваши храмы полны бабушек; когда бабушки вымрут, что будете делать?» А он ответил: «Наши бабушки бессмертны».

Это жизнь, это риск, неизвестно, чем это кончится. И как быть с ребенком? В каждом конкретном случае, несмотря на все наши соображения, на все наши доводы, получается так, как получается. В одном случае мама крестит ребенка в младенчестве, и из него получается действительно христианин, он приходит к Богу. В другом случае мама крестит в младенчестве – и из него получается не пойми кто. В одном случае умный папа решает: «Пусть мой ребенок вырастет и сам решит». И действительно, так и получается, ребенок принимает Крещение. В другом случае папа так решает — а ребенок вырастает, и ему вообще все это не надо.

Поэтому я думаю, что практику крещения во младенчестве лучше все-таки не менять. Когда паровоз идет на полном ходу, начинать менять колеса, даже если они дребезжат или в колесе трещина, лучше не стоит. И колесо не поменяешь, и руки тебе оторвет, и паровоз может с рельс сойти. То есть уже настолько сложилась практика, что если что-то в ней сейчас насильно менять со стороны, ничего хорошего не получится.

Ксения Лученко. А католическая практика конфирмации – первого Причастия?

Священник Сергий Круглов. У них так сложилось, это традиция, и у них это действует. Если эту традицию взять, пересадить на нашу советскую почву, это будет…

Ксения Лученко . … катастрофа.

Священник Сергий Круглов. Да. Есть хорошая цыганская пословица: не все то лучше, что лучше. Взять самую хорошую вещь, приставить к себе, как в знаменитой сказке, где заяц себе приставил павлиний хвост. Заяц сам по себе хороший, хвост сам по себе хороший, но соединение их вместе не создало нового чудесного существа. Жизнь – как травинка, асфальт все равно пробьет. Пусть лучше пока все остается как есть.

Ксения Лученко. Вернемся к теме отцов и детей. Все-таки странно устроено, что, с одной стороны, ближе родителей и детей у человека в естественной, нормальной жизни никого нет. Отношения родителей и детей, предков и потомков, все равно самые крепкие. Дело даже не в кровных узах, а в совместной семейной жизни. Но при этом написано: «Оставь отца и мать и прилепись к жене». Как детей отпускать? Не обязательно к жене, а вообще: они же все уходят в какой-то момент. И очень многие взрослые, даже при хороших отношениях, при хорошем детстве, со своими родителями в итоге не очень близки.

Как так получается, что пока ребенок маленький, родители для него – весь мир, а он для родителей – самое ценное, что есть; а потом он для родителей продолжает оставаться самым ценным, а родители, скажем честно, занимают в его жизни довольно небольшое место?

Священник Сергий Круглов. У ребенка с родителями должно быть что-то общее, что они любят, а не просто друг друга. Когда у них есть что-то общее, отношения остаются на всю жизнь. Если у родителей весь свет в окошке только ребенок, он неизбежно уйдет, потому что это закон природы, это закон Божий – ребенок вырастает и уходит. Если бы дети не уходили, жизнь бы прекратилась. Это правда. Просто родители не всегда понимают, что должна наступить другая фаза отношений. Любовь не прекращается, она просто меняет свой вид, она живет, она изменяется.

Ксения Лученко. А часто на исповедь приходят родители, матери, которые с этим не могут справиться?

Священник Сергий Круглов. Часто. Приходит очень много родителей, которые в этом отношении покалечили своих детей, и осознали это. Никто их этому не учил, никакой батюшка с амвона им про это не говорил. Мы еще раз убеждаемся, что прав Тертуллиан , и душа – христианка по своей природе. Законы Божьи есть у человека внутри. Потому что мы же дети Божьи, у нас же гены Божьи есть, и если человек действительно слушает свою душу, свою совесть, он начинает понимать, чувствовать, по крайней мере. Приходят многие, жалуются на себя, каются в том, что они испортили жизнь своим детям, что они теперь этим болеют, они не могут с этим справиться. Но есть и такие, которые не осознают.

Я часто вспоминаю одну женщину, которая пришла и плакалась: «Ой, помогите, что делать? У меня вот сынок, мальчик, у него несчастье в жизни – плохая, противная баба, такая-сякая, развратная, его окрутила, заморочила ему голову, у самой двое детей, вот он к ней ушел, жизнь его – трагедия, жизнь кончена». Я говорю: «А сколько ему?» Думаю, мало ли, всякое бывает, у парня опыта нет, молодой еще. «Сколько, – говорю, – мальчику лет?» Отвечает: «Сорок два года». Классический случай не перерезанной пуповины.

И многие дети привыкают, сами не хотят ничего менять. Самые легкие случаи, когда начинают искать себе не жену, а эквивалент мамы, это еще ладно. Но бывают случаи, когда в брак вступают трое: она, он и его мама. Это настолько распространенный кошмар, что это давно вошло в фольклор и в сознание народа. И это почти никто не осознает как что-то трагическое. Это просто повод для анекдотов.

Ксения Лученко. Так как отпускать детей? Как принять, что они уходят? Ты остаешься фактически так же, в том же состоянии, в котором ты был до того, как они родились. Ну, не совсем, конечно, но, по крайней мере, физически, в бытовом смысле.

Священник Сергий Круглов. Мы же меняемся всю жизнь. И уход детей – это тоже одна из ступенек на пути перемен. Так же точно, как другие события в нашей жизни – взросление, влюбленность, болезнь или еще какой-то эпохальный для тебя опыт. Конечно, во многом от нас зависит, как именно мы изменились.

Например, тяжелая болезнь. Один человек сломался, а другой принял ее, пережил, получил опыт, духовно изменился. Так и здесь. Лагерь, война, другие события меняют людей. Хотя на этот счет есть разные утверждения. Григорий Померанц утверждал, что лагерь не меняет человека, он только выявляет то, что у него было всегда, кристаллизует.

Но тем не менее осмыслить свои реакции на уход ребенка – это значит осмыслить себя, то есть встать на путь перемен в самом себе. Это повод задуматься о себе: кто я, зачем я живу, считаю ли я ребенка просто своей собственностью или все-таки я понимаю, что это дитя Божие, это человек, который вступает на свой собственный путь? И как я теперь могу помочь ему пройти этот путь? Я могу только в кататонии пребывать или в постоянной истерике: «Ой, бедный пошел на речку, да вдруг он утонет?» Или все-таки я действительно смогу помочь ребенку на этом пути, зная, что он будет нелегким?

Ксения Лученко. Насколько заповедь «плодитесь и размножайтесь» безусловна? Ведь есть же люди, которые не хотят детей, так называемые чайлдфри которые осознанно считают, что они детей не хотят, что это им в жизни не нужно, что это не для них, что они не готовы. Это грех или это просто у всех свой путь?

Священник Сергий Круглов. На что похоже грехопадение? Взяли большой таз воды и выплеснули его куда-нибудь. Пока вода катится по полу, она имеет один цвет, когда она выкатилась на порог, стала другого цвета, впиталась в песок, стала грязью. Та вода, которая была изначально, и та, которую мы имеем на выходе, – это не одна и та же вода. Человечество, которое было изначально, и то, которое мы имеем на данный момент, не одно и то же. В нем много изменилось, много искривлений. У каждого человека есть своя мера, конкретно в контексте его жизни, если говорить просто. Поэтому для одного рожать детей – это его мера, для другого есть другая мера.

Той составляющей человека, которая побуждает его исполнять эту заповедь, может в ком-то почти не быть. И тут важно осознать: «Да, я человек покалеченный, я не могу поднять огромный вес, я могу только спичку поднять». Если человек – христианин, если он живет в христианском контексте, это излечимо. Он начинает понимать: «Вот это моя мера, я могу только это». То есть пусть он чайлдфри, но не по злостному какому-то безбожному убеждению, а просто понимает, что он не может иметь детей, зато он способен на что-то другое, приспособлен приносить пользу ближним и исполнять заповеди любви каким-то другим способом.

Мы знаем много таких людей. То же монашество, например. Но при этом человек не осуждает тех, кто живет иначе. Он понимает, что ни один человек – не остров, что все мы связаны и восполняем друг друга. Если я больной, у меня нет здоровья, мне помогает тот, кто здоров. А я помогаю тому, у кого нет того, что есть у меня. Здесь важно даже не то, есть ли у человека дети или нет, много ли их или нет. Важен контекст, причины, почему человек хочет иметь детей или не хочет. Ведь не всякое желание иметь детей – от Бога. Бывает и холодный расчет, и инфантильное «то ли пекинеса завести, то ли ребенка»…

Ксения Лученко. Несчастные бесплодные женщины, которые во что бы то ни стало хотят иметь детей, – это же не всегда потому, что нужен пекинес, игрушечка.

Священник Сергий Круглов. Нет, конечно.

Ксения Лученко. Иногда просто очень сильный материнский инстинкт, потребность любить. И они вот бьются, делают все эти ЭКО, подсадки…

Священник Сергий Круглов. Мы должны понимать, что мы живем в таком мире, в котором полно мучений и страданий. Это одно из страданий, которое выпало нам в жизни. И очень часто вопрос «почему?», «за что?» не имеет никакого смысла, на него нет ответа. Зло не имеет в принципе никакого смысла. Почему болезни, страдания, почему бесплодие у человека? Да ни почему. Потому что так сложилось в нашем покалеченном мире.

Ксения Лученко. Где предел, на котором это бесплодие надо принять? До какой черты надо бороться?

Священник Сергий Круглов. Этого я не знаю, это у всех людей по-разному.

Ксения Лученко. Потому что все эти истории с бесконечными тратами времени, денег – бешеных же денег стоят все эти ЭКО и прочие лечения. Упорные люди годами над этим работают, подрывают здоровье гормональными стимуляциями.

Священник Сергий Круглов . Здесь единого ответа нет. Одинаковые действия в одном случае добродетельны, в другом случае греховны. Важно, что движет человеком и почему. Но для меня очень важен вот какой момент: когда человек хочет иметь детей – это для него повод прежде всего задуматься над тем, умеет ли он любить. Дети – это те, кого прежде всего надо любить, то есть все сводится к любви. Умею ли я любить, хочу ли я любить, готов ли я на какие-то жертвы? Человек проверяет себя. Часто бывает, что в семье нет детей, а надо на кого-то изливать любовь. Ну не можешь ты родить – возьми приемного. Вот же объект для любви. Полно брошенных детей.

Ксения Лученко. Я заметила, что люди, у которых нет детей, по самым разным обстоятельствам – бывает бесплодие, а бывает, просто не вышли замуж или не женились, – все-таки совсем иначе смотрят на мир. Даже если говорить, например, о политологах и публицистах, бездетные совершенно иначе анализируют общественно-политическую реальность. Наличие детей все-таки сильно влияет на то, как человек относится к миру, к будущему, к другим людям.

Священник Сергий Круглов. Да. Может быть, я ошибусь или скажу слишком круто, мне иногда видится, что люди, которые не имеют детей, очень часто не принимают человеческой немощи. Они гораздо меньше снисходительны к слабостям человеческим, из которых, собственно говоря, на 90% состоит жизнь. Они гораздо более нетерпимы к тем, кто не обладает добродетелями, которые есть у них.

И я иногда думаю, что с христианской точки зрения важнее не то, насколько ты обладаешь добродетелью, а насколько ты снисходителен и терпим к недобродетели и к немощи другого человека. Не то, насколько ты силен, а то, насколько ты способен сочувствовать слабым, принять, понять. Добродетельные, праведные люди часто представляют себе мир, который только из одних праведников безгрешных и состоит. Если туда случайно попадает грешный человек – все, ему конец.

Ксения Лученко. Насколько мы вообще предопределены семейными связями? В советское время всячески подчеркивалось, что сын за отца не отвечает, хотя на самом деле отвечали, и еще как, но идеологически считалось, что семейные традиции и связи – пошлое мещанство. А сейчас наоборот: что-нибудь спросишь, и получаешь ответ, начинающийся со слов «у нас в семье не так». То есть как бы канонизируется то, что принято в семье. Все, что делал дед, – это свято по факту только из-за того, что это мой дед.

Священник Сергий Круглов . Это сейчас так.

Ксения Лученко. Недавно в «Фейсбуке» был опубликован очередной рассказ про дом инвалидов Великой Отечественной войны, который устроили на Валааме, куда их свозили, и они там в диких условиях доживали. И моя одноклассница пишет: «Надо же, а я даже про это ничего не знала». Я удивилась, потому что мы все из одной среды, школа-то интеллигентская была. А она мне ответила: «Ты знаешь, у меня в семье относились к советской власти совершенно нормально. Мама до сих пор считает, что тогда было лучше, чем сейчас. Поэтому у нас ничего такого не обсуждалось, и я начала очень поздно этим интересоваться, очень мало знаю».

Я это сейчас рассказываю к тому, что любой человек всегда делает отсылки к семье. То есть все, что он из себя представляет, все равно объясняется тем, что было в семье. Но при этом я знаю много обратных случаев, когда в семье старых большевиков вырастали дети-диссиденты. Все-таки четкой предопределенности нет. Насколько заповедь «Почитай отца и мать свою» означает «оправдывай все, что они делали, и делай свой выбор, исходя из того, принято так у тебя в семье или не принято»?

Священник Сергий Круглов. Заповедь как написана? «Почитай отца и мать твоих и будешь долголетен на земле». И все. А в Евангелии очень часто встречаются кощунственные на наш взгляд вещи, когда Господь говорит: «Где Моя мать и братья? Те, кто почитает, исполняет волю Отца Моего Небесного, – те Мои мать и братья» или «если не возлюбишь Меня больше, чем отца, братьев, мать…»

Вот эта заповедь из Декалога хороша до тех пор, пока ты хочешь быть долголетен на земле. Это основа. И это совершенно правильно, потому что, только вставая ногой на какую-то основу, ты можешь ступить на ступеньку выше, а если под ногой нет основы, ты не сможешь на ступеньку залезть. Это, кстати, общее место нашей сегодняшней церковной ситуации, церковных людей, когда мы пытаемся стать христианами, не сумев пока еще стать просто порядочными людьми. Когда в нас еще нет человеческого, а мы пытаемся уже духовное, христианское получить. Поэтому у нас получаются удивительные вещи, что мы едва ли не садимся на шпагат, но до христианской ступеньки так и не дотягиваемся в своем шагании.

Безусловно, если в семье были приняты какие-то ужасные вещи, то ссылаться на это – вовсе не добродетель. Все зависит от того, какой у человека Бог, где центр всего. Говоря словами Чаадаева, высокая вещь – любовь к Родине, но есть гораздо более высокая – любовь к истине. Истина выше семьи. Родство по крови, как известно, не всегда бывает гарантией чего-то хорошего. Бывает, что враги человеку – домашние его (Мф. 10: 36).

Один мой хороший товарищ до своей эмиграции в 70-е годы воцерковлялся в Одессе, и у него был духовник – один из последних Глинских старцев. Когда Глинскую пустынь окончательно разогнали, он служил в Одессе. И вот он его наставлял: «Когда будешь где-нибудь ездить, в поездках, в путешествиях, останавливайся лучше у каких-нибудь нецерковных людей. Потому что среди верующих могут быть люди не твоего духа». Вот это различие, твоего духа или нет, духовная связь, духовное родство – очень важно.

А семья, бывает, нередко означает то, о чем говорил царь Давид в псалме: «Избави меня от кровей, Боже, Боже спасения моего». От всего того, что передается по крови, по наследству, что потом человеку приходится очень тяжело изживать, если он приходит в Церковь, ко Христу.

А если отвечать на вопрос о связи поколений, то это смотря каких поколений, и смотря чему отцы учат детей. Геббельс очень любил своих детей и очень пристально ими занимался, вплоть до того момента, когда все дети были уничтожены руками своей мамы. Нельзя сказать, что он был равнодушен к судьбам своих детей. И он, и его жена считали, что невозможно детям жить, если нет рейха. Поэтому своих детей поубивали, прежде чем сами покончили самоубийством.

Ксения Лученко. Это просто эпическая трагедия, Медея.

Священник Сергий Круглов. Давала яд, кто-то не хотел принимать. Такая была жуткая история. Но это общеизвестные вещи.

Ксения Лученко. Но тем не менее определение «человек из хорошей семьи» – оно же работает?

Священник Сергий Круглов. Человек из хорошей семьи, истинный партиец, к врагам рейха беспощаден, в порочащих связях не замечен? Все сводится к простой вещи, что подразумевается под словом «хорошая». То есть опять же к сверхценностям сводится все, к надсемейным вещам.

Ксения Лученко. Ну, например, когда девушка приводит юношу в дом, и понятно, что у них какие-то отношения, всегда же смотрят, какая семья, какие родители. Потому что чаще всего есть предопределенность, дети воспринимают стиль жизни, мировосприятие…

Священник Сергий Круглов. Да, и одни смотрят, насколько в этой семье хороши манеры, едят ли там у них ножом и вилкой или просто пальцами со стола, есть ли у них наследственные болезни. А другие смотрят на нравственные качества членов семьи – благородство, взаимоподдержку, трудолюбие. Одни — на материальный достаток, на умение хорошо устроиться в жизни, другие — на отношения между людьми или на то, какие книги читают или не читают.

Ксения Лученко. Как ни странно, часто умение, условно говоря, есть ножом и вилкой, связано с отношениями между членами семьи. Не всегда, конечно.

Священник Сергий Круглов. Как моя жена любит повторять: крепкий дом – это дом, в котором каждый день едят суп. Она долгое время пытается нас приучить, чтобы вся семья вместе завтракала, обедала и ужинала.

И в принципе, конечно, это верно, потому что, я говорю, семья – это та основа, та ступень, с которой шагаешь куда-то выше. Но дальше уже идет вопрос о том, какая именно семья, какая именно ступень, из какого материала она сделана, цельная она или внутри источена червоточинами скрытыми. И в какую лестницу эта ступень встроена, куда ведет лестница

Групповая работа. Анна Геражти — Психотерапевты о психотерапии — Муллан Б.

Анна Геражти — клинический терапевт, психолог в системе образования. Проводит семинары по всему миру. В настоящий момент практикует от организации “Аман”, Лондон, сооснователем которой является.

— Не могли бы Вы рассказать о том, как стали терапевтом?

— В моей жизни были две разные дорожки, которые сошлись. Я получила диплом по психологии, а потом написала докторскую диссертацию по психологии развития. Затем работала в Службе помощи трудным детям в рамках семейной терапии, занималась игровой терапией как психолог в системе образования. Я была очень молода и неопытна в работе с детьми и обнаружила, что мне трудно видеть их страдания и беспомощность. Это было очень болезненно. Тогда я решила: мне надо поработать со взрослыми, поскольку именно там находится источник детских проблем. Я написала диссертацию по клинической психологии и начала работать в психиатрических больницах.

В то же время другой мой интерес состоял в “духовно-политическом” сознании, которое началось со взгляда на страдания мира и предположения, что это происходит в связи с капитализмом и угнетением рабочего класса, а также отчуждением людей от продуктов их труда. Позже это сменилось феминизмом — “личность и есть политика”, и мое развитие пошло по пути использования психотерапии и процессов, происходящих в ходе психотерапии, для изучения интериоризации патриархального угнетения женщин. Недостаточно просто изменить внешний материал, необходимо взглянуть на наши внутренние условия и т.д. Потом это привело меня к исследованию всех последних разработок в психотерапии (в начале 1970-х), которые шли от Эсалена и Америки. В те дни если кто-то приходил и проводил с нами группу по последней технике, то на следующей неделе мы сами проводили подобную группу. Это было время свободы и экспериментов. Оглядываясь назад, я ужасаюсь, но тогда работа была очень творческой и связанной с нашими политическими представлениями. Это все больше и больше затрудняло мои занятия психиатрией. Мне становилось все сложнее и сложнее заниматься и тем, и другим. В тот момент я ушла из Национальной службы здравоохранения и начала организовывать частную работу с людьми, которые были вне той психиатрической системы.

Итак, я просто описываю два интереса, которые тогда начали совмещаться. Затем я начала вводить некоторые техники гуманистической психологии в психиатрических отделениях больниц. Но, конечно, было трудно — ограничения, боязнь официальных рамок, представление о несчастьях людей как о заболеваниях. Все это сделало такой союз невозможным. В то же время я все дальше углублялась в свое собственное исследование того, что значило быть женщиной в нашей культуре, потому что тогда я была очень феминистически настроена. Что значило быть человеком в культуре, сильно ограничивающей нашу способность к творчеству, удовольствию, радости? Что это значило для меня лично, а также для моих отношений? В то время мы пытались понять, каково место политического аспекта в наших личных отношениях. Мы узнали, что они неотделимы от общественных институтов. Семья — зеркало происходящего в обществе, и именно здесь мы получаем основные знания. Это очень глубокие и болезненные моменты, если начинаешь их выявлять. Так было в начале и середине 70-х годов. Постепенно я осознавала, что та революция, о которой я так много говорила в 1968 году, на самом деле означала революцию в себе, в плане понимания собственной личности и того, кто я есть. Другими словами, я сильно отличаюсь от того, что думаю о себе. И это означало более глубокие исследования.

— Расскажите поподробнее про “Я”.

— Я росла, и мое понимание того, кто я, развивалось, как бы отталкиваясь от моих реакций на происходящее вокруг. Я усваивала, что каждый человек уникален. Затем я научилась прятать, устранять, подавлять определенные свои части, потому что они не были значимы — особенно для тех, кто воспитывался, как я, в традициях католицизма. Другие части моего “Я” поощрялись. Так, я стала идентифи­цироваться с теми аспектами “Я”, которым разрешалось сохраниться. Я, следовательно, вкладывала много энергии, чтобы развивать именно эти части. Затем я стала идентифицироваться с теми частями “Я”, которые разрешались. Другими словами, мои техники выживания включали устранение некоторых своих частей или, по меньшей мере, их захоронение, отрицание и идентификацию с разрешаемыми частями. Думаю и верю, что это как раз то, что есть я.

Итак, открытие полной правды относительно того, кто же я, бывает долгим и иногда болезненным процессом. Все терапевты подтвердят мои слова. Это включает не просто взгляд на происходящее в моей семье, но и на то, что происходит в обществе — в школе, институтах и структурах, которые создают воспринимаемую нами реальность.

В этот момент я экспериментировала с ЛСД и другими психотропными веществами в надежде постичь саму природу реальности или того, что считала реальностью, поскольку опять же реальность моего “Я” проявляла себя как более интересная и сложная, чем я это представляла. В конце концов, мои исследования привели меня на Восток, потому что восточные традиции обладают различными способами исследования самого себя, которое начинается с идеи: то, что мы воспринимаем как реальность, на самом деле ложь. Они начинают с другой стороны спектра, и тогда двигаются по пути к осознанию “Я”, которое бесконечно и находится вне формы, вне времени. Это ваше лицо, ваша истинная природа, источник вашего бытия, Бог внутри. “Я” не зависит от общества, семьи, привязанностей, желаний, суеты повседневной жизни.

Я начала заниматься постижением таких истин, размышляя о том, что я такое, понимая: на самом деле это очень много, больше, чем можно подумать. Я отправилась в Индию, изучила медитацию и открытие своего “Я” с использованием медитации — и, как вам известно, поехала к Раджнишу в ашрам, в Пуне (в середине 70-х). Здесь я занималась синтезом восточных техник медитации и западных процессов самоисследования, психотерапии. А еще меня очень заинтересовала сила группы.

Итак, это было очень, очень сильное, творческое и энергетически живое место. Здесь использовались медитация, техники психотерапии и сила групповой энергии. Целое — это больше, чем сумма частей. Группа людей, собравшихся вместе, создает нечто большее, чем просто сумму индивидов. Иисус сказал: “Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них”. “Я” есть нечто, частью чего мы все являемся, которое, однако, больше, чем мы. В Пуне все это потом было спроецировано на Бхагвана (Шри Раджниша).

— Как бы Вы описали то, чем Вы сейчас занимаетесь?

— Одна из основных тем — придание силы индивиду. Этот процесс, подразумевающий несколько разных аспектов работы, отражается в том, что мы делаем. Сейчас я директор организации “Aмап” (группы из 14 терапевтов, которые работают различными способами, вовлекая тело, сердце, разум и душу). Мы также пытаемся работать вместе, как группа, способами, которые принимают во внимание как нашу уникальную индивидуальность и нашу независимость, так и силу группы. Мы организуем семинары, курсы и тренинги по консультированию, телесной работе, групповой динамике и т.д. Тренинги затрагивают понимание, исследование, проводимое на основе собственного опыта, практическое обучение — способы, использование которых помогает приобрести силу для более эффективного общения, построить собственную жизнь, развиться в профессиональном плане. Кроме того, это дает пациентам шанс начать доверять себе, прислушиваться к собственной правде, ощутить собственную уникальность. И это тоже для меня очень важно, так же, как и то, что люди могут прийти сюда — любой человек — и почувствовать: в группе им рады. Индивидуальность каждого уважается. Вирджиния Сатир исследовала семейную динамику. Она наблюдала, что один из наиболее часто встречающихся вариантов динамики — “дисфункциональные семьи”, где уникальность детей не признается.

Так что как только вы захотите признать, что каждый человек уникален, вы не сможете больше претендовать на какую-либо власть над ним, вы больше не будете знать, что для них верно. Вы сможете слушать и предлагать свой опыт, но в конечном итоге их уникальность дает им собственное священное пространство — только их, только они имеют власть распоряжаться своей жизнью. Они могут найти свою правду лишь внутри себя.

Если у вашей терапии есть цель, например, лучше войти в контакт с вашими чувствами, получить больше любви, стать более открытым, более убедительным, испытывать меньше враждебности, тогда те ваши части, которые не соответствуют цели, либо устраняются, либо отрицаются, выталкиваются тем или иным образом. Так что в действительности ваши клиенты ограничены в том, что они могут выразить или пережить. Вы нередко повторяете в разных формах подавленный опыт научения из детства, чье наследие прежде всего приводит вас в терапию.

Так что цель терапии — помочь выяснить, кто вы, просто дать возможность открыться и развиться данной уникальной части жизни, чтобы вы могли прожить ее в полном объеме. И в этом содержится тайна, и жизненная сила, которая больше, чем все мои страхи и надежды, может сказать, что же мне нужно. Одна из больших ошибок, которую я, конечно, делала и которую совершают многие терапевты, состоит в том, что я полагала: терапия — это какой-то механический инструмент для превращения нас в то, какими мы должны быть, а не процесс самораскрытия, содержащий в себе неизвестный аспект. Открытое исследование включает признание правды о том, какая я есть. Я пришла в терапию, думая: “Мне нужно быть другой, что-то со мной не так. Я должна исправить это. И вот что со мной не так. ” И по мере того как я проходила психотерапию, то, что мне казалось неправильным, менялось, но всегда было что-то не то во мне, над чем я должна была работать, исправлять. В конце концов я поняла: я — это я и всегда буду собой, насколько бы сильно мне ни хотелось, чтобы это было по-другому. Я собираюсь быть собой до самой смерти и не хочу быть другой, более целостной, мудрой и т.д.

Этот уровень признания правды о том, кто я есть, парадоксально позволил случиться тому, что я искала, стараясь стать другой: пришла легкость, напряжение уменьшилось.

— Какие идеи лежат в основе Вашей работы?

Что ж, идеи, которые провозглашает “Амап”, отражают мой собственный путь, на котором было так много разного, что мое понимание развивалось на основе усвоения различных теорий. Мы являем собой очень эклектичную смесь гуманистической традиции, психодрамы и работы Морено, консультирования, центрированного на личности, по Роджерсу, телесной работы по Райху и таких подходов, как гештальт, голосовой диалог, работа с “внутренним ребенком”, “первичный крик”, группы встреч, арт-терапия. В наших традициях мы работаем в очень широких границах, и сам индивид должен усвоить различные теории, различные подходы и выяснить, какие из них видятся ему как осмысленные или истинные. Не следует говорить: “Вот как мы делаем это”, хотя на самом деле я сама преподаю подход, центрированный на клиенте, по Роджерсу, в рамках обучения консультированию, потому что чувствую: это очень глубокий процесс. Хотя, я думаю, нередко его понимают неверно. Он связан с тем, чтобы находиться в настоящем, заниматься тем, что существует в настоящий момент, и в этой ситуации станет очевидным следующий шаг.

Однако у нас есть человек, который преподает психодинамический подход и рассматривает всю психодинамическую школу мышления. Видимо, все в жизни имеет две стороны, и в некоторых процессах, теориях, практиках имеются и ограничения и творческие аспекты. Если вы овладеваете обеими сторонами, разные индивиды ответят на то, что им подходит.

— Вы работаете и индивидуально, не так ли?

— Да. Первичная консультация для каждого индивидуальна, и это помогает мне иметь общий взгляд на каждого человека и на то, что он делает. Так что я сижу со своими клиентами час и выясняю, чем они хотят поделиться на этой сессии, что происходит сейчас, что могло происходить в прошлом, чего они ищут, что им нужно, на каком языке они общаются и какие процессы помогут им более всего: телесная работа, гештальтистская, работа с “первичным криком”. Одна—две сессии или же продолжительная психотерапия. Смесь телесного консультирования или работа с голосом и движением, или одна из групп, которые мы проводим (например, группа поддержки для женщин). Все это может быть. Иногда для выяснения требуется времени больше, чем одна сессия, но обычно одной достаточно.

Затем мы составляем программу сессий или групп, которые соответствуют тому, что они ищут. Я слушаю человека, не накладывая на него каких-то особых ограничений. Просто слушаю и спрашиваю клиентов, не могут ли они сформулировать, что им нужно. Некоторые не могут платить очень много, и такова часть общей картины. У нас есть стипендии на курсах, и оплата носит нефиксированный характер. Все, таким образом, отвечает индивидуальным потребностям данного конкретного индивида.

— Не можете ли Вы побольше рассказать о Вашей индивидуальной работе?

— Способ, которым я работаю, во многом включает все накопленное мной за целую жизнь. Я слушаю, что происходит, и когда мы с клиентом сидим вместе в кабинете, происходит следующее. Во-первых, развиваются отношения, и именно в них возникает излечение, рост и понимание. Поэтому нас так интересует природа этих отношений. Во-вторых, возникают процессы, которые помогают нам, и особенно клиенту, взглянуть правде в глаза. Когда однажды вы встречаетесь с правдой о себе, то следующим шагом, который вы захотите сделать, вполне естественно, органично, будет приход сюда. Я могу использовать все что угодно, или же мы просто сидим в тишине. Поделюсь некоторой правдой о себе. Я могу сказать: “Я чувствую, здесь что-то происходит. Не знаю, что это; я чувствую себя немного неуютно. А вы?” Так что обязательно надо быть честным в общении.

— Да. Это должно делаться аккуратно, потому что, если я собираюсь привносить мою собственную интуицию и чувства, следует соблюдать большую осторожность, иначе я могу просто забыть о потребностях клиентов или полностью спроецировать их. Данный подход заключается в следующем: в принципе, здесь есть два человека. Частично то, что будет происходить, отражает детские формы поведения, с фигурой родителя и ребенка, и уязвимые места человека станут отражать уязвимость, беспомощность и боль, которые они переживали детьми, а также их различные системы проекции. Отчасти два равных человека борются вместе за то, чтобы увидеть, могут ли они достичь понимания и начать общаться. Два человека не знают, что происходит, и совершенно беспомощны перед лицом чего-то значительно большего, чем кто-либо из них. В этом часть тайны, которая нам неизвестна.

И конечно, есть скрытый аспект — “внутренний ребенок” во мне и проекции родителя клиента. Я пытаюсь осознать это, используя различные техники. Применение некоторых из них будет неуместно в других ситуациях с тем же самым человеком.

Например, если мы исследуем аспект человека, который очень уязвим, чувствует себя покинутым и испытывает страх, я веду себя очень тепло и всячески поддерживаю его. Но может быть и другая ситуация, когда требуется большая межличностная дистанция, чтобы клиенты могли сами свободно проходить свой собственный процесс. Тогда я буду значительно более отдаленной и обезличенной — свидетелем. Все это обязывает терапевта проявлять высокий профессионализм, действительно заниматься самоисследованием и развивать способность осознавать свою собственную правду.

На терапевте лежит большая ответственность. Когда Фрейд впервые создавал психоанализ, клиенты лежали на кушетках, впервые в человеческой культуре извлекая эмоциональный материал на поверхность. Для них фраза “Я ненавижу своего отца” была крайне сильной. Прежде вы никогда не говорили ничего подобного — это не разрешалось и не существовало. То есть существовало, но скрывалось. Границ, контрактов — ничего не существовало. Энергетически это очень мощно, невероятно, революционно и действительно раздвигает границы человеческого сознания. Не было системы безопасности, как у нас сейчас. Многие из таких систем разрабатывались, чтобы остановить то, что очень часто является злоупотреблением властью, и это необходимо, поскольку терапевт действительно обладает огромной властью.

Я предлагаю, вместо создания конкретной техники, защищающей клиента, использовать искренность и преданность терапевта. Как в любом процессе, который обладает огромной исцеляющей силой, в терапии содержится огромный потенциал для работы.

— Я думаю, они имеют место и, полагаю, были и во времена Фрейда. Но тогда подавленные конфликты из детства, страхи и враждебность, которые должны были — в рамках той цивилизации — отвергаться, сейчас больше принимаются как часть нашего нормального культурного обмена. Сегодня в сексуальных отношениях мы делимся с партнером чувствами стыда, страха и враждебности. В нашем искусстве мы выражаем эту темную сторону, столь заметную в нашей культуре. Выражение инстинктивного хаоса получило каналы вынесения вовне. Следовательно, интенсивность переноса в терапии сейчас намного меньше. Перенос наиболее интенсивно происходит в наших сексуальных отношениях. Вот почему сейчас сексуальные отношения имеют такой большой потенциал для лечения и причинения боли. Именно они соединяют нас, и инстинктивные желания проявляются более мощно: вы, кожа к коже, обнимаясь, занимаетесь любовью, прикасаетесь друг к другу, и пробуждается первичная энергия, которая должна была приноситься в жертву, чтобы вы могли влиться в общество. Перенос, происходящий в терапевтических отношениях, сейчас лишь бледная тень того, что происходило во времена Фрейда, и в результате, я думаю, природа индивидуальных терапевтических отношений также изменилась, чтобы включить (признавая, что есть аспекты переноса и контрпереноса) и другие измерения. Два человека, оба страдают и борются. Два человека с экзистенциальной тревогой. Двое равных.

— Ваш подход гуманистический, почти трансперсональный. Расскажите об этом немного подробнее.

— Я должна немного вернуться назад. Огромное влияние на меня оказал Морено. Он был в Вене в то время, когда там интенсивно открывали психоанализ, хотя сам Морено покинул кушетку и работал в других сферах. Он вообще не исходил из медицинской модели, поскольку не был врачом. Он подходил к этому как художник, говоря, что терапевт должен быть другом, а не врачом.

Он учил тому, что источник человеческого несчастья состоит в том, что мы потеряли контакт с нашей творческой способностью и спонтанностью, а их можно использовать, чтобы уменьшить боль и человеческое страдание, которое называется (на медицинском языке) болезнью или заболеванием и, следовательно, нуждается в лечении. Чтобы облегчить несчастье, мы должны вернуть те части себя, контакт с которыми был потерян на уровне как культуры, так и индивида. Он говорил, что современные люди боятся спонтанности, как первобытные люди боялись огня. Мы должны воссоединиться с этим огнем. Он говорил, что терапевт — это не тот, кто облечен какой-то властью, не проводник к бессознательному, но друг. Друг, владеющий определенными техниками, которые могут помочь привнести в жизнь новые возможности. Вот почему Морено изобрел психодраму.

Влияние Морено было скрыто, потому что в центре его работы также лежала критика общества. Если вы работаете в рамках медицинской модели, в рамках понятий нормы и патологии, вы должны делать допущение: принятая обществом модель поведения — цель терапии. Подобная модель не может критиковать организацию общества. Очевидно, что опыт Морено, который все же критиковал, не был широко распространен, и его традиции не были столь влиятельны, как психоаналитические. Но, по моему мнению, его идеи куда более фундаментальны.

Фриц Перлз начал восстанавливать некоторые идеи Морено и синте­зи­ровал их с мудростью Востока и гуманистической психологией 60-х. Этим же занимались Райх и, вероятно, отчасти Маслоу, Роджерс, Перлз и Морено. Это явилось частью волны сознания 60-х. Целое поколение не участвовало в войне, а значит, энергия их юности и увлеченность будущим не были уничтожены на поле битвы, а ушли на многое другое. И что еще важнее, происходило освобождение энергии женщин из глубин коллективного патриархального бессознательного, в котором она была заключена веками.

Так что традиция, на мой взгляд, смогла выжить и до сих пор жива, потому что продолжала обогащаться развитием идей искусства, литературы и Востока. Я бы сказала, некоторые гуманистические традиции уже укрепились, но тогда это было новым течением, признающим: мы не просто существуем как индивиды, которым нужно постоянство для того, чтобы жить нормальной жизнью. У нас внутри — потенциал, который намного больше, чем нас учили или чем нам разрешалось даже представлять. Совершенно другая модель: взглянуть на путь самораскрытия как на рост, а не как на путь возвращения в нормальность.

— Как включается в Вашу теорию “трансперсональное”?

— Существует несколько аспектов. Для меня лично это происходило различными способами (думаю, для моего поколения — так же). Мы брали психоделические средства, которые открыли врата восприятия, и обнаружились уровни реальности, не соответствующие стабильному пространству и времени — тому, что мы привыкли считать реальностью. Покатилась огромная — может быть, не такая уж и огромная, но мне она казалась огромной, потому что я была ее частью — волна людей, отправляющихся на Восток для восстановления некоторых традиций и мудростей Востока, потерявшихся в нашем западном материализме. В этом заключалось признание: наше индивидуальное “Я” само по себе — это конструкция ограниченной реальности; я существую как отдельный индивид, все внутри меня, и я также существую как часть чего-то большего. И первый аспект включает в себя утверждение всего, что я есть, развитие моей власти (на Востоке — “Я есть”, “Я есть такой” или “Я есть Бог”). Другой аспект состоит в том, чтобы понять: я часть чего-то намного большего, которому, согласно восточной мудрости, я подчиняюсь. Существует единение со всем миром и отказ от своего “Я”.

Таким образом, восстановление мудрости Востока и объединение ее с пониманием Запада — жизненно важная часть трансперсональной психологии. Восток выработал данные представления, отчасти потому, что жизнь была очень суровой, настолько трудной, что уровень отказа стал механизмом выживания. Если я просто раб своих собственных потребностей выживания или порабощен некоторой системой, которая держит меня в определенной касте, то, чтобы получить возможность жить относительно спокойной жизнью, мне следует научиться искусству отказа от “Я”.

Итак, в то время как Восток занимался тайнами подчинения чему-то большему, чем ты сам, Запад вырабатывал такую же жизненно важную мудрость значимости индивидуального. Что я — это я, а не просто дочь этого человека или член класса, или часть общности, и я не определяюсь только собственными отношениями. Я — это я и имею власть над своей жизнью. Свободу индивида Американская Конституция возвела в закон. Свобода и сила индивида развивались на Западе. И они не менее важны. Я не хочу просто так подчиняться чему-то большему, чем я, что, в принципе, лишает меня всякой власти. Но я также не хочу быть и индивидуалистичным “Я”, которое просто получает то, что хочет, — без внимания к целому.

Необходимо совместить две полярности. И трансперсональные терапии делают попытку совместить признание, что мы индивиды со своими собственными уникальными правами, и признание, что мы часть чего-то большего, которому подчинены. Но часто в трансперсональной терапии — вероятно, в попытке восстановить эту мудрость, находящуюся вне индивида, — теряется из виду сила и значимость уникального индивида. Это совмещение, как и все совмещения, имеет свои конфликты и трудности. Вот в чем, я думаю, состоит трансперсональное.

— Вы особенно увлечены групповой работой, не так ли?

— Мне очень нравится групповая работа. Фактически, большая часть моей работы сейчас происходит в группах, хотя я веду индивидуальную работу тоже. Каковы, на мой взгляд, “за” и “против”? Я, конечно, сначала скажу о “за”, поскольку думаю, что группы — это здорово.

Я рассказывала о синтезе двух мудростей, которые, в некотором роде, противоположны: мы уникальные индивиды, у нас есть все внутри нас и при этом мы еще и часть чего-то большего. В группе подобная динамика стимулируется так, как это не делается в индивидуальной работе. Потому что когда группа людей собирается вместе, у вас есть не только индивиды, но и групповая целостность.

Развивается общий язык, приходит понимание; достигается уровень доверия, который растет; появляется любовь (я говорю об идеальной картине), искренность, когда люди общаются и слушают друг друга. В какой-то момент рождается мудрость, принимаемая через некоторое время группой. Здесь часто наступает переломный момент. Я начинаю как групповой фасилитатор — очень включенный, очень доступный, очень освобожденный от своих страхов и надежд, находящийся в группе, чтобы поддерживать и подпитывать ее. Я все проверяю, мои коммуникации профессиональные и четкие. Я энергетически держу группу, и проходящие процессы создают достаточный уровень понимания, который затем начинает тоже держать группу. В этот момент происходит скрытый перелом. Я могу войти в группу — я, имеющая свои страхи и волнения. Тогда возникает другой уровень честности. И мудрость группы начинает учить нас. Так, например, может что-то произойти, и мы, как группа, вправе спросить: “Ну, в чем здесь суть? Давайте узнаем у группы”, и разные люди предложат свою мудрость — так будет лучше, чем это сделает какой-либо отдельный человек, в том числе и я. Мне нравится данная часть работы, потому что в ней заключена глубокая правда. Потому что тогда вы не только включены в процессы терапии, фасилитатором которых я являюсь, вы также признаете в этом процессе, что мы все равны, мы все люди. И еще я узнаю новые вещи о себе самой.

Подобный перелом — очень трудная вещь в ведении группы. Мне это прекрасно известно, поскольку я сама часто попадала в ту же ловушку — особенно при ведении обучающих групп. В начале сеанса я четко формулирую, я умная, включенная в группу, улыбающаяся, хорошо организованная. А это примерно то, чего вы от меня ожидали. Вначале люди должны чувствовать себя в безопасности, чувствовать, что их держат. Я немного материнская фигура, они понимают: “Это человек, у которого можно учиться, она в ладу с собой, организованный человек”. Одна часть меня действительно организована и профессиональна, но определенно есть и другие части!

Очень целительный процесс — понимание того, что игра, которой мы занимаемся, игра в то, как стать людьми, научиться любить и быть честными друг с другом, это не игра в попытку стать совершенным. Это игра в “быть такими, какие мы есть”. Разбивая почти совершенный образ, я очень хорошо ставлю спектакль, достойный Оскара. Это здорово, поскольку я знаю об опасности идентификации с данным образом: со мной так было, и мне приходилось много страдать, чтобы вернуться на землю!

— Есть ли какие-то основные процессы, происходящие во всех группах?

— Думаю, да. Сейчас я начну свободно ассоциировать, потому что никогда об этом не думала. Один из основных процессов — свой собственный, процесс фасилитатора группы. Если я, как групповой фасилитатор, хочу продолжать честно раскрывать правду о себе, это будет лучшим способом держать группу энергетически. Он также означает: путь самораскрытия безопасен.

Поговорить об опасности в группе необходимо также и потому, что человек, проводящий группу, находится в положении, в котором он обладает огромной властью, которая, соответственно, бывает и превышена. Власть, с которой они играют, представляет собой власть группы. Хороший лидер группы может делать это. Есть энергетическая сила группы, обладающая огромной мощью исцеления и огромной властью. Изначально мы переживаем это в семье. Часто в терапии мы смотрим на то, что происходит между нами и нашей матерью, нами и нашим отцом, моим клиентом и кем-то еще. Но на самом-то деле даже более принципиально то, что происходило в отношениях между родителями. Это атмосфера. Так же важно (если не больше) то, что происходило в семье.

Нередко раны, получаемые в этой первой группе, отражаются в том, как мы относимся к будущим группам. Еще раз напомню: есть огромная сила, которая может навредить. Сила ведущего группу лидера огромна. Фактически Морено назвал энергию, генерируемую собравшимися людьми, “трансцендентальной взаимосвязью”. Кроме того, Морено повторял, что если Богу нужно вернуться на Землю, он вернется (я прощаю его за то, что он не сказал “она”). Вернется в качестве группы, поскольку энергетическая правда, возникающая в группе, значительно больше, чем индивидуальная, и это удивительно. Но может использоваться и некорректно.

Групповой лидер должен продолжать исследовать себя, поскольку превышение власти — часть человеческой жизни. Такова жизнь. Вы можете гарантировать лишь то, что не займете позицию власти по собственному желанию. Вот все, что можно сделать. Бывало, что я причиняла боль кому-нибудь в группе. Поскольку я сделала им больно, находясь в позиции власти, им понадобилось три недели, чтобы вернуться ко мне. И они сказали: “Нам не понравилось”. В тот момент я должна была взглянуть на то, что сделала, а не оставаться на своей позиции. Если я в этом процессе обнаруживаю, что сделала кому-то больно из-за моих собственных страхов, за этим должно следовать мое искупление и выражение огромного сожаления.

Таким образом, отношения ведущего группы со своим собственным процессом — единственная сильная динамика. Если мои отношения со своим собственным процессом являются отношениями страха, они передаются группе и не дают свободного движения между неосознанным материалом и тем, что может быть сказано или обсуждено. Если мои отношения с собственным процессом таковы, что я готова заниматься им, это также отразится в группе: создастся здоровая атмосфера и здоровая культура честного общения. Вот единственное, что принципиально.

Итак, ведущий группы должен принять ту же самую правду, которой пытается достичь группа — дух свободного исследования и честности. Еще до того, как начнется группа. И это не значит, что ведущий группы не будет делать ошибок, злоупотреблять своей властью. Конечно, будет. Это свойственно человеческой природе, не так ли?

— Какова оптимальная продолжительность группы?

— Мой опыт говорит о том что, если группа знает, что она будет собираться в течение трех, десяти недель, года, двух лет, есть динамика, вполне естественно соответствующая данной продолжительности. Я вела трехнедельные и двухгодичные группы. У меня были группы длительностью и четыре года, но это особый случай. Все группы разные, и я не думаю, что они должны быть какого-то определенного типа. Я обнаружила: группы на два года мне нравятся больше всего. Не знаю почему, но мне кажется, что два года — достаточное время, чтобы создать такой уровень доверия и безопасности, который впоследствии позволяет людям делиться своими проблемами на более глубоком уровне. А через некоторое время они начинают испытывать защитные механизмы друг друга. Затем, обретя такую безопасность, они приступают к испытанию моих защитных процессов.

Чуть позже появляется уровень игривой свободы, что означает: я, как человек, могу войти в группу. Мне нравится эта часть, поскольку в данной ситуации я могу проявиться как “Я”. Спустя некоторое время мы обнаруживаем: существует уровень, на котором группа (как вам угодно это назвать — трансцендентальная взаимосвязь или Бог в облике группы) — это энергия, частью которой мы все являемся, и она начинает давать нам обратную связь. Люди переходят на другой уровень получения знаний о себе. Не просто аналитический уровень — открывается значительно более глубокая правда, что часто не включает такую конфронтацию, как многие представляют себе. Конфронтация обычно происходит раньше. Это более глубокий, целительный уровень принятия того, какие они есть, какие мы все есть. В тот момент вы не проводите терапию в какой-либо легко определяемой форме. Группа просто пребывает вместе — моя любимая часть. Затем приходит время заканчивать. Завершение группы — всегда печальное событие. Потеря и прощания. Хотя то, что случилось, навсегда останется с нами, все же любовь в данной конкретной форме заканчивается.

— Каков диапазон специалистов, с которыми Вы работаете?

— У нас есть команда психотерапевтов. Например, один терапевт совершенно великолепен с клиентами, которые никогда не были связаны с терапией как ростом, осознанием и т.д. Они приходят к нему, и он как бы превращает сложные процессы в то, что доступно даже младенцу. Он может общаться так, что это полностью соответствует их уровню. Это всегда очень конкретно и не перетекает в профессиональный жаргон. Это просто дар. У меня нет талантов, потому что я знаю, насколько легко для меня удариться в жаргон, который может быть неправильно понят (и я делаю это, прежде чем начинаю понимать, что творю). Я надеюсь, что не слишком часто к этому прибегала и обычно прошу прощения.

Другой наш специалист обладает иным даром, проявляющимся, когда люди начинают чувствовать свою энергию в первый раз. Иначе говоря, они начинают понимать: то, что они думают о себе в жизни, лишь малый фрагмент происходящего на самом деле. А происходит то, что тела людей чувствительны, они обладают инстинктами и наклонностями, о которых даже и не подозревают. Терапевт (а это женщина) прекрасна в работе с пациентами, которые только начинают процесс собственного познания.

Все мои коллеги обладают особым талантом. Причем интересно, что талант или дар, которые есть у людей, обычно другая сторона их боли. Основная травма моего детства была связана с религиозным воспитанием, в котором мне, как личности, не было места. Бог был везде, он был мужчиной, и всемогущим, видел все — не оставалось места лишь для меня, такой, какая я есть. Я должна была вести себя и чувствовать “хорошо”. А для меня места не было.

Теперь и в Центре, и в группах я создаю места, куда люди могут приходить такие, какие они есть. И в конце концов они выходят на некоторый уровень принятия самих себя, а вслед за ними и я. Так что мой дар — творческая сторона моей травмы, и так бывает со многим терапевтами. Но поскольку многие терапевты часто очень ригидны или жестки в своих идеях о том, что такое терапия, очень трудно признавать уникальность психотерапевтов. Такова давняя традиция в этой стране целителей.

— Возвращаясь к моему вопросу.

— Я провожу все первичные консультации, на которых мы выясняем, что нужно клиентам — группа, индивидуальные сессии или что-то еще.

Я, как и весь наш коллектив, хочу, чтобы “Амап” был местом, куда мог бы зайти любой человек и почувствовать: здесь его ждут. Мы не всегда можем напрямую удовлетворить потребности клиентов, но у нас есть целый список специалистов — от врачей и психиатров до духовных целителей. Мы хотим, чтобы каждый человек, приходящий к ним, принимался как человек, как равный житель нашей планеты. Бывает, что мы говорим: “У нас не возникло ощущения, что у нас есть то, что вам нужно, но все равно — приходите сюда”. Это моя личная страсть. Нет “нас” и “их”, есть все мы.

— Поговорим об этических проблемах? А также об экономических вопросах.

— Пожалуй. Часть философского фундамента “Амап” — если хотите, этика этого места заключается в том, что мы, люди, существуем вместе на одной планете. Когда команда “Аполлона” сделала снимок Земли, это было в некотором роде внешнее проявление нашего понимания того факта, что у нас один дом, и мы все в одной семье. Даже животные. Мы все взаимосвязаны, мы нужны друг другу, мы вместе столкнулись с политическим, экономическим, экологическим, духовным кризисом и вместе попали в эту ситуацию, и выйти из нее можно только совместными усилиями. Недостаточно просто сказать: “Все зависит от индивида”. Необходимо научиться работать друг с другом, жить друг с другом, помогать друг другу. Недостаточно просто освободить человека, достичь вершин просветления, понять, что все — внутри меня и я свободен. Нет, недостаточно.

Мы должны вернуться к подножию горы — вниз, в долины, — протягивая друг другу руки и говоря: “Смотри, давай поможем друг другу, нам придется сделать это вместе”.

Я, конечно, старая сторонница левых. У меня есть определенные убеждения по данному поводу, но все равно признание прав индивида (а это жизненно важно) также должно совмещаться с ответственностью общества, и значит, говоря о работе, которую мы делаем, следует признать: мы нужны друг другу. Следовательно, мы, как группа терапевтов, помогаем друг другу, направляя своих клиентов. Я не просто думаю: “О, мне нужно икс клиентов, чтобы выплатить деньги за аренду”. Это было бы ужасно. Я думаю о том, что нужно клиенту. Клиент, возможно, нуждается в другом человеке. Одной меня недостаточно, или я не тот человек.

Это одна сторона медали. Вторая — финансовая часть. Дело не в количестве денег, а в наших отношениях с деньгами. Если я одержима идеей накопления денег, я буду причинять боль и себе, и людям вокруг. Я не против денег, не против богатых. Я просто чувствую, что наши отношения с деньгами в обществе действительно извращены. Это значит, что одна из травм, которую клиенты часто приносят с собой, — их отношения с богатством и деньгами. Нехорошо требовать — так я чувствую, — чтобы они достигали определенного уровня финансовой свободы и платежеспособности, перед тем как мы начнем работать. Это означает, что я не живу согласно тому принципу, о котором сказала ранее (мне хотелось бы, чтобы каждый получал то, что ему нужно).

У нас есть стипендии для всех курсов, на которые подают заявки клиенты, если они не могут платить. Но их число должно быть ограничено, потому что мы все-таки тоже в некотором смысле занимаемся бизнесом. У нас существует гибкая шкала оплаты, так что когда люди приходят на сессии, при начальном консультировании принципы оплаты проясняются. Мне это делать довольно просто, поскольку я еще не состою с ними в терапевтических отношениях. Поэтому я чувствую себя свободнее при выяснении их финансового положения. Затем чуть позже можно отрегулировать оплату.

Некоторые терапевты согласны работать за очень маленькую плату, другие — нет. Я уважаю их принципы, потому что не хочу навязывать всем свой подход. Я думаю, отношение общества к деньгам — одна из коллективных ран, которая требует внимательного и коллективного лечения.

Когда в 1968 г. я была студенткой, то страдания людей виделись мне в коллективной форме, и я все еще до сих пор придерживаюсь подобной точки зрения. Моя собственная потребность быть частью общности и осознание того, что индивиды, с которыми мы встречаемся, приходят с проблемами не только внутри себя лично, но и как члены общности, также имеющей проблемы, являются центральными в моей работе.

— Некоторые терапевты нетактильны, другие, напротив, слишком часто дотрагиваются до своих клиентов.

— И для того, и для другого есть время и место, потому что иногда человеку нужно дать почувствовать свое страдание без вмешательства, во всем его величии и полноте, просто побыть с ним наедине. Иногда клиенту необходимо, чтобы у них были бумажные платки, чтобы вы обняли их, а они станут плакать у вас в объятиях, и на вашем лучшем свитере появится тушь для ресниц, но вам будет все равно. Потребности клиента определяются тем, что происходит, а не какой-то конкретной системой.

Так что мои ответные реакции будут иногда очень тихи и уважительны, с ощущением собственной беспомощности. Порой, когда люди чувствуют свою беспомощность, им действительно нужно прочувствовать это в одиночестве. Иногда они должны иметь связь с другим человеком, и на самом деле ощутить ваше тело как нечто безопасное.

— Хотелось бы Вам, чтобы наше общество лучше понимало терапию?

— Я должна сказать, что обнаружила: психотерапия и изучение моей жизни и моих отношений помогали мне стать более живой и честной, получить больше любви и радости в жизни. Я думаю, терапия — это хорошо, поскольку хорошо для меня. Но терапия — не единственный выход. Конечно, это мой путь, но я думаю, есть и другие способы удовлетворения потребности людей в любви или в достижении их скрытых творческих способностей. Например, искусство. Наше общество не слишком волнует искусство. То, что происходит в школах, весьма печально. Часто разум доминирует над телом. Это способ отгородить детей от улицы, иногда слишком. Вместо того чтобы видеть в детях будущее, их часто представляют в качестве раздражающего источника проблем, и это ужасно. Меня вообще очень волнуют проблемы школы. Именно там я начинала, работая с детьми как психолог в системе образования, и боль от того, что происходит, была слишком сильной, чтобы я осталась работать в школе. Школа предоставляет так много возможностей для уважения в детях их естественного, инстинктивного разума.

Еще одно. Я думаю, это, вероятно, связано просто с архитектурой, не знаю. При той организации дорожного движения, которая у нас имеется, нет места для детских игр. Зато есть масса способов, которыми наносится ущерб здоровью нашего общества.

— Не думаете ли Вы, что существует какой-либо разумный способ контроля терапевтов?

— Моя позиция состоит в следующем. Я даже не думаю, что это должно войти в книгу, но все же скажу. Я согласна с Карлом Роджерсом, а он был очень уважаемым членом общества: “Аккредитованных шарлатанов так же много, как и неаккредитованных”. И проблема с аккредитацией заключается в том, что сам процесс аккредитации включает в себя неотъемлемую проблему: единственный способ, которым вы можете контролировать чью-либо работу, а также профессиональную целостность — это наблюдаемое поведение. А наблюдаемое поведение может быть определено на основе каких-то тренингов, какого-то опыта, какой-то сформулированной философии. Невозможно исследовать то, что мне кажется основным, — желание человека принимать боль своего клиента. Желание быть уязвимым. Другими словами, не просто занимать определенную позицию по отношению к своим клиентам, но быть кем-то, кто хочет, чтобы клиент причинял ему боль. Если я прошу моего клиента быть уязвимым, то я тоже хочу быть уязвимым. Я не говорю о том, чтобы раскрыть перед ним свою жизнь — это значит навязываться, — но я хочу создавать внутри себя такой же уровень правды, какого прошу и от клиента. Как, черт возьми, можно это измерить?!

Так же и в группах. Если основной, единственный, самый важный фактор, сводящий к минимуму боль в группе, это отношения, которые имеет ведущий группы со своим собственным процессом, то как можно их контролировать? И мне нравится старая британская традиция, которая предоставляет целителям большую свободу. В ка­кой-то степени (я не говорю, что это идеально) она устраняет один уровень злоупотреблений, а именно — злоупотребление институционализацией того, кто может быть терапевтом, а кто нет. Кому принадлежит власть? Что они делают с властью? Кто решает? Мы все это видим в нашем правительстве. Конечно, я не доверяю таким системам.

Да, действительно, люди ходят на психотерапию и вновь сталкиваются с теми жестокими отношениями, от которых они пытаются избавиться. Но это происходит и с аккредитованными, совершенно признанными людьми. По моему мнению, некоторые самые ужасные нарушения происходят именно в подобных ситуациях.

— Много ли Вы думали о так называемом “сгорании” терапевтов?

— Да, конечно. Мы, как группа, принадлежим к Сети независимых терапевтов и связаны с другой группой. И таким образом помогаем друг другу осуществлять контроль. У нас имеется как бы взгляд извне. Группа состоит из трех человек — довольно гибкая система. Это самомониторинг, но нужно периодически смотреть и на работу Центра. Я могу думать, что прекрасно работаю, но нужен взгляд не двух, а целой дюжины специалистов. Это необходимо и нам, и Центру, сохраняет наш групповой процесс, помогая контролировать то, что мы не заметили.

Подобным же образом, для каждого индивидуального терапевта у нас имеется своя собственная группа супервизии, но у нас также есть и супервизоры. У меня, например, три различных супервизора, у которых я прохожу различное обучение, потому что не всегда могу поддерживать себя в должном порядке. Мне нравится, когда кто-то помогает мне поддерживать контакт с самыми последними течениями в психотерапии. Поэтому супервизия необходима как постоянное внешнее вливание.

Если мне кажется, что я опустошаюсь, это необязательно сгорание. Может происходить нечто, что мне следует более внимательно исследовать. Первое: я испытываю скрытое возмущение, направленное на определенного человека. Второе: он напоминает кого-то, кто мне не нравится. Третье: мне стало скучно, но я не умею решить проблему своей скуки, так что ощущаю опустошение. Кто знает, я могу быть настолько занята своей собственной жизнью, что не сумею отключиться от нее, не смогу быть с человеком. Так что прежде всего, если вы чувствуете опустошение, нужно понять, что это. Некоторые, например, засыпают (ко мне приходили клиенты и рассказывали, что они посещали психотерапевта, который засыпал). И тогда происходит нечто, что не назовешь просто сгоранием. Это как “хочу ли я на самом деле выполнять такую работу?” Работа терапевта болезненна, необходимо постоянно контролировать себя и желать, чтобы клиент причинял тебе боль. Если будешь стремиться чувствовать боль своего клиента, тебе самому станет больно. Серьезное, но нелегкое обязательство.

— Так почему же Вы это делаете?

— Не знаю. Почему? Я старалась уйти от этого трижды. Три раза в моей жизни я достигала точки, когда я думала: “Терапия опасна”. В последний раз я решила, что терапия — по большей части превышение власти. Есть что-то в природе отношений терапевта и клиента, что, по сути, связано со злоупотреблением. И невозможно избежать этого по двум причинам.

Прежде всего отношения власти и силы отражают отношения силы и власти в обществе. Учителя, родители, священники. Просто повторение того злоупотребления властью, которое происходило в детстве. Кроме того, это злоупотребление властью, потому что терапия использовалась немного сходно с тем, как механик чинит автомобильный двигатель: вместо того, чтобы принимать человека таким, какой он есть, и позволить ему жить, делается тонкая попытка починить его. Так что я ушла.

И стала преподавать математику детям, у которых были проблемы. Я преподавала, и они всё усваивали, а все хотели выяснить: “Как получается, что такие дети усваивают математику?” Я не знала. Они наблюдали за тем, как я преподавала. И оказалось, что я просто заботилась о них. Если они не понимали чего-то, я говорила: “У-у, извини, я неверно объяснила”. Я знаю, что математика может быть очень простой. Если ты не можешь понять математику, это от того, что она была неправильно разбита на маленькие части. Поэтому если дети поняли что-то неверно, это произошло из-за того, что я недостаточно хорошо объясняла. И они сразу чувствовали себя лучше. Так что природа отношений, которые я устанавливала с детьми, позволяла им достаточно доверять себе, чтобы начать думать: “Я мог бы сделать это”. Постепенно я пришла обратно к тому, что могу быть с людьми таким образом, что это не будет злоупотреблением и только поможет им. И я снова ответила на внутренний призыв и опять стараюсь облегчать человеческие страдания.

Другие новости по теме:

Разместите, пожалуйста, ссылку на эту страницу на своём веб-сайте:

Код для вставки на сайт или в блог:
Код для вставки в форум (BBCode):
Прямая ссылка на эту публикацию:

Поиск

Содержание

О ВЕРЕ

Вера безрелигиозная. Вера и доверие к человеку. Вера в себя

Когда мы говорим о вере, мы всегда думаем о вере в Бога. На самом деле существует также вера в человека, и эта вера в человека определяет нашу жизнь по меньшей мере столь же постоянно и глубоко, как и вера в Бога. Кроме того, в Бога веруют не все, а для того, чтобы жить с людьми, без веры в человека не обойтись. Именно на вере в человека основаны все попытки преобразования – общественного, политического, семейного, ибо что бы ни проповедовалось – будь то религия или новый жизненный строй – если человек не вступит в труд, если человек не будет осуществлять то, что задумано, никогда оно никаким образом не осуществится. Поэтому всякий преобразователь, всякий человек, призывающий людей к чему-то новому, основывает свой призыв на вере в человека; а в малых вещах, в повседневной жизни все основано на этой вере в то, что в человеке есть что-то доброе, хорошее, что может отозваться на нужду, на горе, на радость, что может послужить основанием к тому, как строить жизнь. И вот об этой вере мне хотелось бы сказать нечто.

Такая вера – не легковерие, не наивное отношение к человеку, которое допускает, будто все возможно, будто стоит только обратиться к человеку – и он отзовется. Но вместе с тем это уверенность, что нет такого человека, в котором не было бы подлинной человеческой глубины, нет такого человека, в котором нельзя вызвать доброе и достойное. К этому мы приходим во всех областях жизни. Например, сейчас во всех странах света идет громадное преобразование тюремной системы. Раньше преступника заключали в тюрьму, чтобы его удалить от общества людей; он был отрезанный ломоть. Теперь все больше думают о тюрьме как о месте, где преступнику можно помочь стать человеком. Вот такое отношение и есть вера в человека. Эта вера не основана на очевидности; часто приходится сквозь очевидность заглянуть куда-то вглубь и обнаружить что-то, чего как будто и нет. В Евангелии есть два рассказа, которые очень ясно показывают отношение Христа к человеку, Его веру в человека.

Первый случай мы находим в Евангелии от Иоанна, в восьмой главе. Это рассказ о том, как к Спасителю привели женщину, взятую в прелюбодеянии. Очевидность была против нее, она была взята в преступлении, она подлежала осуждению и строгому наказанию. Христос ее не осудил, Он осудил ее поступок; Он не принял ее как прелюбодеицу, но заглянул в глубь ее души и в ней увидел возможность новой жизни; Он прозрел в этой прелюбодеице чистоту, которая в ней не умерла. Когда эта женщина стала перед судом, когда она обнаружила, что ее грех означает смерть, она, конечно, опомнилась. В тот момент все, что ей говорили: что грех убивает, что грех разрушает, – стало реальностью: она согрешила и ее теперь, по закону того времени, побьют камнями. Она поняла, что если бы ей была дана жизнь, она больше никогда не прикоснулась бы к тому, что за собой влечет смерть. И это Христос прозрел. Он обратился к окружающим ее и сказал: Пусть тот, который без греха, бросит первый камень. И все ушли. И когда Христос остался один с этой женщиной, Он ей сказал: Где те, которые тебя осуждали? – Они ушли, – ответила она. – И Я тебя не осуждаю; но впредь не греши.

На этом примере мы видим, как Христос сумел заглянуть в человека и увидеть все его возможности, которые были как бы закрыты поступками этого человека.

Другой рассказ такой же поразительный: встреча Христа с апостолом Петром после того, как тот трижды от Него отрекся по страху, испугавшись. Христос его не спрашивает: Сожалеешь ли ты о том, что сделал? Он ему говорит: Любишь ли ты Меня? И Петр от души отвечает: Да, Господи! Я Тебя люблю! Но трижды ему ставит Христос этот вопрос. И вдруг, осознав значение этих трех вопрошаний, понимая, что вся очевидность против него, Петр говорит: Ты все знаешь, Господи; Ты знаешь, что я Тебя люблю! И Христос его принимает вновь в среду Своих учеников.

Разве мы умеем так поступать? Разве мы умеем поверить, что человек, который поступил по отношению к нам плохо, имеет право сказать: Да, я тебя люблю! У меня не хватило мужества, у меня не хватило глубины, во мне не хватило силы духа, но я тебя все-таки люблю – и все возможно.

Если бы мы так умели друг ко другу относиться! Если бы мы только умели друг во друга поверить, не быть ослепленными ни поступками людей, ни их действиями; не быть оглушенными их словами, а молчаливо заглянуть в человеческую душу и прозреть в ней возможную человечность, возможное человеческое величие, и соответственно предложить человеку новую жизнь, предложить ему наше доверие – и призвать жить в полную меру своего человеческого достоинства! Если бы мы так могли друг ко другу относиться, все было бы возможно среди людей, любые преобразования, и новая жизнь настала бы для человечества.

После прошлой беседы мне был поставлен вопрос: что если человек говорит «А мне твое доверие и вера в меня не под силу»”. И мне хочется ответить на этот вопрос, потому что он очень важный.

Обыкновенно мы страдаем от того, что в нас не верят. Мы чувствуем, что в нас есть какие-то возможности, но для того, чтобы их осуществить, нам нужна была бы поддержка верующего сердца, человеческой любви, человека, который бы сказал: Да! Не бойся! Ты можешь себя осуществить! Но иногда, когда нам дано такое доверие, когда оно нам подарено, нам вдруг делается страшно: а что если я это доверие обману? Что если у меня ничего не получится и окажется, что клубящиеся во мне мечты рассеялись, как туман, когда поднялось солнце? Что будет тогда? Неужели я совершенно потеряю доверие, уважение, может, даже любовь тех, которые так на меня понадеялись?

И это человеку часто мешает. Но еще больше, может быть, мешает то, что очень часто, когда другой человек нам дарит свое доверие, он как будто верит в невозможное, то есть он как будто не учитывает, что я – просто обыкновенный, нормальный человек. Нам кажется, что он на все надеется: будто мы можем сделать все, все без ограничения, все безусловно. И тут мы понимаем, с одной стороны, что это невозможно, и боимся за это взяться; а с другой стороны, когда мы стараемся это осуществить, то обнаруживается, что мы не можем оказаться на высоте того безумного”, непродуманного”, безответственного” доверия, которое нам было дано. И вот здесь есть две стороны.

С одной стороны, тот, кто доверяет другому, кто в подарок, во вдохновение ему приносит свою веру, должен это делать вдумчиво, разумно, мудро; а с другой стороны, тот человек, которому эта вера дается, должен быть трезв, сознателен и прилагать все усилия к тому, чтобы творчески осуществлять свое призвание – и все-таки знать, что у него есть какие-то ограничения. Эти ограничения мы не всегда можем обнаружить до того, как начнем трудиться. Только когда мы приступаем к изучению какой-нибудь науки, к чтению какой-нибудь книги, к какому бы то ни было делу, мы видим, сколько мы можем осуществить и где кончаются наши возможности. Но начать мы должны. И мы не должны бояться момента, когда дойдем до предела своих возможностей, потому что – и это очень важно – доверие, которое нам дается, вера, которая в нас вкладывается, относится не к тому, чтобы мы осуществили все возможное человеку вообще, а к тому, чтобы мы осуществили себя как можно более совершенно.

В этом смысл Христовой притчи о талантах. Слово “талант” приобрело за столетие специфическое значение. Все мы знаем, что такое талант по отношению к музыке, искусству, литературе; но не об этом говорил Христос. В Его время талант была денежная мера. Вот, какому-то человеку сделали вклад, и ему предложили осуществить эту денежную меру, добиться всего, на что он способен. Этот человек может приложить все усилия, и если он чрезвычайно одарен, он может удвоить, утроить тот дар, который ему был сделан. Если он менее одарен, он хоть чего-то добьется. Но он никак не имеет права сделать то, что сделал самый неодаренный из трех лиц, о которых говорит притча. Он испугался: а вдруг то, что заложено в меня, то, что мне дано, я растрачу, потеряю и буду в ответе? – и зарыл его; то есть просто отложил в сторону, закопал, завернул в платок. А когда пришло время суда, когда пришло время расчета, когда все предстали перед хозяином, оказалось, что все чего-то добились – только он не добился ничего. И он не был осужден за то, что не принес барыша, выгоды своему хозяину; он был осужден за то, что испугался и не решился ничего сделать, не решился ни на что.

Перенося эту картину на нашу обычную жизнь, мы можем, конечно, рассматривать талант, о котором говорит притча, как дар в области искусства, литературы, поэзии, но это ограниченное понимание. В основе, заложенный в нас талант – это все, на что мы способны, все богатство, все разнообразие, вся красочность нашей собственной личности. Можем ли мы ее осуществить или нет? Можем; все могут, каждый может осуществить все, на что у него хватит духа, мужества, вдохновения. И в этом центр тяжести, в этом весь вопрос. Мы должны так верить в человека, такое ему подарить доверие, так его вдохновить, чтобы он нашел в себе храбрость, мужество, радость, творческую радость себя осуществлять. Хоть он не гений – но он человек; хоть он ничем не выдается – но пусть будет самим собой настолько полно и прекрасно, как ему доступно. И тогда мы не будем на него накладывать бремена неудобоносимые, мы не станем на него накладывать тяжесть, которой он никак понести не может, потому что мы не станем требовать с него, чтобы он стал тем, чем он никогда, даже в мечте не мог быть, а будем ему говорить: Смотри: в тебе такое богатство! Осуществи его. Но он скажет: Где же это богатство, каково оно? – А ты не мерь! Ты просто творчески становись самим собой. Где не хватит ума – восполняй сердцем; где не хватит крепости – восполняй товариществом. И ты увидишь: чего ты не можешь осуществить один, то в сотрудничестве с другими, вместе с другими ты можешь осуществить и можешь сделать вклад в общую сокровищницу людей.

Вот если мы так с верой будем подходить к человеку, мы сможем его и вдохновить, и не раздавить своей верой, и человек вырастет в свою меру творчества и радости.

В одном из рассказов немецкого писателя Бертольда Брехта есть приблизительно такой диалог. Спрашивают одного человека: «Что вы делаете, когда любите кого-нибудь?». – «Я, – отвечает он, – проект составляю о нем». – «Проект? А что дальше?». – «А затем я забочусь о том, чтобы они оба совпали». – «А скажите: кто или что должен совпасть с другим: человек с проектом или проект с человеком?». – «Конечно, – отвечает господин Кернер, – должен совпасть человек с проектом».

Часто люди думают, что такой подход – это вера в человека; что можно изучить человека, продумать его, прозреть в нем все его возможности, составить проект и затем заставить человека соответствовать этому проекту. Это ошибка и преступление, которое делают и отдельные люди в семьях, и общества человеческие, и идеологические группировки как верующих, так и неверующих людей. В семьях это приобретает иногда трагический аспект. Родители заранее знают, в чем счастье их детей, и заставляют их быть счастливыми так, как, им кажется, надо быть счастливым. Это относится также к мужу и жене; это относится к друзьям: «Нет, я знаю, что для тебя полезнее, я знаю, что для тебя лучше, ты увидишь, как все это будет хорошо!». И несчастная жертва этой убийственной, удушливой, кромсающей душу и жизнь любви иногда готова взмолиться: «Да перестань ты меня хоть любить – но дай мне свободу!».

В человеческих обществах это приобретает часто более трагические формы, когда или большинство, или какая-нибудь властная группа накладывает на каждого отдельного человека или на целую другую группировку свою печать, требует, чтобы все соответствовали данному проекту. Люди, которые это делают, всегда думают, что они верят в человека, что они увидели, каким он может стать великим, значительным, думают, что он в себя не верит, а если бы он поверил в себя по-настоящему, он бы понял и последовал их диктатам. На самом деле такой подход – отрицание всякой веры в человека. Такой подход основывается на том, что после умственного, клинического, холодного анализа человека или ситуации из всех собранных данных складывается образ или человека, или общества, или человечества в целом. И затем это несчастное общество, или человечество, или человека стараются вогнать в план. Но при этом забывается, что вера в человека именно тем характеризуется, что мы уверены: за пределом того, что мы уже узнали о человеке, за пределом того, что нам видно, что нам постижимо, есть в человеке такие глубины, которые нам непостижимы: тот глубокий, глубинный хаос, о котором когда-то писал немецкий философ Ницше, говоря: кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды.

Так вот, подход господина Кернера, о котором говорит Брехт, именно отрицает самую возможность творческого хаоса; не хаоса в смысле безнадежного беспорядка, а хаоса в смысле неоформленного еще бытия, в смысле клубящихся глубин, из которых постепенно может вырасти строй и красота, осмысленность. Настоящая вера в человека берет в расчет именно то, что человек остается тайной для наблюдателя, тем более для умственного наблюдателя, потому что подлинное видение человека идет не от ума, а от сердца. Только сердце по настоящему зряче и раскрывает уму такие глубины, которые тот постичь не может; настоящая вера в человека учитывает возможность этих глубин, потаенных возможностей в них, и ожидает, что неожиданное, непостижимое может случиться.

Одно случается почти всегда. Мы человеку даем свободу и одновременно дарим ему наше доверие, обогащаем его нашей верой, вдохновляем его этой верой. И часто бывает, что в процессе становления самим собой человек отворачивается от того, кто был его вдохновителем и его поддержкой; и не только отворачивается – периодами ему необходимо от него отказаться, он должен строить свою личность, свою самостоятельность, отмежевываясь от существовавших дотоле отношений. И человек, который идет на то, чтобы вдохновить – будь то ребенка или взрослого, общество или церковность – на творческую веру, должен быть готов к тому, что от него отвернутся. Он должен испытывать свою веру в человека именно в этот момент, не усомнившись, не поколебавшись, не отвернувшись, а приняв на себя, как радостное открытие, тот факт, что начинает расти самостоятельное бытие и что человек, который дотоле зависел от него, хотя бы от его доверия и веры в него, теперь теряет эту зависимость. И если человек, который сначала вдохновил другого, одарив его верой своей, сумеет устоять в вере тогда, когда он стал излишним на время, в этом процессе становления, если он сумеет отказаться от насилия власти, убедительности или даже от мягкого, – а порой такого жестокого! – насилия любви, то он сам станет человеком в полном смысле слова или, во всяком случае, в более полном смысле слова.

И вот получается, что для того, чтобы верить в другого человека, надо верить смело, творчески в самого себя, и что если мы не верим в самих себя, если мы не верим в эти глубины, из которых может вырасти непостижимо великое, то мы не можем также и другого одарить свободой, позволяющей ему стать самим собой, неожиданным и непостижимым человеком, который сделает новый вклад – не предписанный, а личный, собственный и творческий – в жизнь общества и в судьбу человечества.

Как я уже говорил, в другого человека нельзя верить, если мы не верим в себя самих. И вот ставится вопрос: что такое вера в себя? Профессионально, житейски большей частью люди ответят: верить в себя – это быть уверенным в том, что если напрячь свою волю, собрать все силы ума, можно добиться чего угодно – ну, в пределах возможного… Такая вера в себя где-то граничит с самоуверенностью, легко в нее переходит, и, в конечном итоге, это не вера в себя, а уверенность, что окружающее поддастся нашему усилию; в каком-то отношении это уверенность в том, что во мне хватит силы переломить и изменить окружающих меня людей или встречные обстоятельства.

Настоящая вера в себя – это уверенность в том, что во мне есть что-то, чего я не знаю, что-то мне самому непостижимое, что может раскрываться и дойти до какой-то меры полноты и совершенства. Самоуверенность основывается на знании самого себя, может быть, на какой-то преувеличенной самооценке; вера же не нуждается ни в какой самооценке, потому что предмет ее – это именно тайна человека. Когда я говорю о тайне человека, я хочу сказать не то, что в каждом человеке есть что-то потаенное, а то, что весь человек есть сплошная динамика, сплошная жизнь, сплошное движение и становление, и что ни в какой момент ни сам человек и никто другой не может заморозить это, остановить эту динамику для того, чтобы в нее заглянуть; динамика заморожению не поддается: человек динамичен все время и всегда.

И вот вера в человека, в самого себя – это вера в то, что во мне, в каждом человеке есть непобедимая динамика жизни и что единственное, что может помешать этой динамике осуществиться и вырасти в реальность, это моя трусость, моя нерешительность, но никак не окружающие меня обстоятельства. Обстоятельства, как бы они ни были хороши или плохи, как бы они ни были жестоки, как бы они ни были направлены на то, чтобы сломить человека, являются только поводом к тому, чтобы эта внутренняя, творческая динамика себя выразила по новому, по-иному, неожиданно, – но все равно: выразила себя и ничто другое. Вера в себя есть уверенность в этой внутренней, таинственной, творческой и, в конечном итоге, победной динамике. Вера в себя, поэтому, заключает в себе уверенность, что в каждом человеке – и во мне в частности – есть область, которая для меня самого неуловима; и что, будучи изо дня в день самим собой как можно более совершенно, сколь можно более искренне, правдиво, честно, смело, жертвенно, в конечном итоге, я буду раскрывать и приводить в движение все новые и новые силы, которые ничем не могут быть остановлены.

Но это не слепой процесс, в этом должна быть зрячесть; человек в своем становлении должен также наблюдать за собой – не трусливо, не с беспокойством, не ставить себе вопрос: являюсь ли я тем, кем, в конечном итоге, я должен стать или хочу быть. – а с живым интересом, как наблюдатель, который наблюдает процесс, принимает его в учет и старается употребить, применить, приложить все, что входит теперь в поле его зрения. Это значит, что человек должен научиться прислушиваться к самому себе, раньше всего – к голосу своей совести, к той правде, которая в нем есть, потому что если голос совести, голос правды задушен, он никак, никогда не может быть заменен ни законностью, ни условностью, ни человеческими правилами. Дальше человек должен прислушиваться к голосу жизни, к тому, чему его учит жизнь: жизнь отдельного человека рядом с ним, жизнь общества, жизнь народа, жизнь человечества, биологическая жизнь. И, наконец, верующий несомненно должен прислушиваться к голосу Самого Бога, выраженному в Священном Писании, звучащему громче, правдивее, истиннее, чем его собственная совесть.

Все это ему дает возможность раскрыть в себе, прислушиваясь, вглядываясь, эти глубины и приложить их к жизни. В этом процессе человек должен, как я уже говорил, собрать очень много смелости, очень много мужества, потому что этот процесс – это борьба жизни против окостенелости, борьба творчества против всего, что убивает творчество, борьба совести против того, что бессовестно старается строить жизнь.

Это требует смелости – да; но вместе с тем – огромного смирения и послушания; не в том смысле, что мы должны подчиняться, а в том смысле, что мы должны смиренно, послушливо отдаться закону жизни и быть готовы жить даже ценой нашей смерти. Это может показаться странным, диким выражением, но в устах верующего это и не странно, и не дико, потому что только тот может положить жизнь за свой идеал, кто верит в жизнь и не верит в победу смерти; кто верит, что побеждает жизнь и что смерть никогда не победит; кто может любить от всей души, от всего сердца, всем умом, всей волей, всем телом своим. Только тот человек, в котором жизнь победила смерть, может жизнь свою отдать, приняв внешне побежденность, сломленность и смерть, но зная, что внутренне – он победил. Когда-то была найдена надпись в Шлиссельбургской тюрьме: “Со Христом и в тюрьме мы свободны, без Него – и на воле тюрьма”. Вот этот контраст победоносной жизни и внешней смерти и является характерной чертой, подлинной верой человека в себя – не самоуверенностью, но верой в непобедимую динамику жизни, имя которой, в конечном итоге, – Бог.

Вера и научное исследование. Сомнение. Истина и ее выражения. Вера и опыт

Теперь я хочу снова говорить о вере, но с точки зрения совершенно иной, чем прежде. Я больше не буду затрагивать тему о вере в человека, а хочу поговорить о вере ученого в науку.

Это кажется странным; однако ученый не мог бы ничего создать, если бы не было у него веры, как ее определяет Священное Писание (как бы это ни было неожиданно для неверующего): как уверенность в вещах невидимых ( Евр. 11, 1 ). Все научное исследование, вся настроенность ученого направлены именно на вещи невидимые. Вокруг нас – целый мир еще для нас таинственный; многое в нем известно, еще больше подлежит открытию. И вот то, что подлежит открытию, и есть то невидимое, в котором ученый уверен; он уверен, что оно существует, что где-то есть нечто, что надо и можно открыть. И поэтому всякая научная работа, всякое исследование основано на вере, на уверенности в том, что невидимое, еще не постигнутое – постижимо и раскроется.

А сверх того, научное исследование основано тоже и на надежде, то есть на предвкушении, радостном, напряженном ожидании того открытия, которое будет сделано, при уверенности, что есть что открыть; и таким образом и надежда ученого, его вдохновение указывает на веру. Это очень важно себе ясно представить, потому что вера не относится только к Богу. Я уже, кажется, достаточно объяснил, что она относится также и к человеку, – но она относится тоже и ко всей творческой работе ученого: без веры ученый не стал бы пускаться в исследование, нечего было бы, с его точки зрения, исследовать.

Но вот тут, мне кажется, надо сделать различие, которое очень важно, между реальностью и истиной, между сомнением и тупой самоуверенностью. Дело в том, что вокруг нас целый мир, как я уже сказал, таинственный, глубокий, многогранный, в котором многое было уже обнаружено и еще больше, может быть, подлежит обнаружению, открытию. Это реальность. Для верующего эта реальность включает в себя также Бога. Для неверующего это только материальная реальность, но она все равно, так же как для верующего – предмет изыскания. Каждый раз, когда мы делаем какое-нибудь открытие, мы его прибавляем к сокровищнице того, что мы знаем; но (так же как в жизни) нельзя просто обладать бесконечным количеством разрозненных фактов – их надо соединить между собой какой-то логической связью, собрать в какие-то теории, гипотезы, как говорят сейчас на Западе, в “модели”, то есть в структуры, которые позволяют как бы сразу видеть целокупность какого-нибудь предмета. Каждый раз, как мы это делаем, мы выражаем какую-то истину, относящуюся к реальности; и мы говорим, что поскольку реальность известна – она есть. Но ученый-то знает, что истина, то есть то, что он может сказать о реальности, всегда приблизительна; она никогда не совпадает с самой реальностью; это временная попытка реальность выразить. Причем ученый знает, что все факты, которые собраны в одну целую картину, как факты принадлежат реальности; а то, как они между собой собраны, подлежит какой-то доле сомнения. И настоящий, хороший ученый в тот момент, когда он создал или теорию, или картину мироздания, или мировоззрение, сразу же подходит к нему критически, то есть систематически ставит его под вопрос, в конечном итоге – сомневается. Но предмет его сомнений, разумеется, не реальность, которая от его сомнений не меняется. Под вопрос он ставит не самую реальность, а свое представление о ней и то, как он сумел его выразить.

И вот это сомнение, эта попытка, это желание, намерение поставить под вопрос ту картину мироздания, которую он на сегодняшний день создал, как раз и движет вперед науку. Причем в ученом это сомнение систематично: как только он создал сколь-нибудь стройную картину или теорию, он сразу ставит вопрос: какие в ней логические ошибки? Может ли он сам в ней обнаружить нечто, что не позволяет эту теорию или образ мышления принять? А если он сам или другие не находят в ней логической, структурной ошибки, он с радостью пускается в дальнейшее исследование, которое непременно это его мировоззрение поставит под вопрос в тот момент, когда он обнаружит в окружающей реальности новый, неожиданный, не укладывающийся ни в какие рамки его представлений факт. Но вместо того, чтобы пугаться этого, он оптимистически, радостно его приемлет. Сомнения ученого в этом смысле полны смелого оптимизма, потому что он не ратует за то, чтобы его теория оставалась неприкосновенной или мировоззрение осталось неизменным. Он ратует за то, чтобы реальность все глубже, все подлиннее, все точнее нашла свое выражение.

Таким образом, в представлении ученого есть творческое соотношение между, с одной стороны, реальностью – то есть всем, что есть, известным и неизвестным ему, истиной или истинами; всем, что уже обнаружено и нашло свое интеллектуальное, техническое выражение, и, с другой стороны, сомнением; потому что каждый раз, когда сомнение подрывает уверенность (вернее, самоуверенность, отсутствие критического подхода в ученом), каждый раз, как оно ставит под вопрос то, что он уже структурно выразил, оно открывает ему возможность сделать новые открытия. Это очень важно нам помнить, потому что вся научная работа основана на вере, вдохновленной надеждой, и, вместе с тем, она движима творческим, смелым, оптимистическим, систематическим, радостным сомнением. Человек себя перерастает для того, чтобы открыть более полно, более глубоко реальность, которая его окружает.

Истины бывают разные. Я уже указывал, что истины являются выражением той реальности, которую мы исследуем, причем выражение этой реальности бывает статическое, бывает динамическое, но всегда реальность выражается по отношению к каким-то координатам, которые заложены в нас или в окружающей нас жизни.

Статически мы выражаем очень много. Мы в какой-то момент обнаруживаем факт и его фиксируем. Некоторые факты можно фиксировать: можно говорить об утесе; можно, в географии, например, описывать неизменные факты. Но явления выразить можно только динамически; явления всегда находятся в каком-то процессе, и большей частью мы говорим о явлениях, а не о таких предметах, которые стоят перед нами, как утес – да и то даже утес постепенно меняет свою форму. Когда мы применяем чисто статические приемы к предметам нестатическим, мы, с одной стороны, говорим что-то, что соответствует реальности, а с другой стороны, эту реальность безнадежно извращаем. Это я хочу изъяснить на одном примере.

Есть картина французского художника Жерико “Скачки в Эпсоме”. Как указывает название, мы видим несущихся через поле лошадей; мы видим их в движении; мы как-то переживаем их галоп; но если мы сделаем попытку сравнить картину Жерико с фотографией, мы обнаружим, что никогда никакие лошади так галопом не несутся. В чем дело? А вот в чем: Жерико хотел передать нам чувство галопа, и он сумел это сделать, но в ущерб анатомической правде. С другой стороны, движение можно зафиксировать – например, сфотографировать – и из самого умилительного момента сделать момент комический (как можно человека в самый значительный момент его жизни сделать только смешным). Движение замороженное – ложь; движение, которое мы выражаем как движение, не соответствует в точности тому, как оно происходит.

И поэтому, каждый раз, как мы говорим об истине, будь то философской, будь то религиозной, будь то научной, мы должны сделать поправку на то, что мы или замораживаем движение, или неточно выражаем как бы анатомическую, структурную, неподвижную действительность. И притом делаем это всегда с той или иной точки зрения: во-первых, в пределах категорий нашего ума; во-вторых, в пределах нашего языка, а в-третьих, иногда (но не так редко) в пределах наших обычных представлений.

Это я вам могу изъяснить примером, который может показаться смешным, но имеет некоторую человеческую глубину. Один миссионер мне рассказывал, как священник-негр представлял его перед проповедью своему приходу, собравшимся верующим. Миссионер был белым, верующие были черными. И священник им сказал: “Не смущайтесь тем, что он бел, как бес, – его душа такая же черная, как наша”. Мы сказали бы наоборот; он выразил некую истину со своей точки зрения. Это же мы делаем и в науке, и в философии постоянно; мы не можем говорить без предвзятой точки зрения; мы не можем говорить иначе как с какой-то точки зрения. Но эта точка зрения тоже должна стать в какой-то момент предметом сомнения, она должна быть поставлена под вопрос, потому что иначе истина, которую мы выражаем, с определенной точки зрения уже станет ложью.

На устах верующего может показаться странным утверждение – с таким вдохновением, с такой уверенностью – права человека на сомнение; на самом деле, это только другой способ выразить известную и всеми принимаемую мысль о том, что человек должен быть честным до конца, честным безусловно, с готовностью самого себя поставить под вопрос, свои убеждения поставить под вопрос. Это можно сделать, если мы верим, что есть нечто незыблемое, являющееся предметом нашего изыскания. Человек боится сомнения только тогда, когда ему кажется, что если поколеблется уже созданное им мировоззрение, то колеблется вся реальность, колеблется все, и ему уже не на чем стоять. Человек должен иметь добросовестность и смелость постоянно ставить под вопрос все свои точки зрения, все свое мировоззрение, все, что он уже обнаружил в жизни, – во имя своего искания того, что на самом деле есть, а не успокоенности и “уверенности”.

Это чрезвычайно важно в научном исследовании; это чрезвычайно важно в философском мышлении; и это не менее важно в религиозном опыте. Мы не можем перерасти ограниченность нынешнего дня, если боимся поставить под вопрос его содержание. В плане религиозном: один из писателей IV века, святой Григорий Нисский, говорил, что если мы создадим полную, цельную картину всего, что узнали о Боге из Священного Писания, из Божественного Откровения, из опыта святых, и вообразим, что эта картина дает нам представление о Боге, – мы создали идола и уже не способны дознаться до настоящего, Живого Бога, который весь – динамика и жизнь. И то же самое можно сказать о философских мировоззрениях: как только философское мировоззрение делается абсолютной истиной, не может быть поставлено под вопрос, это значит, что человек уже не верит ни в прогресс, ни в возможность углубления, а живет как бы оборотясь назад, глядя на то, что когда-то было сказано, обнаружено, объявлено незыблемой истиной, будто смотреть вперед незачем, опасно! Будто надо смотреть только назад, чтобы не потерять из виду то, что когда-то было сказано кем-то, коллективом или отдельным лицом. Это трусость перед жизнью, это страх перед истиной, это отрицание многогранности и глубины самой реальности. И то, что я говорю сейчас о науке, о философии, можно сказать также и о религиозных мировоззрениях – не в том смысле, что Бог меняется, а в том, что мы можем с громадной радостью и вдохновением проходить мимо наших детских, юношеских представлений, представлений еще не зрелых для того, чтобы вырастать в новую меру познания Живого Бога, не выразимого до конца никакими картинами, никакими определениями.

Какая радость, что человек так велик, что может себя перерасти, и человечество так велико, что одно поколение, сменяя другое, получает наследие от прошлого и не делается его пленником и рабом, а на основании того, что когда-то было открыто человеческим опытом и умом, может себя перерасти во что-то совершенно новое, так, что жизнь из ряда, последования статических положений действительно вырастает в сплошную динамику, в творчество и в радость.

То отношение к жизни, та внутренняя установка, которую мы называем верой, то есть радостная, творческая уверенность и равновесие, содержащее одновременно и тайну, и сомнение, является одной из самых больших радостей жизни человека. И мне представляется, что радость эта идет из разных источников, она основывается на разных причинах.

Во-первых, человек, который смело, дерзновенно, творчески всматривается в жизнь, в человека перед собой, в общество, где он находится, в природу, в жизнь в целом, в историю, – такой человек не боится лицом к лицу стать перед действительностью, он перерастает, преодолевает то мертвое равновесие, безжизненность, от которой так страдают многие, потому что им не хватает решительности броситься в область неизвестного. Это происходит от страха, от тщедушия, от малодушия. И тот момент, когда мы вдруг решим со всей смелостью, со всей своей творческой силой войти в область неизвестного, лицом к лицу стать перед ним, является моментом, когда вдруг собираются все наши внутренние силы и загорается радость. И эта радость возможна только по мере того, как растет в нас бесстрашие.

Я говорил о вере в человека, о вере ученого в науку; в том и в другом случае вера заключается в том, что человек совершенно уверен, что тот мрак, та неизвестность, которые его пугают, где-то в себе содержат откровение, смысл, что самый хаос, который перед ним, может вдруг озариться каким-то светом, который мы называем смыслом, и сделаться хотя бы изначальной, частичной гармонией.

Но вместе с тем, эта уверенность не снимает самой проблемы; бесстрашие все равно нужно, потому что для того, чтобы поверить в человека, нужно очень много мужества: человек бывает порой очень страшен.

И последнее, что озаряет радостью область веры там даже, где она так полна сомнением, там, где ставится под вопрос сам человек, который верует, его убеждения, самые верования его, – последним источником радости является надежда, то есть опять-таки творческое, смелое, ликующее предвкушение того, что мрак озарится светом, что хаос вдруг раскроется как гармония, что бессмыслица откроется как смысл. И вот в этом динамичном отношении человек, который начинает искать, который начинает находить, чувствует, что он живет, вместо того чтобы быть мертвым, он вдруг оказывается живым; не только в деятельности своей, не только в проявлениях своих, но живым до самого корня своего бытия, в каком-то сознании, что жизнь из него бьет ключом; и что та мощная, глубокая жизнь, которая вдруг в нем открылась, охватывает собой целое мироздание: и человека, и все остальное, от микроскопического до самого непостижимо большого. И здесь сомнение не пугает, потому что, как я уже говорил, сомнение относится не к предмету исследования, не к природе, не к человеку, не к Богу, а к тому, как я их до сих пор себе представлял. И с какой радостью, с каким дерзновением и с какой ликующей надеждой человек обнаруживает, что он весь ставится под вопрос: ставится под вопрос человеком, который перед ним; ставится под вопрос природой, общественной жизнью; ставится под вопрос Богом. Потому что не только наши убеждения, но самый человек ставится под вопрос – его честность, его смелость, его добротность. Все это – требование, которое ставит, повторяю, перед ним окружающий мир: человек, общество, наука.

И вот в этом сличении объективного, которое требует от нас предельной добротности, предельной честности, предельной внутренней и внешней правды, разгорается такая радость веры, которой нельзя достичь никак иначе. Это мы видим в ученом, который от всей души, всем умом, всей смелостью своей (потому что многое может быть открыто только с большим физическим риском) добивается истины; в том, кто работает среди людей, встречает их в одиночку, лицом к лицу, вглядываясь в глаза человека, который ему поставит, может быть, последний, решающий вопрос; в человеке, который погружен в общественную деятельность и должен стоять перед лицом общества со всей ответственностью перед ним, но тоже – и не меньше – перед человеческой правдой.

Вот откуда рождается смелая, ликующая радость веры; и это, повторяю, доступно каждому: эта вера, этот подход является началом всякой творческой жизни. Для верующего эта радость покоится, в конечном итоге, в Самом Боге, Который является Тем, Кто все создал – и меня, и все, что вокруг меня находится, и каждого человека; для Которого все: и материальное, и духовное, и душевное, и человек, и общество, и наука, и природа, и искусство, – все имеет смысл и значение в человеческом становлении, и Который является как бы последним, глубинным динамическим импульсом, требующим от меня, чтобы я открылся, чтобы я уразумел, чтобы я встретился лицом к лицу, чтобы в этом дерзновении веры я обрел новое знание, новую полноту жизни и новую полноту веры.

Мне хотелось бы в последующих беседах говорить о вере в Бога. Я уже определял веру словами Священного Писания как уверенность в вещах невидимых. Но откуда может взяться эта уверенность?

Когда мы говорим о вере в человека, о вере в науку, о вере в наш каждодневный опыт, мы говорим о чем-то конкретном, что представляется вполне разумным. Эта вера является результатом непосредственного, каждодневного опыта: я встречаю человека, отношусь к нему сначала как к внешнему факту или событию моей жизни, постепенно открываю в нем новые глубины – и убеждаюсь, что человек на самом деле глубок, что то, что я могу уловить сразу – это очень поверхностно, хотя и это нам, при некотором опыте жизни помогает раскопать и глубины его: выражение глаз, тон голоса человека очень много нам могут сказать о нем. Человек своим присутствием ставит вопрос: что в нем поверхностное, сразу уловимое, и что невидимое, которое является в этом широком смысле слова областью веры.

Дальнейшее общение с человеком углубляет это понятие веры в него тем, что человек иногда поступает наперекор тому, что мы ожидаем от него. Его поступки нам могут показаться странными, неожиданными, противоречивыми. И тут мы можем ему поверить – поверить в него, допустить, что у нас нет всех данных для того, чтобы о нем произвести суждение, что мы все-таки можем считать его благородным, порядочным человеком, даже если то, что он сделал, нам кажется странным, не совпадающим с тем образом, который мы о нем себе составили.

Так же можно говорить и о вере в окружающий мир, то есть о глубокой уверенности, что кроме видимого, кроме того, что уже наукой исследовано и открыто, есть громадные возможности новых открытий и новых познаний. Это просто, в каком-то отношении, потому что и мир, и человек перед нами ставят вопрос. Но Бог, как будто, вопроса и не ставит, потому что Он невидим, Он до какого-то момента в нашей жизни остается недостигнутым, вне нашего опыта. Откуда же может взяться у человека желание пуститься в поиски Бога? Просто даже поставить вопрос о том, существует ли Бог?

Разумеется, первый ответ, который напрашивается, – очень примитивный и справедливый ответ: примитивный человек будет приписывать Богу все то, чего он не может объяснить своим житейским опытом или своим человеческим умом. Но это быстро исчерпывается. Современный человек так ставить вопрос не может. Никто из верующих, у кого есть какой-то разумный, вдумчивый подход к своей вере, не станет употреблять Бога как затычку, употреблять понятие о Боге как объяснение того, чего он не понимает, необъяснимого. Бог, наоборот, выделяется в современном сознании для верующего именно не как объяснение, а как независимый факт. Помимо того, что Он может или не может, помимо того, что Им можно или нельзя объяснить то или другое, – Он существует. И для верующего важен именно факт Его существования и то, что изнутри своего опыта жизни верующий убежден, что с Ним можно войти в какое-то общение, что Он познаваем до какой-то меры, что между Богом и верующим есть какая-то общность.

Вот тогда и задумываешься: откуда может взяться у человека желание поставить этот вопрос о Боге? откуда берется самый вопрос? И мне хотелось бы сказать нечто именно на эту тему.

Я несколько раз употреблял слово “опыт”. Что это значит? Это значит нечто очень простое. Мы говорим об опыте жизни, мы говорим о жизненном опыте, мы говорим о нашем личном опыте страдания, радости, любви. В этом же смысле надо понимать и религиозный опыт. Это совокупность всего того, что в течение истекших лет было пережито в связи с определенной темой, которую мы называем Богом. Это могут быть мгновения какого-то молитвенного озарения; минуты, когда вдруг окружающий нас мир нам представляется иным; минуты, когда бессмыслица озаряется каким-то светом и вдруг приобретает стройность. В христианском опыте это может быть момент, когда человек приобщился Святых Таин и обнаружил необъяснимым, непостижимым образом, что вошел в контакт с какой-то реальностью, с действительностью, которой он до того не знал. Вот о чем я говорю, когда говорю о религиозном опыте.

Это не обязательно потрясающий, разительный опыт. Это может быть нечто постепенно складывающееся, спокойное, вырастающее, тихое, глубокое. Это может быть тоже и очень потрясающее событие человеческой жизни. Мы сталкиваемся с религиозным опытом большей частью через человека. Это может быть встреча лицом к лицу с человеком, это могут быть его слова, обращенные ко мне, либо в моем присутствии к другим людям. Это может быть человеческое слово, написанное, запечатленное в рукописи или в книге. Так или иначе, этот опыт начинается, большей частью, с какого-то свидетеля, с кого-то, кто мне или при мне говорит: я с достоверностью знаю, что то или другое существует.5

Это относится, разумеется, не только к религиозному опыту. Большая часть нашего знания, будь то в области физики, химии, биологии, истории, приобретена именно таким образом. Какие-то свидетели, чье слово кажется нам убедительным или достаточно достоверным, довели до нашего сознания, что то или другое является фактом жизни. Но наше отношение к этим фактам, к этим свидетельствам бывает различным. Есть вещи, которые мы знаем непосредственно личным опытом. Мать знает, что такое материнская любовь. Никто, кроме матери, об этом непосредственного понятия не имеет. Об этом можно говорить по свидетельству матери, по наблюдениям – но знать нутром может только мать. Есть вещи, которые мы знаем, потому что сообща с другими разделяем какой-то житейский опыт, которым одни богаче, а другие беднее. И та небольшая мера опыта, которая мне принадлежит, мне позволяет принять опыт других людей, которые богаче меня.

Наконец, есть вещи, которые мы воспринимаем из опыта редких свидетелей, каких-то гениев, каких-то выдающихся людей, которым мы имеем право верить, потому что они добросовестны, потому что они достаточно для этого велики, потому что у нас есть какие-то данные им доверять. Этот опыт принадлежит им собственно, мы почти понаслышке им обладаем – но можем вырасти в этот опыт.

Таков опыт, например, великого художника, великого музыканта, выражающийся, в конечном счете, в произведении искусства, в музыке. Опыт, из которого он исходит, его восприятие – запределен для большинства из нас, но доходит до нас каким-то образом. На этом пункте я хочу остановиться в следующей беседе несколько подробнее и попробовать показать, каким образом первая встреча с верой может произойти через человека: или говорящего, встреченного мной, или написавшего слово свидетельства.

В прошлой беседе я говорил о том, что вера в Бога достигает до нас путем свидетельства; что всегда человек доводит до нашего сознания возможность того, что Бог существует, человек ставит перед нами этот вопрос. Мне хотелось теперь остановиться немножко на разных типах свидетельства.

Я говорил, что можно свидетельствовать о своем личном пережитом опыте; можно свидетельствовать об опыте, который принадлежит тому обществу, той общине, коллективу, к которому мы сами принадлежим: мы отчасти разделяем этот опыт, но не обладаем всем этим опытом. И, наконец, может до нас достигнуть свидетельство человека настолько выдающегося, что мы только краем сознания способны коснуться краешка его опыта.

И вот об этих вещах мне хотелось бы сейчас сказать. Где кончается опыт и начинается вера? Если говорить о том, что вера основана на опыте, то чем она от него отличается? Есть в творениях древнего отца Церкви, святого Макария Великого, который жил в Египетской пустыне в IV веке, замечательное место, где он старается именно обнаружить тот момент, когда опыт превращается в веру. Он говорит об очень глубоком, потрясающем опыте приближения Бога в молитве, который ему и другим подвижникам известен или ведом. Он говорит, что в момент углубленной молитвы человек отрывается от сознания всего земного, перестает даже осознавать себя, переживает только благоговейный ужас, любовь, поклонение, радость, торжество о встрече с Богом, Который как-то пронизывает все его сознание, все его переживания, все его тело, не оставляя никакой возможности заглядеться на себя или следить за тем, что с ним происходит. И пока такой глубочайший, потрясающий опыт происходит, конечно, человек не знает, что с ним происходит. Это, разумеется, относится не только к религиозному опыту; есть моменты в жизни, когда какой-нибудь опыт, переживание, событие нас так охватывает, так потрясает, что мы себя и вспомнить не можем, и оглядеться не можем. Так бывает в момент автомобильной катастрофы; так бывает в момент потрясающей нас до глубин радости или пронизывающих наше сердце горя и отчаяния.

Но возвращаясь к опыту святого Макария: он говорит, что человек, пока он в пределах этого опыта, ничего не может сознавать, кроме Бога. Но в какой-то момент Бог как бы от него удаляется; человек находится на положении (это очень красивый, как мне кажется, образ) маленького челна, лодочки, которую море, отходя от берегов, оставляет на песке. За несколько секунд до этого челн еще колебался на волнах; теперь он покоится на земле. Вот этот момент, когда человек уже не несом опытом, хотя опыт, переживание еще горит, еще трепещет; когда человек абсолютно еще уверен в реальности этого опыта и однако актуально, в данную минуту его не переживает, – этот момент и является той гранью, когда опыт превращается в веру, в уверенность. И человек может вполне справедливо продолжать жить и говорить: я это пережил, и я знаю, что это есть. Это может быть религиозный опыт, страх, радость, горе; они отзвучали, отошли, но уверенность в том, что они существуют, в человеке уже не поколеблется.

Вот где мы можем уловить переход из опыта в веру; и о такой вере человек может говорить с абсолютной, пламенной уверенностью, может говорить с убедительностью, потому что он говорит о том, что сам знает, чего он дознался до мозга костей, почти до разрыва сердечного.

Но мы принадлежим общине, человечеству, вокруг нас есть люди, мы не исчерпываем собой никакой человеческих опыт, включая и религиозный; у нас очень много общего с людьми, с которыми мы находимся, но этот опыт каждый человек пережил несколько иначе: у одних его больше, у других меньше; и потому что мы общаемся друг с другом, потому что мы составляем одно целое, опыт одних делается опытом других; так же как сознание красоты, правды делается достоянием всего человечества через одного человека, который сумел это пережить с предельной силой и выразить с предельной красотой и убедительностью.

Вот об этой второй области веры мы тоже можем говорить, но должны говорить с большой осторожностью, указывая, что здесь кончается мой личный опыт, а здесь я перерастаю свой личный опыт в соборности, в общении с той группой людей, к которой я принадлежу. Таков был опыт апостолов, который дошел до нас. Апостол Иоанн говорит: мы свидетельствуем о том, что наши глаза видели, что наши уши слышали, что мы осязали собственными руками ( 1Ин. 1,1 ). Да, поскольку у нас есть частичный опыт, который сродни их опыту, мы можем поверить в их более точный, более широкий опыт.

И наконец, как я уже говорил, есть гении духа, гении ума, гении искусства, которые переживают и могут воплотить в музыку, в искусство, в научное прозрение то, чего обычный человек не может воплотить, но мы им верим, потому что ощущаем убедительность их слов, потому что эти слова доходят до нашей души, до нашего сознания как истина, как правда, потому что мы с ними уже общаемся в опыте, хотя их опыт превышает наш. Таковы, например, слова Христа. В Евангелии от Иоанна мы читаем, что Спаситель Христос говорит: Бога никто не видел, но Сын Божий, находящийся в недрах Отчих, Тот нам это открыл ( Ин. 1,18 ). Мы принимаем Его свидетельство не потому, что Он говорит о чем-то, о чем мы не имеем никакого понятия, а потому что у нас есть другие основания верить Его слову; и мы принимаем это Его слово, для нас еще, может быть, непостижимое, потому что другое, Им сказанное, является в пределах нашего опыта правдой и истиной, и откровением.

Вот каким образом через человека до нас может дойти вера или, во всяком случае, может быть поставлен вопрос; мы не обязательно сразу поверим, но встретив этого человека и это свидетельство, – поскольку его свидетельство, вернее, свидетельство его личности убедительно, – мы можем либо принять его свидетельство и сказать себе: этот человек это действительно знает; я постараюсь дознаться до его опыта; либо, уже на основании предрассудка, предвзятых мыслей оттолкнуть человека, сбросить его со своего пути и сказать: то, что вне пределов моего опыта, – бред; этот человек сумасшедший, его надо отстранить. Так человек науки не поступает, так поступает только безумный.

Бог – Творец и Его ответственность. Воплощение и искупление. Любовь к себе как творчество

Кажется, я уже мимоходом упомянул, что вера, доверие ставит вопрос об ответственности того, кому доверяют. Редко, однако, говорят об ответственности Бога перед сотворенным Им миром; вместе с тем, это основная трудность, какую встречают не только неверующие, но, порой, и верующие. Какое положение занимает Бог по отношению к миру, который Он создал – непрошено, без участия этого мира – и который находится в течение тысячелетий в таком трагическом, порой мучительном состоянии? Неужели все сводится к тому, что Бог односторонним действием Своей воли вызвал к бытию целое мироздание и когда-то потом встретится с ним снова лицом к лицу уже не как Творец, а как Судья? Где же правда, где же справедливость? Где лежит возможность для мироздания себя осуществить как бы перед лицом строгого, сурового Бога и в отсутствие Его? На эту тему мне хочется сказать несколько слов.

Во-первых, нечто о творении. Бог действительно, для верующего, является Творцом мира. Но акт творения не так прост, как кажется. Он не заключается в том, что всемогущий Бог решает почему-то, по непонятным для нас причинам, создать целый мир и затем следить за его развитием и ожидать момента последнего суда. Это выглядит почти как эксперимент: что получится? Однако это не так. В основе творческого акта Божия нечто гораздо большее. Бог создает этот мир; и одновременно призывает его к такой полноте бытия, которая заключается в том, чтобы все разделить с Богом, участвовать в Его вечности, в Его жизни; как апостолы говорят в своих посланиях, цель мироздания – для человека стать участником самой Божественной природы ( 2Пет. 1, 4 ), а для мира дойти до такого состояния, когда Бог будет все во всем ( 1Кор. 15, 28 ), то есть как тепло, как огонь проникает все и делает мир участником вечной жизни. Это – в основе; человек призван к тому, чтобы стать соучастником жизни Божией; и Бог, творя человека, Себя отдает. Он не только вызывает к жизни какое-то жалкое существо, которое во всем будет от Него зависеть; Он вызывает к бытию существо, которое будет стоять лицом к лицу с Ним, полноправно; которое лицом к лицу будет с Ним общаться. Но ведь общение в каком-то отношении значит самоограничение; творя человека, творя мир, Бог ставит перед Самим Собой собеседника, которого Он должен принять, каков он есть и каким он себя сделает свободной своей волей. В этом, со стороны Бога, акт истинной любви и очень редкой в нашем опыте справедливости.

Ибо справедливость не является тем, чем мы часто ее считаем, как мы ее часто видим: способностью распределять или правом награждать и наказывать. Справедливость начинается в том момент, когда мы с риском, с опасностью иногда для нашей жизни, при ограничении нашего бытия соглашаемся на существование, на динамическое становление другой личности. И признаем за ней право быть собой, а не только отражением нашей жизни. Таков творческий акт со стороны Бога. Бог нас вызывает в бытие, ставит нас перед Собой и предлагает все, что Он есть, все, что у Него есть, разделить с нами; в нашей власти – принять или отказать. Со стороны Божией это готовность до конца Себя отдать нам. Бог нас творит не актом простой воли, Он нас творит в акте глубочайшей самоотдающейся, самоотверженной любви. Отношения между тварью и Богом начинаются с любви. Он нас вызывает быть самими собой лицом к лицу перед Ним.

Но не этим кончается соотношение между Богом и человеком. В течение тысячелетий, миллионов, может быть, лет, о которых говорят и Священное Писание, и наука, человек ищет своего пути в становлении, вырастает в меру своего человеческого достоинства. И вместе с этим так часто человек свое достоинство забывает, мельчает, делается недостойным самого себя, не говоря уже о своем божественном призвании. И Бог его не оставляет. Вся история человечества говорит о том, как человек чует тайну Божию и в этой тайне Божией, через нее, в глубинах этой тайны находит самого себя, находит свое величие, находит образ или отображение того человека, которым он должен стать в конечном итоге. Бог говорит на протяжении всей истории многообразно, различными путями, через людей ясного ума и чистого сердца, через людей просвещенных, просветленных; говорит через ужас жизни, говорит через совесть, говорит через красоту, говорит через события, призывая человека вырасти в полную меру. Но Он не только говорит; говорить легко, призывать не трудно, требовать – не стоит ничего. Он делается соучастником человеческой жизни и человеческой трагедии, Он становится человеком; Он воплощается; Бог входит в историю; Бог на Себе несет ее тяжесть; Бог погружается в наш мир, и этот мир всей тяжестью, всем ужасом своим смертоносно ложится на Его плечи. В этом Божия предельная ответственность за Свое первичное решение, за основоположный акт творения. Этим Бог Себя как бы “оправдывает” перед нами. Он не зритель, Он не стоит в стороне; Он входит в гущу, в трагедию жизни и с нами в ней участвует. Этого Бога человек может принять, этого Бога человек может уважать; Ему можно довериться, Ему можно быть верным, можно видеть, что этот Бог так верит в человека, такую надежду на него возложил, так его полюбил до смерти, и смерти крестной, что можно за Ним идти, куда бы Он ни пошел: на смерть, на жизнь. Бог берет на Себя последнюю ответственность за судьбы мира, спасает мир воплощением и крестной смертью Христа.

Что же это значит? Почему смерть одного человека, Иисуса Христа, рожденного от Девы в Вифлееме, может перевесить собой весь грех человеческий? Чем эта смерть отличается от всех смертей? Она не более страшна, чем смерть, которую претерпевали в течение тысячелетий люди, стоявшие за свои убеждения, или люди, просто охваченные событиями земли. Люди страдали физически больше, чем Христос страдал на кресте; рядом с Ним два разбойника были распяты, они умирали той же смертью, что и Он. Почему же их смерть не имеет такого значения, как смерть Христа? Почему Христос – Спаситель, а эти два разбойника – не спасители мира? Скажете: один из них был злодей, а другой покаялся; злодей, конечно, не мог спасти ни себя, ни других, он только претерпевал жестокую смерть за свои злодеяния. Пусть так; а другой, который на кресте изменился, который хоть напоследок вошел в Царство справедливости, правды, любви, в конечном итоге, – чем его смерть так незначительна и чем значительна смерть Христа?

Христос – Сын Божий, Бог, ставший человеком; но Его смерть не тем значительна, что умирает в человеческой плоти Сам Бог, потому что по Божеству Своему, как Бог, Он не умирает; смерть касается Человека Иисуса Христа. В чем же ужас, и величие, и значение этой смерти? Мне кажется, вот в чем. Когда мы думаем о Христе, Боге, ставшем человеком, мы часто видим Его участие в нашей человеческой судьбе сначала в том, что Он просто стал человеком, что Безграничный был ограничен, что Вечный вошел во время, что Бог таким полным, совершенным образом соединился с тварью. Дальше мы видим, что вошел-то Он в мир грешный, в мир страшный, в мир, оторвавшийся от Божественной жизни, со всеми последствиями смертности, голода, отчужденности, жестокости, со всем тем злом, которое приводит в такой ужас каждого из нас, когда мы о нем думаем, когда мы его переживаем. Это все правда. Христос жаждал, алкал, уставал, скорбел, был окружен ненавистью, встречался с ужасами болезни, смерти, беспощадности, несправедливости; принадлежал стране, которая была оккупирована вражескими солдатами, претерпевала унижения – все это правда; правда и то, что, как человек, Он умер на кресте.

Но мог ли Он умереть? Ведь смерть заключается, в конечном итоге, в том, что, оторвавшись от Бога или не включившись в Божественную жизнь, мы не можем обладать вечной жизнью. Мы смертны по нашей оторванности от Бога. Как же Он мог умереть, когда Он Сам – Бог? Не напрасно мы поем на Страстной: О Жизнь вечная, как Ты умираешь? Свет невечерний – как Ты потухаешь? Каким образом может умереть Тот, Который есть Сам Бог? Как может подвергнуться смерти человеческая плоть, которая соединена, пронизана Божеством? И действительно, святой Максим Исповедник об этом уже давно, в VI веке, говорил, что в самой тайне Воплощения Иисус Христос был за пределами смерти, потому что был един с Самим Богом, был Богом воплощенным. Как же Он умирает?

Умирает Он потому, что принимает на Себя безграничную, всеконечную солидарность с человеком. Он берет на Себя судьбу человека в его оторванности от Бога, в его богооставленности, в его нищете. Вспомните слова Христа, самый страшный крик в истории, который был услышан с креста: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил? ( Мф. 27,46 ). Это крик Спасителя, умирающего на кресте. Как же мог Он, Который есть Бог, кричать эти слова, выражающие всю трагедию человечества, весь ужас и жизни, и смерти? Мы этого объяснить, понять не можем. Но случилось то, что в какой-то момент Христос взял на Себя единственный, конечный ужас человеческого существования и бытия: потерю Бога, обезбоженность, которая есть единственная сила, способная убить человека. Он взял на Себя судьбу грешника, то есть человека, который без Бога, и от этого, как всякий грешник, как всякий человек – умер; умер от потери Бога; умер, потому что захотел испытать и пережить то, что является ужасающей судьбой всякого человека: ужас ограниченности временем и пространством, потерю вечности, потерю Бога.

Вот почему смерть Христа, невозможная и воспринятая вольной волей, является единственной во всей истории. Бессмертный умирает, потому что захотел во всем уподобиться человеку, не разделив с ним греха. Но тогда – каким нам представляется Бог?! как Он велик, какова Его?! Как нам представляется человек, его значительность для Бога?! Ведь Христос соглашается не просто умереть – умереть этой смертью по любви к человеку. Эта смерть охватывает тогда не только праведника, не только верующего, не только человека, который понимает и знает, что происходит, – она охватывает всех: нет безбожника на земле, который так пережил обезбоженность, потерю Бога, как ее испытал в момент смерти Сын Божий, ставший сыном человеческим. Тайна Христа заключает в себе всю тайну человеческого существования, весь ее ужас и всю ее славу; никто не оказывается вне тайны спасающего Христа. Бог действительно до конца, трагично и величественно, в беспредельном смирении отдает Себя на спасение мира и этим до конца осуществляет ответственность Творца за судьбы мира, который Он создал Своей волей и который Он доведет до победного конца, когда действительно человек Его познает и станет участником Божественной жизни, когда действительно вся тварь будет охвачена Божественным присутствием и воссияет вечной и Божественной славой.

Украинский философ Григорий Сковорода сказал в одном из своих писаний, что в жизни замечательно устроено: вещи нужные несложны, а вещи сложные не нужны. Конечно, такие слова можно развить в карикатуру. Но если принять их с трезвостью, то можно увидеть в них указание и на то, как можно жить. Мы очень часто не умудряемся жить, потому что чрезмерно усложняем жизнь. Мы стараемся делать невозможное, проходя мимо возможного. Мы думаем, будто только то достойно нас, что так велико и так далеко, что мы его никогда не достигнем. И если применить этот принцип к евангельским заповедям, то мы можем найти в Евангелии, в словах Спасителя Христа заповедь, указание чрезвычайно простое на вид, но с которого мы все можем начать. Это заповедь о том, что мы должны любить ближнего, как самого себя ( Мк. 12, 31 ). Это подразумевает, что мы себя самих должны любить.

И вот на этом мне хочется остановиться; потому что если мы не сумели себя любить, мы не сумеем любить кого бы то ни было. Жизнь, опыт показывает, что мы можем одарить других только тем доверием, которое способны дать себе, той любовью, которую можем дать себе, и т. д. Мы можем дать только то, что у нас есть. И если у нас нет определенного отношения к себе, мы не можем иметь этого отношения к другим. Без уважения к себе мы других не уважаем; без любви к себе – правильно понятой – мы не можем любить других.

Конечно, надо понять, что такое эта любовь к себе. Это не любовь хищного зверя, который считает, что все вокруг существует для него, который рассматривает всякого человека как возможную добычу, который все обстоятельства рассматривает только с точки зрения самого себя: своей выгоды, своего удовольствия и т. д. Любовь к себе – что-то гораздо большее. Когда кого-нибудь любишь, желаешь ему добра; чем больше любишь, тем большее добро ему желаешь. Я говорю о большем добре, а не о большем количестве добра. Мы желаем любимым самого высокого, самого светлого, самого радостного. Мы не желаем им большего количества тусклой, мелкой радости; мы желаем им вырасти в такую меру, чтобы их радость была великая, чтобы в них была полнота жизни. Вот с этой точки зрения надо уметь и себя любить.

Одна вещь нам очень мешает любить себя: это то, что некоторые вещи в нас самих нам противны, нам не нравятся, от некоторых вещей нам делается стыдно. Если мы хотим начать себя любить творчески, так, чтобы стать действительно человеком в полном смысле этого слова, осуществить все свои возможности, мы должны принять – хотя бы предварительно – все, что в нас есть, не разбирая, что нам кажется хорошим или привлекательным, а просто все, без остатка. Христос в одной из Своих притчей говорит ученикам, которые думали, что надо вырвать зло, чтобы осталось только добро: нет, на поле оставляют плевелы и пшеницу расти вместе, пока их нельзя ясно друг от друга отличить; иначе, при желании вырвать плевелы, вы вырвете непременно и пшеницу ( Мф. 13,24–30 ).

Так и в нас. Иногда есть в нас свойства, которые сами по себе ничем не хороши, но которые пока – единственная опора в нашей жизни. Есть интересный рассказ из жизни Ганди. Его упрекали в том, что он подстрекал бедноту к забастовке: это-де не соответствовало дальнейшей его деятельности; и он дал замечательное объяснение. Он говорит: эти люди были трусы; я их научил насилию, чтобы победить трусость; а когда трусость в них была побеждена, тогда я их научил любви, чтобы победить насилие.

Так бывает с каждым из нас. В нас есть свойства, которые неприглядны, но в данное время ничем не могут быть заменены. Человек, который труслив, с радостью назовет свою трусость кротостью и смирением. Ни в коем случае нельзя ему дать это сделать. И когда у нас самих есть это поползновение перекраситься, назвать трусость смирением, назвать жадность любовью, надо остановиться и сказать: Нет, не лги! Будь правдив! Потому что то, чем ты являешься, – это настоящий человек, а тот фальшивый образ, который ты стараешься создать о себе – сплошная ложь, такого нет; и поэтому этот несуществующий человек никогда никем стать не сможет. Тогда как тот человек, которым ты являешься, который тебе, возможно, даже очень не нравится, может измениться к лучшему.

Мы должны относиться к себе, как художник относится к материалу: принимать в учет все свойства этого материала и на основании этого решать, что можно сделать. Как художник должен проявить большое понимание своего материала и иметь представление о том, что он хочет из него сделать, так и человек, не отвергая в себе ничего, трезво, смиренно принимая себя, какой он есть, должен одновременно иметь высокое представление о Человеке, о том, чем он должен стать, чем он должен быть.

И сверх того – и это чрезвычайно важно – нужна готовность бороться, готовность побеждать, готовность творить ту красоту, которую он задумал или в которую поверил. Художник, кроме понимания своего материала и представления о том, что он хочет сделать, должен еще развить в себе и упорство, и любовь к труду, и технические способности; это все требует громадной дисциплины в художнике, во всяком творце – будь он писатель, живописец, скульптор, – и этого же требует от нас жизнь. Без дисциплины мы не можем добиться ничего. Но дисциплина может быть разная. Это может быть механическое выполнение каких-то требований, и это может быть живое творчество, которое требует, чтобы все силы наши были собраны воедино. Подвигом, вдохновением, упорным трудом строится человек; и человек должен себя так любить, так ценить, так уважать свое достоинство человеческое, чтобы понимать: нет такого усилия, которое не стоило бы приложить для того, чтобы стать достойным своего человеческого призвания.

Абсолютное условие любви – это открытость; в идеале – взаимная, но порой – открытость со стороны одного любящего человека такая, что ее хватает на двоих. Но открытость нам бывает страшна. Открыться значит стать уязвимым; открыться значит зависеть в своей радости и в своей боли от другого человека. А это сделать можно, только если в нас хватает веры в другого человека.

Вера бывает разная. Бывает простая, детская, чистая, светлая вера: доверие, доверчивость, незнание зла, бесстрашие оттого, что никогда не была испытана жестокость, беспощадность, боль, которая наносится злостно и намеренно. Такая доверчивость не может быть названа зрелой верой; она – начало веры, она открывается в ранние годы; она иногда сохраняется в очень чистых и детских душах; но в ней чего-то не хватает. Да, она открывает человека ценой большого страдания, но вместе с тем не защищает другого человека от ошибок, потому что мы несем ответственность за тех людей, которым открываемся. С одной стороны, они могут нам нанести боль, раны (не говоря о радости, которую они нам приносят). Но с другой стороны, если мы безответственно отдаемся в их власть, может открыться в них все дурное или не открыться, не оправдаться то светлое и большое, что есть в человеке.

Поэтому доверчивости недостаточно; должна быть другая, более зрелая вера. Во-первых, вера в человека, основная, глубинная вера в то, что в каждом человеке есть свет, правда и бесконечные творческие возможности к становлению; что если ему помочь, если его поддержать, если его вдохновить, тот хаос, который нас часто пугает в человеке, может родить звезду. Такая уверенность – это уверенность в том, что в человеке есть свет, есть правда, и что они могут победить. И в этой уверенности, в этой вере нет наивности; она вырастает с опытностью, которая зиждется на знании самого себя и на знании жизни и людей.

Но на пути к этому мы постоянно имеем дело – и другие в нашем лице имеют дело – с людьми, которые находятся в стадии становления, то есть с людьми, в которых свет и тьма борются – и борются иногда жестоко. И когда мы открываемся в акте веры, мы должны заранее признать свою уязвимость и на нее пойти. Уязвимость не обязательно дурное свойство. Уязвимость бывает горькая, тяжелая: уязвленное самолюбие, чувство обиды, чувство униженности тоже принадлежат к этой области уязвимости. Но не о них идет речь в любви, а о способности быть раненным в сердце – и не отвечать ни горечью, ни ненавистью; простить, принять, потому что ты веришь, что жестокость, измена, непонимание, неправда – вещи преходящие, а человек пребывает вовеки.

Очень важно выбрать эту уязвимость. И умение пронести эту готовность верить до конца и любить ценой своей жизни для того, чтобы не только ты, но и другой вырос в полную меру своих возможностей, – это подвиг. Это нечто великое, это подлинное творчество: из человека, который еще себя не осуществил, мы осуществляем Человека, мы становимся тем, чем мы можем быть и стать, и мы другому помогаем стать всем тем, чем он способен быть. В этом есть момент очень серьезной ответственности. Обыкновенно, говоря об ответственности, мы понимаем это слово как подотчетность: придется мне дать ответ – за свои слова, за свои действия, за свою жизнь. Но не только в этом ответственность. Ответственность заключается также в способности отозваться на человека, ответить ему – любовью, пониманием, верой, надеждой. В этом смысле всякая любовь в себе содержит ответственность. Ответственность перед тайной человека, ответственность перед его будущим. И опять-таки, эта ответственность, как и всякая другая – например, гражданская – осуществляется какой-то ценой.

И эта ответственность в любви сочетается тоже с требовательностью. Любить расслабляющей любовью, любить такой любовью, которая все допускает и позволяет человеку становиться все мельче и мельче, все более жестоким, все более себялюбивым, – это не любовь. Это – измена. Любовь должна быть требовательной. Не в грубом смысле, не так, как мы часто действительно требуем от других того, чего сами не согласны делать, что для нас кажется слишком трудным, налагая на них бремена, которые мы не способны или не хотим нести. Нет, требовательность в любви сказывается прежде всего в том, чтобы любимого человека вдохновлять, чтобы его уверить в том, что он бесконечно значителен и ценен, что в нем есть все необходимое, чтобы вырасти в большую меру человечности.

Для этого тоже нужна с нашей стороны неколеблющаяся вера, потому что это не всегда очевидно; бывают моменты, когда блеснет перед нами светозарный образ возможного человека – и потухнет: жизнь заглушила самый высокий порыв. Вот тогда наша вера должна быть зрячая, наша надежда – пламенная, наша любовь – неколебимая; тогда мы должны со всей внимательностью, со всей опытностью помочь человеку вырасти; и только если мы так веруем, с готовностью быть открытыми до последней уязвимости и требуя от другого, чтобы он был всем, чем он способен быть, мы имеем право говорить о том, что мы его подлинно, серьезно, творчески любим: не ради себя – для него.

ДИАЛОГ ОБ АТЕИЗМЕ И О ПОСЛЕДНЕМ СУДЕ

Различные корни атеизма. Реальность и тайна. Ценность материи. Опыт Без – Божия. Теодицея.

Я думаю, что атеизм как «опытное знание» – недоразумение. Идеологический атеизм, скажем, философия атеизма может просто соответствовать тому воспитанию, которое вы получили, но когда человек говорит: «Я о Боге ничего не знаю, и поэтому Его не может быть», – это очень примитивный подход. Я могу быть слепым или глухим, ничего не знать о музыке или о видимом мире, но это не доказывает, что его нет. Это может быть осложнено тем, что люди злой воли или сами ослепленные (бывают и другие причины: я вам дам один пример очень любопытный) закрывают другим путь к вере, просто стараясь как бы умертвить способность верить, сводя веру к какому-то религиозному положению, тогда как вера должна охватывать гораздо большую область.

Но иногда человек делается неверующим потому, что это его единственная защита против совести. Мне сейчас вспомнился рассказ одного умного, тонкого, образованного священника в Париже. Когда-то он был «безбожником», то есть он без Бога жил и считал себя слишком культурным и развитым, чтобы даже думать о том, чтобы быть верующим. Он разговаривал с одним священником. Сельский священник без всякого особенного образования, который попал из России в эмиграцию, его долго слушал и сказал ему две вещи: «Во-первых, Саша, не так уж важно, что ты в Бога не веришь – Ему от этого ничего, а замечательно, что Бог в тебя верит». И второе: «А ты, Саша, пойди-ка домой и подумай, в какой момент и почему ты веру потерял, в какой момент тебе оказалось нужным, чтобы Бога не было».

Саша вернулся домой и стал думать; он был озадачен такой постановкой вопроса, таким подходом: он ожидал миссионерской речи или указания читать какие-то трактаты, а вместо этого – пойди и разберись. И он, как сам рассказывал потом, искал причины сначала в своем образовании в Богословском институте в Париже, потом в университете в России до революции, потом еще где-то, все никак не мог найти, и добрался до шестилетнего возраста. Он жил в одном из городов России, был милый мальчик, ходил в церковь каждое воскресенье и считался очень благочестивым мальчонкой: приходил, крестился, становился посреди церкви впереди и молился Богу. Каждое воскресенье ему давали одну копейку, которую он должен был положить в шапку нищего слепого; он ее клал и шел в церковь с чувством, что совершил доброе дело, оказал любовь, внимание – и теперь может пойти к Богу с чистой совестью. Как-то перед Рождеством, гуляя с матерью по городу, он набрел на магазин, где была чудная деревянная лошадь, стоившая шесть копеек. Он попросил мать ее купить, та отказала; он вернулся очень огорченный. А в следующее воскресенье, когда он шел в церковь и дошел до нищего, он подумал, что если шесть раз не дать этой копейки, он сможет купить лошадь, – и копейки не дал. Так он поступил четыре раза, а на пятый подумал: а если взять у него одну копейку, то я на две недели раньше смогу купить эту лошадь. И он у слепого украл копейку. После этого он вошел в храм и почувствовал, что не может стоять впереди: вдруг Бог его заметит, – и ушел в какой-то угол. Няня вернулась с ним домой и рассказала родителям, которые пришли в восхищение: до сих пор он был маленький, он становился перед Богом; а теперь он вошел внутрь себя, его жизнь в Боге делается более потаенной, он ищет укромного места, где он мог бы молча и созерцательно пребывать перед Богом (оптимистическая мамаша была!). А Саша чувствовал, что дело очень плохо и что надо от Бога скрываться. И вдруг вернулся из университета его старший брат, который там нахватался безбожного учения, и ему стал доказывать, что Бога нет. И Саша мне говорил: я за это ухватился. Если Бога нет, то совершенно неважно, что я украл эту копейку и не положил пяти. И с этого началось в нем «безбожие»: учение о том, что Бога нет, он воспринял как единственное спасение против укоров своей совести.

Так что когда человек говорит: «Я неверующий», – или говорит: «Бога нет!», – не всегда надо подходить с философской точки зрения, иногда можно поставить вопрос: Откуда это идет? Не всегда можно поставить его так, как поставил Саше отец Василий, но если вы действительно хотите что-то для этого человека сделать, вы должны себе ставить вопрос за вопросом, чтобы понять; не поняв ничего, вы будете бить мимо всякой мишени.

В каком-то смысле безбожие – это научное недоразумение, это отказ от исследования всей реальности, это так же ненаучно, как сказать: для меня музыка не существует, и поэтому ее нет… Нельзя так ставить вопрос неверующему, потому что, конечно, существует слишком богатый материал, чтобы отбиваться. Но в сущности, безбожие – это нежелание принять свидетельство хотя бы истории, хотя бы отдельных людей, которые говорят: Я знаю… Таких и среди ученых много: Павлов, например.

Но добросовестный ученый, увидев тайну реальности, не обязательно различит в ней тайну Самого Бога. Почувствовать что-то может и неверующий человек…

Видите, если он будет погружаться в свое исследование и продумает то, о чем я говорил, – что область веры не есть ограниченная область религиозников, а подход к жизни, то, конечно, в своих научных исследованиях он будет находить тайну тварного мира, но это может ему приоткрыть возможность поставить себе другие вопросы. Я думаю, что люди, говорящие, что, обнаружив глубины тайны мира, они сделали заключение о том, что должен быть Бог, стоят на несколько шатком основании, потому что говорить, что ты стал верующим, можно, когда ты прикоснулся реальности Бога – или непосредственно, или через людей; но просто логически нельзя делать такие заключения. Я знаю молодого человека, очень одаренного; он был воспитан в безбожии. Когда он поступил в университет, он снимал комнату у умного, образованного верующего. У них начались бесконечные споры. Юноша был молод и неподготовлен, его хозяин был умен и опытен и разбил его наголову. И юноша сделал логическое заключение из того факта, что он диалектически разбит: значит, я должен стать верующим. Он себя заявил верующим, крестился, учился богословию; от него ожидали великих вещей; и в какой-то момент он вдруг понял, что он никогда не пережил никакого рода религиозного опыта, что он сделал логические выводы из того, что его разбил в области логики человек более умный, более опытный и образованный.

Тут очень трудный вопрос, потому что всегда есть область, где даже духовник не уверен до конца, в какой мере этот человек опытно знает или не знает. Но все же пока в человеке нельзя обнаружить (пока он сам в себе не может обнаружить) в каком-то объективном отношении, что он о Боге знает лично, а не понаслышке, не надо спешить с его крещением или принятием в православие. Мы на Западе выдерживаем людей очень долго именно потому, что мое убеждение таково: надо, чтобы он знал, что есть вечная жизнь, где-то в пределах своего собственного опыта.

Но ведь само крещение может этому содействовать?

Оно может содействовать, но не может всего заменить. Я знаю ряд случаев, когда англиканские или католические священники просто говорили человеку неверующему, который, точно в потемках, был в поисках: «Крестись и тебе будет дана вера». Это катастрофа, потому что вера так не дается; она дается, но не просто потому, что над человеком совершен обряд крещения. Двух таких людей я знал и принял в православие, но мне пришлось десятки лет работать с ними, чтобы они изжили отчаяние и разочарование, что Бог их обманул. Священник от имени Бога им обещал: «Я тебя окуну в святую воду, и ты получишь веру»; окунули – и ровно ничего не случилось. С одним человеком было еще хуже: это был психически расстроенный человек, ему была обещана не только вера, но и исцеление, и не последовало ни исцеления, ни веры.

Так нельзя подходить; нельзя обещать, что таинства подействуют на человека автоматически. Это не укол морфия, не лекарство, которое подействует, кто бы ты ни был и что бы с тобой ни делалось. В православном учении есть понятие о действительности таинств, то есть о том, что таинство, совершенное законно поставленным священником и преподаваемое человеку, реально. Скажем, Евхаристия: сие есть Тело Христово, и сия – Кровь Христова, – не зависит от веры или неверия принимающего. Но есть и другая сторона: оно действительно, но может быть недейственно, потому что нет почвы, которая бы его восприняла. Когда апостол Павел говорит: Берегитесь, как бы вы не приняли таинство в суд и во осуждение (см. 1Кор. 11, 29 ) – речь об этом идет: нельзя принимать таинство в надежде, что что-нибудь да случится. Для этого надо, чтобы в человеке был голод по Богу; тогда путем таинств может случиться то, что не может случиться путем диалектики, спора и т. д.

Все-таки атеизм связан с очень глубоким реализмом в отношении к миру. Это очень серьезно в атеизме, как и то, что он сам себя оправдать не может. Мне кажется, отношение к атеизму со стороны христианства должно быть внимательное…

Профессор Франк, кажется, в одной из своих рецензий сказал, что единственный подлинный материализм – это христианство, потому что мы верим в материю, то есть мы верим, что она имеет абсолютную и окончательную реальность, верим в воскресение, верим в новое небо и новую землю, не в том смысле, что все теперешнее будет просто уничтожено до конца, а что все станет новым; тогда как атеист не верит в судьбу материи, она – явление преходящее. Не в том смысле, как буддист или индуист ее рассматривает, как майю, как покров, который разойдется, но как пребывающую реальность, которая как бы пожирает свои формы: я проживу, потом разойдусь на элементы; элементы продолжают быть, меня нет; но судьбы в каком-то смысле, движения куда-то для материи не видно, исхода нет.

С другой стороны, у нас не разработано или очень мало разработано богословие материи. Это такое богословие, которое осмыслило бы до конца материю, а не только историю. Учение о Воплощении, например: Сын Божий делается сыном человеческим – и тут идет исторический ряд, наше искупление и т. д. Но мы очень мало говорим, мне кажется, о том, что Слово стало плотью ( Ин. 1, 14 ) и что в какой-то момент истории Сам Бог соединился с материей этого мира в форме живого человеческого тела, – что, в сущности, говорит нам о том, что материя этого мира способна не только быть духоносной, но богоносной. По этому поводу у нас почти нет заключений, и это идет очень далеко и, мне кажется, губительно в области богословия таинств. Потому что в богословии таинств мы утверждаем реализм события (это – Тело Христово, это – Кровь Христова); но материю, которая участвует, мы рассматриваем как нечто мертвое. Мы забываем, что Воплощение Христово нам доказало: материя этого мира вся способна на соединение с Богом, и то, что совершается сейчас с этим хлебом и вином – событие эсхатологическое, то есть принадлежащее будущему веку. Это не магическое насилие над материей, превращающее ее; это возведение материи в то состояние, к которому призвана космическая материя. Когда апостол Павел говорит: придет время, когда Бог будет все во всем (см. 1Кор. 15, 28 ), – мне кажется, он говорит о том, что все материальное будет пронизано Божеством.

К сожалению, спор между материализмом в самом предельном виде и христианством не происходит, нет разговора. Есть люди, которые пишут книги, но очень мало случаев встретиться и говорить друг с другом. Есть целый ряд тем, где мы могли бы встретиться, не в том смысле, что мы согласились бы друг с другом, а в том, что мы могли бы говорить о том же. Скажем, первая точка соприкосновения – это человек. Теоретически именно человек стоит в центре мировоззрения или заботы материализма, как и в центре христианского мировоззрения. Какой человек – вот тема диалога. Второе – общество, способное менять индивида. Мы же верим, что Церковь – не как социологическое явление, а как Тело Христово – делает нас причастниками Божественной природы (см. 2Пет. 1.4 ). Значит, тут тоже есть какая-то тема. Фейербаховское выражение: человек делается тем, что он ест… Мы верим, что в причащении Святых Таин мы делаемся тем, что Христос есть. Это опять-таки тема, где мы могли бы разговаривать, вместо того, чтобы друг над другом смеяться или друг друга корить. Вероятно, есть и другие темы, о которых я меньше думал. К сожалению, настоящего диалога нет; но есть атеисты, которые хотят диалога, которые не то что согласны на компромисс, но уже с какой-то симпатией или интересом подходят.

Диалог поневоле происходит внутри нашей души, потому что мы (говорю не только о себе) знаем атеизм по непосредственному переживанию…

Знаете, вопрос атеизма иногда очень любопытен среди христиан, среди богословов. Вы, наверное, слышали о богословии «смерти Бога». В примитивнейшем смысле это началось со слов Ницше «Бог умер». Но богословие «смерти Бога» далеко отошло от этого пункта. Началось с анкеты в Америке: сколько людей всерьез верит в Бога и для скольких Бог как бы «вымер» из их мировоззрения. Потом это было подхвачено целым рядом богословов как интересная тема, и все подходят к ней по-разному. Одного из этих богословов я знаю; мы встретились на одном съезде в Женеве. Тема была – богопочитание; в группе из восьми человек, где я был, начали обсуждать что-то и увидели, что у нас и подход, и опыт настолько различны, и мировоззрения так различны, что мы не можем друг с другом разговаривать: нечего сказать, мы будто говорим на разных языках, «вавилонская башня». Тогда мы решили посвятить целый день тому, чтобы друг с другом знакомиться: ты расскажи о себе, что ты такое, то есть не биографическую справку дай, а скажи, каков твой религиозный опыт, твое мировоззрение. И я спросил одного из них, ван Бурена, который мне был наиболее непонятен: Как вы себя определяете? Он говорит: Я себя определяю как христианского безбожника… Что это значит? Путем довольно долгого, сложного разговора мы выплыли на такую фразу: Я опытно ничего не знаю о воскресении, – я не воскресал. Я могу верить, что Христос воскрес, но до меня это не дошло. Когда я думаю, где я стою, я в лучшем случае стою на том пункте траектории, где Христос говорит: Боже Мой, Боже Мой для чего Ты Меня оставил? Там, где Христос как бы потерял Бога… Но понимаете, когда вы пишете: «я – христианский безбожник», – это наводит на мысль, что вы отрицаете Бога; это вовсе не говорит, что вы стоите на той трагической грани, где участвуете в опыте Христа и еще не умерли, и еще не воскресли. Так что в этом богословии есть тема, которая находит выражение в сознании, что я еще ничего не знаю за пределами креста.

Другие говорили: Я стою по эту сторону Гефсиманского сада; я могу принять Христа, всю евангельскую историю до Гефсимании, но я не испытал ничего относящегося к Гефсимании, значит, я чужд этому, я еще по эту сторону… И замечательно, что человек с честностью может это выразить, потому что мы очень легко думаем, что находимся по ту сторону того или другого, не пережив это иначе как эмоционально, в воображении.

Есть еще другое. Это моя выкладка, я вам ее представлю, как умею; я только могу сказать, что люди вполне православные, с которыми я говорил об этом, меня в ереси не осудили и не отказываются общаться со мной, но тем не менее это непривычный, необычный подход. Мне кажется, что можно сказать, что для того, чтобы умереть нашей смертью, то есть смертью, которая для нас значима, которая для нас имеет реальные, существенные последствия, Христос должен был приобщиться к единственной причине смерти – к отрыву от Бога. Нельзя умереть, не потеряв Бога, и крик Спасителя: Боже Мой, Боже Мой, зачем Ты Меня оставил? ( Мк. 15, 34 ) – это крик совершенного Человека, Который свободно, по любви приобщился к основной трагедии человека: к его оторванности от Бога, к тому, что он потерял Бога. Но если это принять, то, думаю, можно сказать, что Христос испытал безбожие (я говорю не об идеологическом безбожии, а о реальности его), обезбоженность, как ни один атеист на свете его не испытал, и что нет ни одного человека – ни атеиста, ни верующего, – который в этом смысле вне опыта Христа, что Христос объемлет и верующего, и безбожника, хотя, разумеется, безбожник идеологический или человек, о котором апостол Павел говорит: Их бог – чрево ( Флп. 3,19 ) – безбожен совсем по-иному, чем Христос в тот момент. Он потерял Бога ради того, чтобы быть с нами единым в единственной, последней трагедии человечества. Как Афанасий Великий говорил: к чему Он не приобщился, того Он не спас… Он нас не спас бы от смерти, если бы не приобщился ей. Он не мог просто приобщиться смерти, умерев добровольно, потому что это Его не приобщило бы к тому, что является трагедией человечества, то есть к потере Бога, от которой умирают люди.

И в этом смысле я глубоко уверен (я сейчас говорю теоретически, я не говорю о конкретном безбожнике или об уродстве того, что бывает) в том, что Христос именно держит в Себе все и что поэтому есть тайна спасения гораздо более таинственная для нас, менее понятная для нас, чем такое представление: вот, верь, живи хорошо, веруй во Христа – и спасешься; что есть тема атеиста, тема безбожника, которая разрешается во Христе, а не вне Христа.

Я не знаю, ужасает ли вас такой подход, но я к этому пришел постепенно очень сильным переживанием – ну, сколько я умею переживать…

Можно ли Вас так понять, что в тот момент, когда Христос переживал эту полную богооставленность, Он переживал в самом предельном смысле человечность?

Нет, я бы так не сказал, потому что человек, как Бог его задумал и создал, не был оторван от Него. Оторванность – плод нашей греховности. Но Христос не вступает в область нашего греха, то есть Он приобщается не греху, а его последствиям. Мне кажется, что Христос, с одной стороны, выбрал абсолютную солидарность (если можно употребить такой небогословский термин) с человеком и должен был вместе со всем человечеством испытать богооставленность и потерю Бога и от этого умереть; и, с другой стороны, потому что Он выбрал бескомпромиссную солидарность с Богом, Он был извержен человеческим обществом и должен был умереть вне стен, то есть вне града человеческого, на Голгофе.

В этом направлении мы находим, может быть, картину, реализацию того, о чем говорит Иов: Где тот, кто станет между мной и Судьей моим, положит руку свою на Его плечо и на мое плечо? Где тот, который станет именно в середину, в сердцевину трагедии, которая разделяет Бога и человека? (см. Иов 9, 33 ). И Бог-Слово вступает в эту сердцевину во всех отношениях, плотски и душевно, и в Себе, внутри Себя совмещает рознь и примирение. Он до конца человек – Он до конца Бог; и то, что между Богом и человеком проходит как явление между двумя лицами, в Нем сосредоточено в одном Лице, и в одном Лице эта проблема разрешается. Но исторически, то есть физически она разрешается отвержением со стороны человеческого общества и богооставленностью.

И у меня вдохновляющая надежда, что можно осмыслять – я не говорю: атеизм во всех его элементах, – но что есть какие-то поиски, которые надо совершать. Не говоря уж о том, что очень многое в безбожии рождено не отрицанием Бога, Какой Он есть, а Бога, Каким мы Его представляем. Если взять историю христианского мира, то можно отшатнуться. Мы так часто – и в нашей отечественной истории, и на Западе – представляли Бога в таком виде, что можно сказать: я не могу признать в Нем свой идеал.

Я как-то прочел лекцию на тему «Бог, Которого я могу уважать». Если бы я не мог уважать Бога, будь Он или не будь, я не выбрал бы Его как своего Господина. Я могу уважать Бога именно ради Воплощения и того, что случилось. А Бога, Которого боятся, перед Которым раболепствуют, – нет, слава Богу, человек не согласен принять, потому что и Бог не согласен, чтобы к Нему так относились; Бог не может нас принять как рабов. Я читал ряд лекций в Кембриджском университете на тему «Бог, Каким я Его знаю»; я выбрал такую тему, потому что она мне позволяла говорить только о том, в чем я уверен, без того чтобы кто-нибудь мог мне сказать: да, но вы не осветили такие-то и такие-то стороны… – о которых я по необразованности, может быть, и понятия не имею, не слыхал. Так вот, я попробовал показать, что Бог достоин нашего уважения, что это не только Бог, перед Которым мы преклоняемся, потому что Он Бог, но такой Бог, Которому можно отдать свою жизнь.

Теодицея потому так часто бывает слабой, что стараются «оправдать» Бога на таком уровне, на такой плоскости, где из Бога делают образ человека, и ничего не остается от Бога в Его величии. Конечно, Бог не требует от нас и не ожидает от нас только поклонения. Когда апостол Павел говорит: Мы стали Богу свои (см. Еф. 2,19 ), когда Христос после воскресения говорит Марии Магдалине, имея в виду апостолов: Иди и скажи братии Моей (см. Ин. 20, 17 ), – это значит, что мы стали Ему настолько свои и родные, что должны бы Его знать достаточно; и для этого мы должны продумывать то, что знаем о Нем, ставить перед собой вопросы. Опять-таки, мы грешим против Бога, когда встает вопрос и мы его решаем против Бога без размышления, так же как атеист, потому что в нас есть какая-то доля неопытности, отсутствия опытного знания. Но я не думаю, чтобы Бог гневался, когда мы Ему говорим: Я Тебя не понимаю… Мы легко, часто «оправдываем» Бога: ну, конечно, я недостоин… Само собой разумеется, что мы и вправду часто недостойны, но это можно и в скобки взять, и поставить вопрос себе о Боге или перед Богом в молитве: Господи, я Тебя не могу понять, и это непонимание стоит между Тобою и мной – помоги. Мы могли бы в каких-то наших решениях ошибаться, но пока наша ошибка заключается в том, что мы ощупью ищем настоящего ответа, мы не подпадаем под осуждение; осуждение начинается там, где мы просто для удобства или почему-либо еще отказываемся от истины, потому что слишком дорого стоит ее искать

«Вечность мук» или «уверенность надежды» во всеобщем спасении?

Владыко, что вы можете сказать о своем отношении к учению, которое говорит, что грешники будут прощены в конечном итоге и что ад несовместим с представлением о вечности? В частности, Бердяев настаивал на том, что учение об аде имеет скорее психологическое значение, чем богословское.

Это колоссальная тема! В двух словах я могу ответить так: уверенность в спасении всех не может быть уверенностью веры в том смысле, что в Священном Писании нет ясного, доказательного утверждения об этом, но это может быть уверенностью надежды, потому что, зная Бога – каким мы Его знаем, – мы имеем право на все надеяться. Это очень коротко, но достаточно точно выражает то, что я думаю.

Если немного это развить, я думаю, можно сказать несколько основных вещей. Во-первых, в языковом порядке. По-русски, когда мы говорим «вечное», мы имеем в виду разные вещи: мы говорим, что Бог «вечен», и мы говорим «свой век вековать». В одном случае мы говорим о Боге, указывая на то, что у Него нет ни начала, ни конца, что вечность Божия беспредельна, вневременна, надвременна; во втором случае выражение «век вековать» значит прожить ограниченное количество времени. И когда вы читаете Священное Писание и отцов Церкви, встает вопрос о том, что мы хотим сказать, когда употребляем слово «вечность», применяя его к Богу или к твари. В некотором смысле, нет соизмеримости между Божией вечностью и тварной вечностью: тварная вечность укладывается в пределы времени; Божия вечность никакого отношения к времени не имеет. Когда мы говорим, что Бог вечен, мы не говорим о каком-то длении; это одно из выражений, которое значит: Бог, какой Он есть.

Если обратиться к Священному Писанию, когда говорят о Суде, постоянно приводится тот или иной текст, как будто он единственный и самодовлеющий. Текст, который всегда приводится, – это притча о козлищах и об овцах (см. Мф. 25, 31–46 ). Если мы себе ставим вопрос об этой притче, мне кажется, что мы ошибаемся, если думаем, будто центр тяжести, смысл этой притчи – описать вечную судьбу одних или других. Центр тяжести притчи не в том, чтобы сказать, что одни пойдут в огонь вечный, а другие – в радость вечную, а чтобы указать, на каком основании этот суд происходит. Прочтите, и вы увидите, что тема поставлена драматически – как суд; но урок, который при этом извлекается (больных не посещал, голодных не кормил и т. д.), можно свести к такой фразе: если ты человечным не был, просто – человеком не был, не воображай, что ты божественным будешь.

Вот, в сущности, мне кажется, тема этой притчи, гораздо более чем описание овец и козлищ. Но даже если понять эту притчу как притчу о критериях суда – что мне кажется более верным, – а не просто о суде, то надо ее сопоставить с другими притчами, другими высказываниями Христа. Христос с тем же авторитетом нам говорит: совещавайся со своим соперником, пока ты на пути, как бы он тебя не предал судье, а судья – истязателю, и не посадил бы тебя в темницу; и не выйдешь ты из нее, пока не выплатишь последнюю полушку (см. Лк. 12,58–59 ). Это уже вовсе не говорит о том, что грех имеет своим результатом вечное мучение. Из этой дилеммы католики выходят тем, что козлища и овцы определяют ад и рай, а этот период тюремного заключения – чистилище. Но это – измышление; справедливо оно или нет, но это плод человеческого творчества, это не сказано. Если мы принимаем всерьез одно место, мы должны также принимать интегрально серьезно другое. Апостол Павел говорит, что когда все будет завершено, Христос предаст Свою власть в руки Отца, и тогда будет Бог все во всем ( 1Кор. 15, 28 ). Этим он говорит что-то очень определенное: все во всем не значит «нечто в некоторых» или «все в немногих». Опять-таки, Иоанн Златоуст выходит из положения, объясняя, что те, которые согрешили и будут козлищами, будут как бы призраками, в них не будет реальности, и поэтому Бог будет все во всех – в тех, которые имеют реальность… Если бы такое объяснение не принадлежало Иоанну Златоусту, я бы сказал: это передергивание, потому что текст ничего подобного не говорит; это способ объяснить в пределах предвзятого богословия текст, который иначе не объясним. Но было бы, вероятно, и добросовестнее, и более творчески сказать: не понимаю. Это было бы очень просто; и все бы это приняли, потому что никто не ожидает, что все до конца понятно. Есть и другие места, но достаточно и этих трех примеров.

Если же вы берете отцов Церкви – и богословских, и аскетических, – то вы видите, во-первых, что они выражали разные мнения, а, во-вторых, что те мнения, которые были приняты или осуждены, были приняты или осуждены без осуждения человека. Скажем, учение Григория Нисского о всеобщем спасении было осуждено, вернее, не было принято как учение Церкви: оно не было анафематствовано, но и не стало учением Церкви. Если вы вдумаетесь в него, оно говорит, в сущности, очень коротко и упрощенно следующее: Бог, будучи Любовью, не может осудить на вечное мучение Свою тварь; поэтому Он всех простит и все войдут в Царство Небесное. Но тут есть нравственный момент, или, если предпочитаете, безнравственный момент. Зло не может просто потому войти в Царство Божие, что Господь скажет: Я тебя прощаю… Человек, сотворивший зло, должен перемениться для того, чтобы войти в Царство Небесное. Если вы в Царство Небесное введете человека, которому чуждо все содержание этого Царства, он будет в аду; так же как если человека, который ненавидит музыку, посадить в концерт, он будет ерзать от страдания, и ваша доброта в том, что вы его туда пустили, ему ничем не поможет.

Есть целый ряд других соображений, которые уже относятся к размышлению на тему больше, чем к текстам и к недоумениям, которые рождает текст. Возьмите картину Страшного суда, которую дает апостол Павел (правда, не собирательно, а в различных местах своих посланий). Картина такова: будет суд, судить будет Христос, – но будет ли это похоже на нормальный, справедливый суд? В любой нормальной стране есть законодательная инстанция, которая вырабатывает законы по принципу какой-то справедливости, может быть, справедливости с определенной точки зрения, но все равно, на принципиальном основании; затем есть судья, который непричастен созиданию закона и не может закон менять, он должен его применять; есть обличитель, есть виновный, есть защита. А теперь поставим себе вопрос: похоже ли на этот трафарет наше представление о Божием суде? Законодатель – Бог, судья – Бог, защитник наш – Христос, искупитель наш – Христос, и если весь род человеческий поставить на суд, один из подсудимых – Сын Человеческий, Иисус из Назарета… Какая же это картина суда? Разумеется, Павел никогда и не думал представить суд в таком порядке, но если уж мы хотим говорить о правосудии в человеческой форме, то вот вам и правосудие: кто кого может судить в этом деле, кто кого будет засуживать? Кто создал закон?

И еще: сущность Царства Божия – любовь; сущность царства тьмы – нелюбовь, ненависть, мертвенность по отношению к любви. И вот, представьте себе Царство Божие, в которое вошли беленькие, а снаружи остались черненькие – скажем, овцы и козлища. Каково будет овцам-то в Царстве Божием? Когда вы думаете теоретически: «овцы и козлища», – вас это не особенно волнует, потому что вы никогда ни овцой, ни козлищем не были. Но если себе представить реально: вот, тебя пустили в Царство Божие, а твоего мужа, твою мать или сестру определили в царство тьмы – каково тебе будет в этом Царстве Божием. Выйти из положения, как Фома Аквинат выходит (говоря, что тогда мы поймем, что Бог справедлив, и все, что Он делает, – правильно), невозможно, недостаточно, потому что я, может быть, и скажу, что Бог во всем прав, а душа-то моя будет разрываться. А если она не будет разрываться, значит во мне любви-то не так уж много, раз я могу забыть самых родных, самых близких, тех, которые для меня были кровью и плотью моей жизни, просто потому, что сам в рай попал. Если себе представить это картинно (я, знаете, мыслю очень примитивно, вы это, наверное, замечали уже): в центре будет Бог, Который есть Любовь, Который создал всех по любви, Который в конце книги Ионы говорит: Вот, ты плачешь об этом деревце, которое в одну ночь выросло, Мне ли не горевать о целом городе Ниневии, который Я создал? (см. Ион. 4, 10–11 ) – в центре будет Бог, Который есть совершенная Любовь, Который безутешно будет думать о тех, кто вне Царства Божия; потом, по мере того, как концентрическими кругами идут люди с меньшей и меньшей любовью, им будет спокойнее и спокойнее. Единственные, пожалуй, которые будут совсем спокойны, – это те, кто на краю, смотрят через плечо и думают: Слава Богу, я не там! (Знаете, как человек, который вскочил в автобус в последнюю минуту и думает: упаду или не упаду? – и радуется, что он в автобусе и не упал на улицу). Это единственные, кого я могу представить, кому «хорошо». Простите, это, конечно, плохое богословие, но это мое восприятие вещей.

Конечно, такого рода логических выкладок недостаточно, чтобы решить вопрос; но есть и другие вопросы. Нам говорится в книге Откровения о том, что суд придет, когда завершится полное число избранных, и употребляется по отношению к Израилю цифра сто сорок четыре тысячи (см. Откр. 7:4, 14:2 ). Но это символика: сто сорок четыре – это двенадцать раз двенадцать, двенадцать в себе содержит три и четыре… Это все комбинации цифр, которые представляют собой символику, – ясно, что это не полное число спасаемых. Далее, когда мы думаем об избранных, мы всегда представляем их привилегированными; избранник – это тот, кому досталось что-то очень хорошее в жизни. Но если мы думаем об избранничестве в Новом Завете, тут избранничество заключается в том, что в человечестве, из человечества Бог выбрал людей, которые согласны разделить Христову крестную участь; наше избранничество – крестное избранничество, а вовсе не избранничество на славу и покой. И тогда можно себе такой вопрос поставить (я его не разрешаю, я просто ставлю вопросы перед вами): не зависит ли спасение мира от того срока, когда земля принесет в дар Богу тех людей, которые вместе со Христом могут поднять тяжесть ее греха и ее спасти? Но – как? Опять-таки намек и вопросительный знак. Французский богослов Жан Даниелу говорит в одной из своих книг, что страдание – единственный встречный пункт между злом и невинностью в том смысле, что зло всегда врезается в человеческую плоть или в человеческую душу и тот, кто является невинной жертвой, в силу своего страдания, своей невинности получает власть прощать. Христос, умирая на кресте, говорил: Прости им, Отче, они не знают, что творят

Если говорить на эту тему еще минутку-другую, думаю, надо обратить внимание вот на что. Отцы Церкви применяют к сатане отрывок из Исаии: Я поставлю престол мой над небесами ( Ис. 14, 13 ). Цель сатаны – создать независимое от Бога, самостоятельное вечное царство. Вечный ад в этом смысле – победа для сатаны: параллельно с Богом он осуществит то, чего хотел, он будет нераздельный царь вечного, со-вечного ада. Это непонятно.

Есть и другие моменты. Если вы возьмете таких людей, как Исаак Сирин, некоторые места из Ефрема, некоторые места из других отцов, вы увидите, что и они воспринимали вещи гораздо менее просто и примитивно, чем «козлища» и «овцы». Скажем, Исаак Сирин говорит: Единственный огонь ада – это Божественная любовь… Или – что значит «вечный огонь»? Неужели вопрос о длении, в том, сколько это длится? Мы все знаем выражение «сгореть со стыда»: в одно мгновение можно действительно сгореть от стыда, и ничего не прибавится от того, что ты будешь гореть часами. Мгновение, когда вдруг тебя сцапали и стыд тебя покрыл, имеет какую-то окончательность, вневременную окончательность, которая может быть названа как вечным огнем, так и мгновением.

А теперь думайте сами на эту тему и – надейтесь; и если бы мы надеялись больше, то, когда нам перепадает страдание, скорбь, унижение и т. д., мы могли бы отзываться так, как древние христиане делали: Слава Богу! я получил над этим человеком, над этим людьми власть прощения… Как опять-таки другой страдалец писал перед своей смертью: Только мученик в день Страшного суда сможет стать перед престолом Божиим и сказать: Господи, Твоим именем и по Твоему примеру я им простил; Ты не можешь их осудить. Это власть, которая нам дана вязать и решить. И всем дана! Подумайте просто об этом. Это не вероучение, это надежда христианская, или во всяком случае надежда некоторых из нас.

СОЗЕРЦАНИЕ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Взаимосвязь созерцательной и деятельной установки. Сущность Христовой деятельности – любовь. Молчание и речь.

Есть две темы сейчас на Западе, которые в духовной жизни представляются трудными и вызывают напряжение. Это, с одной стороны, вопрос о том, как жить и действовать христианину, и с другой стороны – есть ли еще какое-нибудь место для созерцательной жизни; каким образом можно жить в гуще жизни и выполнить свое призвание к созерцанию; как можно быть созерцателем и вместе с этим не уйти куда-то внутрь себя или в какую-то вещественную, пространственную пустыню.

И вот мне кажется, что Евангелие нам дает творческое и замечательное разрешение этого противоположения, только при условии, что мы не будем изначально определять деятельность и созерцание в несовместимых терминах. Если мы начнем с того, чтобы их определить несовместимо, мы, разумеется, не сможем их нигде свести.

Обыкновенно деятельность определяется своим предметом: деятельность врача – это забота о больных; деятельность юриста – это определенный круг юридической работы и т. д. И человека в этом деле часто забывают; забыт тот, кто делает, а помнится только дело. Кроме того, значительность дела по мирским, обычным масштабам измеряется успехом. Эта терминология успеха и поражения или провала играет сейчас, думаю, громадную роль везде, потому что это человеческие, а не общественные категории. И она создает громадные проблемы, потому что неудачник клеймится как обществом, так и своей совестью; но неудача-то измеряется успехом, который, в свою очередь, измеряется внешними критериями.

Что касается созерцательного момента, мы так привыкли, что созерцание связано с определенной формой жизни (скажем, созерцательное монашество – это пустыня, затвор, монашеская келья, это уход из жизни), что нам больше не представляется естественным думать о созерцательной жизни в самой сердцевине общественной деятельности. И здесь возникает противоречие, которое нам надо разрешить, если мы хотим быть христианами, потому что мы не можем вести христианскую жизнь вне созерцания, ибо нет познания Бога и общения с Ним вне хотя бы созерцательной установки. Самое созерцание – это дар Божий; но та установка, благодаря которой созерцание может случиться, может быть дано, – она зависит в значительной мере от нас. И вот мне хочется продумать с вами немного вопрос о том, прежде всего, что такое деятельность для христианина.

Вообще-то говоря, для христианина деятельность, созерцание, молитва, все, что составляет его христианскую природу, заключено во Христе, то есть все, что в нас не совместимо и не совпадает со Христом, это еще в нас не христианское.

Если мы молимся как бы наперекор воле Божией, – что делается нами постоянно, когда над нами властвуют желания, мечты и мы говорим: “Господи, дай! Дай! Дай!” – зная, что это не в плане строительства Царства, что это только в плане моей личной жизни, – мы вне Христа, или вернее, мы становимся в другое положение по отношению к Нему: это уже не то положение, где мы с Ним участвуем в спасении мира, участвуем в жизни Бога, спасающего мир. Какова же была деятельность Христова?

Во-первых, она не определялась предметом; она определялась милосердием, любовью, жалостью. Все случаи исцелений, которые мы находим в Евангелии (воскрешение сына вдовы Наиновой или Лазаря), все чудеса, которые Христос творил над природой (как умирение бури на море Тивериадском), определяются только одним: Ему жалко, в самом сильном смысле этого слова, жалко погибающей твари, и Он вступает и что-то делает по милости, по милосердию. Но никогда в центре не стоит самое дело. Он никогда не творил чудес ради того, чтобы совершить чудо. Он не определил Себя в истории человечества как целителя, как того, кто может привести в гармонию природу, того, кто может превратить камни в хлебы, того, кто может взять такую власть над человеком и над миром, чтобы создать искусственно, силой Царство Божие: так оно именно не может быть создано.

А второе – выражаясь по-человечески и, конечно, несколько грубо: если кто был неудачником, то это Христос, потому что если посмотреть на жизнь Христа и на Его смерть вне веры – это катастрофа. Вот человек, который всю жизнь ошибался в том, что Он Собой представляет. Он верил, что Он – Бог, и ошибался. Он творил дела милосердия – и те самые люди, над которыми Он их творил, рано или поздно от Него отворачивались; и когда пришло время входа Господня в Иерусалим и наступили Страстные дни, та же толпа, которая вокруг Него роилась, которая от Него ожидала чуда, исцеления, милости, учения, повернулась против Него; и после страшной Гефсиманской ночи начинается Страстная неделя и, в конечном итоге, гибель. (Я говорю сейчас как человек, который не знает о Воскресении Христа.) В конечном итоге – совершенное поражение. Он умер как преступник; Он не умер как герой или мученик; Он не умер за идею; Он умер, потому что Ему приписали политическую недоброкачественность, Он – опасный политически и общественно человек, и Он с другими ворами и разбойниками был распят. Причем, в нашем представлении, распятие именно благодаря Христу приобрело совершенно новое значение. Для нас крест, распятие – знак чего-то великого; но в ту эпоху распинали преступников, это было то же, что на плаху послать человека. В этом не было ничего особенного, тысячами распинали людей; это даже не было зрелище особенное, а зрелище, к которому люди привыкли; ни нового, ни исключительного ничего не было, Он не был ничем выделен и погиб. И люди ходили вокруг креста и говорили: Ну что? Говорил, что Ты – Сын Божий. Если на самом деле Тебя Бог любит, пусть снимет Тебя сейчас с креста. Ты говорил, что Он к Тебе имеет особое благоволение: сойди с креста – мы поверим…

Так что говоря о деле Христа, о том, как Он действовал, можно сказать, во-первых, что Его деятельность ничуть не определялась предметом. Он не искал быть целителем, чудотворцем или чем-нибудь особенным. Единственным двигателем была любовь, милосердие, сострадание, заботливость, причем настолько неразборчивая, что Его и за это упрекали: Он спасает из подонков тех, которые ими и должны бы оставаться, чтобы люди приличные не терлись о них в обществе. И, с другой стороны, Он поражен по всей линии, неудачник во всем.

В этом отношении мы должны быть очень осторожны, когда думаем о христианской деятельности как о такой деятельности, которая целесообразна, планомерна, успешна, которая обращена к определенной цели и ее достигает, которая так проводится, что венчается успехом. Это не значит, что успех, планомерность, целесообразность не соответствуют христианской деятельности, но не в них сущность христианского момента, Христова момента в деятельности. Сущность его в том, что Христос во всей Своей деятельности, в каждом слове, в каждом деле, во всем Своем бытии выражал, делал конкретной, реальной волю и любовь Божию. Христос был как бы Божественным действием. Это был Бог действующий, Бог в движении, динамика Божественная в плоти. И это очень важно, потому что характерная черта христианского действования – не активизм, а то, что кроме христианина никто не может быть посредником, проводником прямого Божественного вмешательства, потому что нам дано знание, определенное знание. Христос нам сказал: Я вас больше не называю рабами, Я вас называю друзьями, потому что раб не знает, что делает его господин, – вам Я все сказал ( Ин. 15,15 ). Вот принципиальная основа; то, что каждый из нас в частности не способен к этому от себя, изнутри, говорит только о том, что у нас нет той глубины приобщенности уму Христову, о которой говорит апостол Павел ( 1Кор. 2, 16 ), нет чуткости к водительству Святого Духа. Но принципиально это не меняет ничего; ни отдельный христианин, ни какая бы то ни было христианская группа людей, ни Церковь через большое “Ц” или даже церковь через самое маленькое “ц”, то есть любая конкретная христианская община, даже как бы бездарная, – не может о себе иначе думать. Наше призвание – быть тем местом, где Бог свободно действует, и теми людьми, через которых Он действует свободно.

Но когда именно встает вопрос: откуда же может христианин – будь то Церковь в целом или кто-либо в отдельности – быть таким Божественным действием, проводником, посредником такой Божественной динамики? Думаю, мы находим ответ на это тоже в Евангелии, если обратиться к образу Христа. Помните, в пятой главе Евангелия от Иоанна, которая читается на отпевании, в конце говорится: Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть, ибо Я не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца ( Ин. 5,30 ). Именно: как Я слышу, так Я сужу; то, что Я слышу, Я повторяю, и это – Божественный суд; и потому Я это делаю, что не ищу Своей воли, Я не ищу того, чтобы выразить Сво мнение, Свое желание, Свое волеизъявление; Я прислушиваюсь, и Мои слова выражают то, что Бог говорит. Вот здесь – таинственная и основная связь между глубинами молчания и произнесенным словом.

Один анонимный подвижник XI века, который оставил довольно мало писаний, но интересных, говорит: Если мы имеем право по справедливости, согласно Священному Писанию, называть Христа Словом Божиим, то мы можем сказать, что Бог – это то бездонное молчание, из которого Оно рождается в чистоте… И это очень важно, потому что связь между словом и молчанием имеет огромное значение. Один из подвижников Церкви эпохи отцов пустыни, Авва Памво, был как-то призван своими братьями сказать приветственное слово навещающему их епископу. Он отозвался: Я ему ничего не скажу… – Почему? – Потому что если он не может понять моего молчания, ему никогда не понять моих слов… Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины молчания, слова ничего не передают, – это пустой звук. Понимание происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в молчании, за пределом всякого словесного выражения. И вот о Христе этот монах говорил, что Он – Слово, которое до конца выражает содержание такого молчания. Не слово, которое рождается из внутренней тревоги (как часто мы говорим не из глубины, а от какой-то поверхностной ряби в нашей душе), а то слово, которое рождается, когда, говоря из человеческого опыта, человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость, или когда, бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на нас, как благодать, сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что если два человека охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже говорить друг с другом, потому что сознают, что любое слово разобьет это молчание, оно разлетится вдребезги с ужасным треском, и ничего не останется. Но если себе дать молчать дальше и дальше, то можно вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что теперь, на этой глубине молчания, можно говорить, не нарушая его, а придавая ему словесную форму. И вы наверное замечали, как тогда говоришь тихо, спокойно, как выбираешь слова, как ничего не оставляешь случайности и лучше оставляешь что-нибудь недосказанным, чем пересказанным; потому что каждое слово должно быть правдой о том, что содержит молчание.

Видение Бога В мире. Разные уровни жизни. Человеческий опыт и Божественная эсхатология.

Возвращаясь к цитате: Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть… Христос был именно так молчалив, что мог слышать, и так слышал, что мог произносить слова, которые были Божии. В этом смысле Он – Божие Слово во всех отношениях, каждое Его слово есть Божие, не потому только, что Он Бог, а потому, что то, что Он говорит, идет из недр Отчих.

И то же самое относится к Его действиям. Есть разные места в Евангелии, где указывается мимоходом, что Бог, Который почил от дел Своих в седьмой день, не оставил мир на произвол судьбы. Творческое Его действие кончено, но промыслительное действие, Его труд над спасением мира продолжается. И есть ряд мест, где говорится, что Бог и доселе творит: Он показывает Мне дела, и Я их творю ( Ин. 5,17–20 ). Опять-таки, то, что по отношению к слову есть молчание и слышание, здесь – та углубленность, которая дает Христу видеть действующего Бога, видеть невидимое действие, как бы чистую динамику Божественную в этом мире, и воплощать, внедрять Божие действие в тот мир, в котором мы живем. Вот почему Христовы действия, Христовы слова так совершенны, и вот что они собой представляют. И наше призвание как христиан – так обладать умом Христовым, так быть движимым Духом истины и Духом сыновства, так уметь слушать и вглядываться, чтобы наши действия были действиями Самого Бога, которые Он творит через нас. Один из пророков, кажется, Амос, говорит: пророк – это тот, с кем Бог делится Своими мыслями. Мы призваны так быть пророками: не в том смысле, в котором мы говорим о пророчестве как бы о даре предсказания, – не в этом дело. Можно ничего не предсказывать, но тот, кто за Бога говорит вслух Божественные слова, есть пророк в этом смысле.

Это нас подводит к вопросу не о том, как бы специализированном, созерцании, которое описывается в житиях святых, в пустыне, в затворе, а о той основной созерцательной настроенности, которая принадлежит всякому христианину – если только он христианин: или как намерение, или как что-то уже начинающееся, или как что-то, чем мы обладаем. И вот об этом я хочу сказать еще нечто.

Слово “созерцание” в строгом, аскетически-мистическом словаре относится к созерцанию человеком Самого Бога; “теория” по-гречески – это именно созерцание Бога. В расширенном смысле, однако, можно думать о созерцании как видении и Бога, и Его путей, и становления Его твари. Скажем, митрополит Филарет Московский в одной из своих проповедей на Рождество говорит, что тот, у кого сердце чистое, глядя на мир, видит почивающую на нем благодать Божию, видит как бы сияние благодати; тот мир, который мы видим тусклым, потухшим, оскверненным, может быть путем к созерцанию через тварь присутствия Божия. Это не чистое созерцание Божественной природы, сущности, но это видение Бога, потому что сияет в твари – именно благодать, Он; и поэтому я буду употреблять слово “созерцание” в таком расширенном смысле. Созерцание предполагает определенное расположение духа, оно предполагает способность слушать и способность видеть; поэтому оно требует от нас установки на то, что когда я слушаю, я хочу слышать, и когда я смотрю, я хочу видеть. Это кажется очень плоским замечанием. На самом деле это очень редкое состояние: мы не смотрим с целью видеть, и мы не слушаем с целью слышать. Мы видим очертания – и ни на чем не останавливаемся; мы слушаем слова – и за словами не улавливаем глубин чувств или мыслей. Вы, наверное, замечали: бывает так, что вы устали и вам не хочется ввязнуть в чью-нибудь жизнь. Встречаете вы кого-нибудь, спрашиваете: “Ну как сегодня?” И тот потухшим голосом, с мертвым выражением лица вам говорит: “Все хорошо”. И вы не отзываетесь; его слов достаточно, их-то вы и ждали, он вас освободил от необходимости взять его тяготу на себя, вы свободны… Если бы мы были честны, то сказали бы: “Неправда; у тебя взор потух, голос мертвый, по всему я вижу, что совсем не ладно. То ли страх в глазах, то ли еще что-то”. Мы могли бы открыть в нем целую жизнь, но часто не делаем этого, потому что увидеть – значит взять на себя солидарность, ответственность; так войти в жизнь другого человека, как заповедует апостол Павел: Друг друга тяготы носите ( Гал. 6,2 ). То же самое можно говорить о том, что мы видим и слышим, во всех отношениях. И поэтому воспитание в себе способности видеть и слышать начинается не тем, чтобы открыть глаза и уши; оно начинается в момент, когда мы решаем доброй совестью относиться к ближнему и к Богу – Он тоже нам ближний. Слушать, смотреть, молчать; всматриваться, пока мы не увидим, вслушиваться, пока мы не услышим; не уходить никуда от вставшего перед нами вопроса: что в этом человеке, что в этом Боге, что в этом слове, что в этом действии?

Знаете, есть люди, которые любят природу, зверей. Они выходят рано утром, чтобы уловить первые движения просыпающегося леса или поля. Если вы хотите что-то уловить, вы должны встать раньше, чем другие звери, пойти так, чтобы весь лес не проснулся от ваших легких шагов, сесть где-нибудь, чтобы быть как можно более незаметным, и в себе совместить как бы парадоксальные состояния: с одной стороны, такой живости духа, такого внимания, чтобы ничто не могло избежать вашего взора или слуха, но с другой стороны, такой гибкости, чуткости, чтобы все отзывалось в вас. Это парадоксально в том смысле, что это не пассивность и не активность. Это не пассивность, потому что, если мы пассивны, на нас как бы налагают печать, которую мы замечаем только тогда, когда она уже глубоко врезалась; а активность – это такое состояние, когда мы идем навстречу событию. Но навстречу неизвестному событию нельзя пойти, вы не можете пойти навстречу неопределенному звуку, который придет неведомо откуда. Епископ Феофан Затворник это выражал иначе; он говорил, что для духовной жизни человек должен быть как натянутая струнка, но не перетянутая, потому что если попробовать перетянутую струнку тронуть пальцем, она лопнет: разорвется и застонет. А если она будет не натянута, она никогда не даст чистого звука: она будет висеть, шуметь, гудеть, но не звучать. И вот это – состояние как бы предварительное к созерцанию: чтобы любое прикосновение к нам было воспринято и вызвало ясный, чистый ответ внутри нас. В молитвенном порядке – это молчание, в порядке действия – это способность вглядываться и понимать.

Как я уже сказал, строго говоря, созерцание относится к Богу и имеет место при углубленной молитве, когда Господь его дает, в тех состояниях, когда человек вдруг чувствует Божие присутствие с такой силой, что все остальное уходит из его сознания. Я могу вам дать пример из наших дней. В 1938 году на Афоне умер старый русский монах Силуан. О нем написана книга на русском языке, которую, вероятно, некоторые из вас знают. Он писал довольно много писем нам в Париж. В одном из этих писем (не помню, попало оно в книгу или нет) рассказ идет так. Силуан и некоторые другие старшие монахи, которым был поручен надзор над монастырскими рабочими, сидят за столом, и один из монахов ему говорит: Слушай, отец Силуан, что ты делаешь со своими работниками? Мы за своими смотрим все время, и они все делают, как могут, чтобы отлынивать от работы. Ты же никогда за ними не смотришь, а они все тебе выполняют… И его ответ был таков: Я ничего не делаю. Я прихожу утром, встречаю этих работников, и мне делается их так жалко: это же русские мужички, русские ребята девятнадцати, двадцати, двадцати одного года, которые оставили свои деревни, покинули родные поля, родные леса; больше того: матерей, отцов, молодых жен, новорожденных детей, – и пришли на Афон работать, потому что слишком бедно было дома, и какие-то гроши зарабатывают с тем, чтобы через год или два вернуться к себе… Мне их жалко, – продолжает Силуан, – и каждому я говорю какое-нибудь слово, чтобы у него на душе тепло стало. Каждому раздаю работу, которую, думаю, он может выполнить. А потом ухожу к себе в келью, и пока они будут работать, я о них молюсь… Дальше он рассказывает о том, как он молится. Он говорит: я становлюсь и начинаю просто перед Богом плакаться о каждом из них. Я говорю: Господи! Посмотри на Николая. Ему всего-то двадцать лет. Как тоскливо ему здесь, пришельцу из северной России! В деревне он оставил молодую жену и годовалого ребенка. Как ему должно быть страшно за них: мало ли что может случиться; а он же неграмотный, и жена неграмотная, и год он о них ничего не будет знать, и что он еще встретит, когда вернется… И так, – говорит, – я Богу рассказываю о Николае, о его жене, о их младенце, о деревне, о его страхах; и по мере того, как я молюсь, я начинаю ощущать близость Божию. Это сознание, это чувство близости Божией так нарастает, что в какой-то момент оно захлестывает все, как волна, и я уже не могу и вспомнить ни Николая, ни его жену, ни деревню, ни ребенка – ничего, и меня куда-то уносит, как потоком, в глубины Божии. И когда я дохожу до какого-то места в этих глубинах Божиих, я встречаю Божественную любовь и в ней – Николая, его жену, ребенка, деревню, родных, все их страдания; и уже Божественная любовь меня возвращает на землю и заставляет меня молиться. И снова нарастает чувство Бога, и снова я отрываюсь от земли, и снова уношусь в глубины, где снова нахожу тех же людей, ради которых Сын Божий стал сыном человеческим…

Здесь созерцательная молитва начинается с чего-то очень простого: с жалости, с сострадания конкретному человеку; это не некое Божественное откровение о чем-то, это – Николай, его молодая жена, – и вот нарастает такое чувство. Но оно дается подвигом молитвы, дается чистотой сердца, дается всем содержанием христианской жизни.

Кроме того, есть другие как бы подходы к этому. Другой, не непосредственный подход к Живому Богу – это подход к живому слову Божию, к Священному Писанию; при условии, что мы его будем читать действительно, как мы читаем живое слово, когда получаем письмо от человека, которого мы глубоко любим, каждое слово которого для нас значительно, важно, каждое слово которого мы будем потом носить в сердце, как песнь. Мы не разбираем это письмо по словам да по слогам, мы не отмечаем, что здесь неясно написана буква, а здесь должна быть запятая, а тут ошибка в правописании. Мы слушаем, читаем это письмо, и слышим всю живую человеческую душу. Каждое слово бедно по сравнению с тем, что оно может нам дать. Это не означает, что мы читаем между строками; это другого рода упражнение. Потому что между строками можно вычитать то, чего человек в строку никогда не клал; а мы читаем с таким открытым сердцем, с такой лаской, с такой любовью, что сказанные слова звучат по-иному, причем звучат-то они, только если мы любим. Если любви нет, мы их читаем с иным ударением. Помню человека, который получил телеграмму от сына и пришел в уныние. Показывает жене: Смотри, три недели отсутствовал, ни слова не писал, а теперь прислал телеграмму: “Папаша! Пришли мне денег!” Мать посмотрела, говорит: Да нет, ты не так прочел; он пишет: “Папаша, пришли мне денег…”На бумаге невозможно передать интонации: сухую в первом чтении и нежную во втором (Примеч. ред.)

Мы можем так же бездарно или чутко читать Священное Писание. Можно его разбирать, а можно его воспринять. И вот нам надо учиться читать; надо читать, сознавая, что Сам Бог к нам обращается с этим письмом. Что Он говорит мне в этом письме – моей душе, моему сердцу, моему сознанию? К чему Он меня зовет? Причем не так: Вот, выделяю заповеди и буду выполнять, принимаю к сведению и исполнению, – так мы не читаем письма от любимых нами людей; а читать, как письмо, где дышит человеческая жизнь, которую мы всю принимаем и на которую отзываемся душой, телом – всем.

И еще нам нужно научиться созерцательно, то есть именно вдумчиво, внимательно прислушиваясь, приглядываясь, относиться к жизни. Часто жизнь нам представляется, как незаконченная ткань, и мы смотрим на нее с изнанки, словно мышка, которая бежит, смотрит наверх и видит: натянута ткань и какая-то нелепость; рисунка нет, все какие-то нитки висят в беспорядке. Мы порой смотрим на жизнь так, и она нам кажется бессмысленной; мы с изнанки на нее глядим: нет узора, нет цели, нет движения, только какие-то монотонные линии, которые прерываются узлами, откуда висят неотрезанные нитки. Это мы делаем просто потому, что жизнь видим на разных уровнях. Есть Божий уровень, есть очень простой человеческий уровень, и есть какой-то средний уровень, скажем, газетный. Жизнь по газете – это выборка из всего, что может поразить человека. Если взять газету и посмотреть, на что похож сегодняшний день в мире, то он состоит из конфликтов разного рода. Личных конфликтов (украл, убил), общественных конфликтов, военных конфликтов, конфликтов природы (землетрясение, пожар и.т.д.). И все конфликты, – и без всякого разрешения. Это в каком-то смысле видение ткани со стороны мыши. Это видение, которое недостаточно большое и недостаточно маленькое. Оно недостаточно большое, потому что нет ключа, который давал бы, указывал бы перспективу и пропорцию вещей; все равно важно, лишь бы было довольно жутко или поражало; и недостаточно мелко, потому что это больше человеческого размера, но не на человеческий масштаб.

Есть другой подход; Библия, Священное Писание – это видение той же истории человечества, но с совершенно странной точки зрения: с Божией. Вот читаете Священное Писание. Царь такой-то правил сорок шесть лет. “А! – думает историк, – ну, тут-то можно что-нибудь узнать, сорок шесть лет правил – что-нибудь да случилось”. Библия нам говорит: в его время стали строить капища на верхушках гор, и напали на Израиль соседи. И добрый историк пожимает плечами: какой интерес в том, что строили капища на верхушках гор? Неужели сорок шесть лет царствования сводились к тому, что это случилось? – Именно, сводится к тому, ибо вся сущность его царствования в том, что при нем люди отвернулись от Бога и начали строить капища. А все остальное – совершенно безразлично, потому что ничего не осталось ни от царя, ни от его народа, ни от его городов, ни от того, что было создано руками человеческими. Бог посмотрел – и это действительно ужасно в каком-то отношении: сорок шесть лет жизни – просто пустота. Лишь эти капища нам говорят: вот изменник; отвернулся – и погиб. Тут совсем другое видение истории, пророческое, священное видение истории. И в этом отношении Библия не может заменить учебник истории, но она колоссально интересна, потому что если взять параллельно это царствование в учебнике истории и по Библии, вы видите: суд человеческий – и суд Божий, масштаб человеческий – и Божий масштаб; что важно – что неважно, что значительно – что незначительно. И это иногда заставляет остановиться и крепко задуматься; потому что если вместо того, чтобы сказать “царь такой-то”, вы скажете: “Иван прожил шесть лет, и все что в его жизни имеет какое-то значение, это то, что он построил капище где-то у себя в душе”, – это совершенно другое дело. Создал себе идола: сводка целой человеческой жизни.

Есть и еще один масштаб, который нам очень хорошо известен, но на который мы не обращаем достаточно внимания. Как бы мы ни смотрели на историю, в самой широкой перспективе или в средней мышино-газетной перспективе, есть еще более мелкая перспектива, где вещи снова делаются реальными. Мне вспоминается эпизод из времен войны. Ну, кто-то в нас стрелял, и мы как можно площе лежали – это естественное дело. Сначала было неприятно, что стреляют, но нельзя постоянно напрягаться, постепенно само напряжение заставляет расслабиться. Я лежал на животе, был месяц май, стреляли над головой, я делался как можно более плоским и смотрел перед собой на единственное, что было: трава была. И вдруг меня поразило: какая сочная, зеленая трава, и два муравья ползли в ней, тащили какое-то зернышко. И я загляделся; и вот на этом уровне вдруг, оказывается, есть жизнь, нормальная, цельная жизнь. Для муравьев не было ни пулеметов, ни стрельбы, ни войны, ни немцев – ничего; была крупица чего-то, что составляло всю жизнь этих двух муравьев и их семейств. И вот если бы мы умели быть более внимательными, то заметили бы, что при самых тяжелых обстоятельствах можно сойти на уровень – даже не мыши, а муравья, посмотреть и увидеть, что жизнь все равно есть. Да, все трудности есть, но я дышу, я живу, и тысячи вещей происходят, которые как бы вне досягаемости среднего уровня жизни. Такое видение истории или моей личной жизни, или семейной, или коллективной жизни на уровне Божием, либо наоборот, на таком простом, скромном, человеческом уровне, куда не достигает многое, – это тоже начало созерцательного настроения; потому что это заставляет нас оторваться (или предполагает, что мы оторвались) от напряжения и от суеты, от взволнованности, от того, что вся проблема сводится ко мне: я – в центре. Вокруг целый мир, бесконечно расширяющаяся вселенная, а я в центре – крупица, малюсенькая крупица, но все-таки центр. В момент, когда мы оторвались, мы можем смотреть и видеть сначала муравьев и мураву, а потом можно увидеть, что все-таки и небо есть, и не все время стреляют, и стреляли-то полчаса – и не попали; масса вещей вдруг, оказывается, есть, живых, простых, – потому что мы не каждую минуту умираем. И вот в этой созерцательной настроенности слушания, видения, чувствования себя, вдумчивости все сводится к тому, чтобы научиться смотреть на ткань жизни, всматриваться в жизнь: свою, чужую, нашу коллективную. И учиться действовать только вовремя.

Это я опять-таки поясню образом. Вы, наверное, и участвовали, и видели хороводы. Опоздав, юноша, девушка не кидаются в хоровод; если сразу кинется – разлетится все, разобьется ритм, прекратится движение. Опоздавший останавливается, слушает пение; потом начинает двигаться в гармонии с пением и с движением; и приходит момент, когда весь ритм, вся песнь хоровода так вошла в человека, что он может включиться в хоровод – и хоровод не дрогнет; он просто влился, и хоровод идет дальше. Вот так мы должны научиться глядеть на жизнь – свою, чужую, нашу: через Священное Писание, через такое глубокое сочувствие, сострадание или сорадование с другими, чтобы можно было вступить, не сорвав этого танца, хороводного танца.

Последнее, что я хочу сказать, – о важной роли понятия новизны. Разница между человеческой мудростью, которая нас учит или заставляет действовать по трафарету, и Божественной мудростью заключается в том, что человеческая мудрость всегда основана на опыте прошлого – моего или коллективного: это может быть маленький опыт, несколько десятков лет жизни; это может быть всечеловеческий коллективный опыт, но все равно человеческая мудрость основывается на том, чему меня прошлое научило: если поступить так, то “получается”, “выйдет”, правильно выйдет. Божественная мудрость совершенно иная. Причинность, причина – почему Бог действует именно так – не коренится где-то в прошлом, а лежит впереди. Бог действует не потому что, а ради чего-то. Возьмите, например, самое разительное, типичное действие Божие – Воплощение. Человек создал земной ад. Бог не стал изнутри этого ада его как-то выправлять, чтобы хоть что-нибудь получилось. Да, Он и это сделал: Он дал заповеди, указания, наставления, пророков и т. д., но это ад не изменило; он лишь стал, может быть, немного менее гнусным. Если взять линию основных заповедей Божиих, в начале книги Бытия Ламех говорит: за каждую рану всемеро отомщу, за каждое оскорбление семерых убью ( Быт. 4, 24 ). Синай говорит: око за око, зуб за зуб ( Лев. 24,20 ). (Это не значит: бей; это значит: не бей больше, чем сам получил.) А Христос, как бы в противовес древнему Ламеху, говорит: семьдесят раз седмерицей прощай. Вот такой путь от звериной человеческой мести к справедливости, причем жестокой человеческой справедливости – и дальше, к Христову закону; и это, конечно, входит в Божий план.

Но Воплощение – это что-то новое. Бог принимает все, что случилось с нами, и это – неразрешимая проблема. Нельзя создать из падших людей общество спасенных людей: они должны спастись, и тогда будет общество спасенных. И вот Христос вступает в мир. Бог делается человеком – и все, к чему Он приобщился, Он спас и обоготворил. И причина, почему Он стал человеком, не только к том, что человек пал, а в Воскресении, Вознесении, в нашем последнем призвании быть причастниками Божественной природы ( 2Пет. 1, 4 ), телом Христовым, храмом Святого Духа. В этом отношении всякое действие христианина эсхатологично, то есть направлено на последнее свершение истории, на Царство Божие уже осуществленное. И потому в действиях Божиих и в действиях святых есть часто непредсказуемость и нелогичность. С точки зрения разума, с точки зрения человеческой, надо было сделать то-то или то-то. Святой, под Божиим руководством, поступает нелепо, бессмысленно, вне контекста; он вносит в какую-то ситуацию нечто совершенно новое и часто как будто не относящееся к делу, но то, что делает старое положение совершенно иным и новым. Вот где, мне кажется, связывается этот момент христианского делания и христианского созерцания.

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ

Особые условия аскетического созерцания. Внутреннее безмолвие. Суета и затвор.

Ведь подвижники, пустынники учились молчать в особых для того условиях. Вся жизнь строилась, направлялась на созерцание…

Они учились молчать в каком-то смысле в идеальных условиях, но далеко не все ими пользовались. Пустыня, одиночество, вообще все эти состояния, положения нелегко даются; нам только кажется: вот уйти бы в пустыню – и так бы я молчал. Большей частью уйдешь в пустыню – и все мысли, чувства начинают роиться так, как они не роятся в обычной жизни, потому что сама жизнь не дает им простора. Но, конечно, условия играют большую роль. Только, например, Григорий Сковорода говорил: замечательно в жизни устроено, что все сложное ненужно и все нужное несложно. В этом отношении, если Бог ожидает от нас внутренней стройности, значит, можно ее достичь где угодно и как угодно, а не только при исключительных условиях, иначе только очень немногие могли бы себе это позволить. Но можно “быть в пустыне” и среди людей; иногда среди людей одиночества гораздо больше, чем когда никого нет; не только потому, что люди – чужие, а потому, что очень легко совершенно обособиться в толпе и так нелегко обособиться, когда три человека вместе сидят.

Теперь второе: молчание – это не только состояние, в котором мы не употребляем слов, не производим звуков речи. В основе – это внутреннее состояние, когда мысли улеглись, сердце умирилось, воля устремлена в одном направлении без колебаний; и этому можно учиться в любой обстановке. В тот момент, когда вы знаете, куда идете, когда ваша воля выбрала себе направление и вы держитесь его, тогда вы уже можете волей собрать мысли и чувства вокруг нее, вокруг этого движения. Потому что начинается-то оно с того, что у человека пропадает неуверенность. Большая часть того странного диалога, который у нас идет в голове: “Да – нет; нет – да”, – происходит от того, что мы не знаем, куда идем; когда мы знаем, мы можем думать о чем-то другом. Скажем, когда вы потерялись в неизвестном городе, вы все время думаете: Эта ли улица? Направо или налево. Направо или налево. Когда вы идете по знакомому кварталу, вы идете и думаете свои думы – и в этом уже какое-то молчание.

Затем, молчание (и душевное, и телесное) происходит или развивается, когда мы отсекаем, отодвигаем от себя беспорядочные желания – скажем, любопытство. Я не говорю о любознательности, а о той страсти знать все ненужное – только бы знать! – которая нас просто извергает из себя самих, мы вне себя живем, потому что не можем успокоиться, пока не узнаем еще и еще что-нибудь. Тут получается тревога ума, тревога сердца; и одно из самых основных упражнений, которым надо научиться, это именно отпустить все, к чему липнет наша душа, – все предметы любопытства, жадности, страха и т. д., – чтобы войти внутрь себя и изнутри смотреть на мир, а не быть, как осьминог, который вытянул свои щупальца на все стороны и держит. Каждый раз, когда мы что-то держим, мы делаемся пленниками, мы теряем больше, чем приобретаем. В тот момент, когда я закрываю рукой часы и говорю: “Мои”, – я потерял руку до плеча во всяком случае, потому что я больше ничего этой рукой не могу сделать, не потеряв часы. Если я то же самое сделаю с умом, сердцем, волей, то я могу сжаться в кулачок на каком-то маленьком идоле, и ничего не останется; поэтому надо отпустить. Это путь к тому, что отцы называют бесстрастностью, что не означает безразличность, а такое состояние, когда мы не бываем в “страдательном наклонении”, когда мы не являемся пассивным предметом воздействия. Ведь почти вся наша жизнь проходит в том, что мы реагируем, но очень редко действуем. Кто-нибудь сказал – мы ответили; что-то появилось перед взором – мы увидели. Но очень редко мы действуем изнутри без принуждения. Нам надо научиться тому, что авва Дорофей называет самовластием: быть внутри и действовать свободно. Не потому отлягнуться, что тебя лягнули, а или лягнуться, или нет – по выбору. Это не уход куда-то вдаль. Один из отцов V века говорил: вернись под свою кожу, живи под своей собственной кожей; ничего другого от тебя не требуется. И тогда можно действовать изнутри, тогда можно достичь молчания. Бывают моменты, когда оно дается, и тогда надо его оберегать и хранить как можно дольше; пропадет – снова искать. Но по мере того, как мы привыкаем и находим как бы путь внутрь, проторивается дорожка; мы уже знаем, как обратно попасть, и можно возвращаться. Возвращение тогда становится если не постоянным состоянием, то нормальным, вместо того чтобы быть редкостью.

Нам кажется, что молчание – скучная вещь, но если раз сильно пережить то, что дает молчание, тогда начинается тоска по молчанию. Это безмолвие, тишина внутренняя – назовите, как хотите. Но мы вырываемся из нее, потому что делается немножко страшновато, мы где-то в промежуточном состоянии: оторвались от одного берега и не причалили к другому. Тут та же самая проблема, как у ранних мореплавателей: проще оставаться в своей деревне и не открывать Америки; но некоторые люди задумывались: А есть ли где-то другой берег? И стоит ради этого по морю плавать… Я не из таких, но, скажем, Колумб искал и думал, что оно того стоит. Вопрос в том, сколько у нас смелости духа. Мы можем сидеть на месте; Бог не принуждает, но Он говорит: Там, где ты сидишь, тебе не очень-то хорошо… Он бы даже прибавил: Если хочешь сидеть, хоть не жалуйся.

Наверное, все же следует иногда выключаться из внешней суеты?

Это помогает; я даже сказал бы: это порой необходимо. Иногда выскочишь из колеи, и надо что-то сделать, чтобы обратно в колею вернуться; но тут надо учитывать две или три вещи.

Во-первых, что такое покой? В лесу или на поле, или в деревне он помогает нам, но мы не всегда способны его вынести очень долго. Тут надо по лошадке и корм мерить. Кто-то может быть одиноким в течение часа, кто-то – в течение недели, а если перейти за свою грань, то начинается новая тревога, другого рода: тоска по тому, от чего с такой радостью ушел в покой.

Второе: когда мы видим жизнь в ее гуще, когда она бьет со всех сторон против нашего покоя, то мы по контрасту очень многое понимаем. Я бы сказал, что очень многие начали жаждать тишины и покоя, потому что мера беспокойства превзошла все, что они могли вынести. И это нам тоже нужно, потому что, если нам предоставить все лучшие условия, мы не всегда способны их выдержать. Вот длительное одиночество: как чудно! – а я не могу, не могу… Когда бываешь один в течение достаточного времени (я не говорю о часах, а о месяцах) и делаешь попытку войти внутрь, в какой-то момент делается страшно. Из опыта монастырей, из опыта людей, которые пробовали, ясно, что может наступить момент, когда так делается страшно, что люди вылетают из кельи с криком, чтобы кто-нибудь им сказал хоть какое-то слово; хоть бы выругал, что он шумит в коридоре, – все равно, лишь бы разомкнуть то страшное молчание, которое вокруг. Потому что, когда мы начинаем входить в себя, будто в лес уходить, бывает целый период, когда так делается хорошо, что шум ушел. Потом делается немножко одиноко в лесу; потом идешь глубже, и делается темно и жутко; и вечер сходит, и какие-то шаги слышны… И в какой-то момент вдруг ощущаешь, что в тебе пустота; потому что мы привыкли к тому, что мы как бы заселены паразитическими мыслями о ком-то, о чем-то, но мыслями извне. Через какое-то время, после пройденного расстояния все это остается позади; и вот тут начинается пустота. Тогда мы начинаем обнаруживать, что пустота-то – моя, я пуст; и тут начинается пустыня, самая настоящая пустыня, в которой иногда очень страшно. И если идти по этой пустыне, в какой-то момент вдруг видишь, что перед тобой разверзается бездна; конца-края нет этой пустоте, конца-края нет этим потемкам, и не можешь предвидеть, что где-то еще забрезжит свет. И люди возвращаются.

И мне кажется, что тут надо себе дать отчет в том, что происходит. Кентерберийский архиепископ как-то в проповеди сказал, что в каждом человеке есть пустота, которая по своей форме, своим размерам, своей глубине может быть заполнена только Богом. Если мы не знаем этого, если у нас нет представления о Боге или мы не знаем, что есть место Божие, то, когда мы доходим до сознания пустоты, делается очень страшно и мы стараемся заполнить и заполняем эту бездну всем, что может дать тварный мир: знанием, красотой, любовью – чем хотите; бросаем в эту бездну и прислушиваемся: тронет дно или нет.

Келья выносима, только если она больше той внутренней кельи, где ты живешь. У епископа Феофана Затворника есть поразительное письмо, где он описывает, как он привыкал к затвору. Нам всегда кажется: он святой, ему туда и хотелось. В каком-то смысле так оно и есть, но когда он начал к этому приближаться, оказалось, что это совершенно не так просто. Он пошел в монастырь и сначала позволял себе ходить по монастырю, выходить из кельи, подниматься на стены и смотреть на русскую равнину. Потом он себе положил никогда больше не подниматься на стену и не смотреть наружу; вдруг весь мир закрылся стеной, и он обнаружил, что его душа по ту сторону стены, что она не умещается в пределах монастыря, что ему хочется видеть простор, ему хочется дышать ветром, который приходит через просторы русские. Потом он привык, то есть просто по-человечески отвык желать этого. Тогда он себя еще немножко сузил: вместо того, чтобы ходить по всему монастырю, он стал ходить из кельи в церковь и в трапезную. Когда к этому привык, еще ограничил себя, и так постепенно он закрыл за собой келью на двадцать восемь лет. Но это заняло у него долгое время; нам только кажется, что это не так трудно. Найти простор в этой комнате можно, только если живешь в своем сердце, которое еще меньше; тогда комната будет громадная; но если внутрь себя не войти, то весь мир мал.

Необычность христианского действования. Чтение Евангелия и наша реакция.

Поясните вашу мысль о необычайности христианского действия. Значит ли это, что надо поступать или что христианин призван поступать нелепо?

Конечно, встреча созерцания и делания не определяется нелепостью. Я хотел сказать, что Бог действует в истории, привнося туда нечто, что не содержится изначально в данной ситуации.

Вот в этом есть неожиданность и, с точки зрения внешнего человека, чувство какой-то нелепости. Какой же ответ на трагедию мира в том, что Бог стал человеком, да еще погиб на кресте? Понять это можно только верой, каким-то опытом веры.

Христианское действие в таком специфическом смысле может быть действием Божиим, только если мы научимся сознательному отношению к самому Богу, к Его живому слову, к своей жизни, к жизни окружающих людей, когда мы сами делаемся Божиим действием, скажем, руками Божиими, глазами Божиими, голосом Божиим. Замечательно в этом плане определение Иоанна Крестителя у евангелиста Марка, повторение слов пророка Исаии: Глас вопиющего в пустыне ( Мк. 1,3 ). То, что говорит Иоанн, – это настолько не он сам, но именно то, что Бог имеет сказать, что сам Иоанн – только голос, который звучит через человека. Это Божий голос, звучащий через человека; это даже не человек, который говорит божественные слова, настолько он прозрачен; вот пример. Дальше: что мы можем сделать? Конечно, мы не начинаем на вершинах созерцания и не можем сказать: отныне все, что я буду делать, будет Божественным действием. Но я могу сказать: отныне я буду учиться смотреть, учиться слушать человека, слушать свою совесть, слушать слово Божие и т. д. Я буду учиться не кидаться в бой раньше, чем пойму (а мы это делаем постоянно: мы еще не поняли, а уже действуем). Затем надо понять, что означает послушание воле Божией. Послушание означает слушать и перерастать себя самого тем, что приобщаешься к мыслям Бога, к Его волеизъявлениям. В каком-то отношении и в этом – планомерная, осмысленная деятельность христианина, при условии, что она не настолько “планомерна” и “осмысленна”, что Богу там никакого места не нашлось. Иногда бывает, что мы все спланируем для Бога и так тесно все спланируем, так все точно, что единственное, что Бог может сделать, это взорвать нашу схему; чтобы включиться в нее, уже никакого места Ему нет.

На примере подвижников это видно, но трудно это себе представить конкретно, в быту…

Думать, что вы пройдете свой путь безошибочно, просто неразумно. По-моему, святитель Тихон Задонский говорил, что в Царство Небесное идут не от победы к победе, а от поражения к поражению, только доходят те, которые после каждого поражения встают и идут дальше.

Так что, критерий христианской жизни – неудача за неудачей?

Нет, критерий не в удаче и неудаче. Я сказал о Христе, что Он “неудачник” с точки зрения неверующего, который видит Его историю; но с точки зрения нашего опыта веры, это самая потрясающая победа, которая когда-либо была одержана. И вопрос ставится именно о переоценке наших суждений; суть в том, что мы не можем судить об успехе или поражении по человеческим критериям. Апостол Павел говорит: Мудрость человеческая – безумие перед Богом ( 1Кор. 3, 19 ). И мы должны быть готовы к тому, что то, что кажется мудрым, окажется безумным, и наоборот: то, что по-видимому успех, на деле – самое большое несчастье, какое мы можем испытывать. Это не значит, что мы будем поступать безошибочно, но мы должны научиться расценивать вещи по новым масштабам, по новой мере.

Из своей жизни лучше бы примеров не давать, но я дам. Когда я был студентом, я одно время страшно увлекался мыслью сделать медицинскую карьеру и решил сдавать специальный экзамен, чтобы получить специальную степень. Я это сказал своему духовнику. Он на меня посмотрел: Знаешь – это же чистое тщеславие. Я говорю: Ну, если хотите, я тогда не буду. – Нет, – говорит, – ты пойди на экзамен и провались, чтобы все видели, что ты ни на что не годен… Вот совершенно другая оценка. Чисто профессионально – это нелепость, никуда не годится такое суждение; а я ему за это очень благодарен. Я, действительно, сидел, получил ужасающую отметку, потому что написал Бог весть что и даже о том, о чем знал. Провалился; был внизу длиннющего списка; все говорили: Ну знаешь, никогда не думали, что ты такая остолопина… И я чему-то научился, хотя это провалило все будущее в профессиональном отношении. Но то, чему он меня тогда научил, он бы меня не научил речами о смирении. Потому что сдать блестяще экзамен, а потом смиренно говорить: Да нет, Господь помог, – слишком легко.

Вы говорили о чтении Священного Писания. Все-таки его редко читаешь, как живое письмо, лично к тебе обращенное. Редко ищешь конкретного совета, указания, непосредственного знания…

Вопрос не в том, чтобы гадать, что бы я сделал, если бы знал. Вопрос в том, чтобы научиться слушать. Если читать Евангелие постоянно, бывают дни, когда что-то “осмысленное” попадается, что и уму постижимо, и сердцу что-то говорит; бывают дни, когда читаешь и думаешь: не понимаю, ничего не понимаю… Это точь-в-точь то, что было во время Христа; Евангелие именно так и строилось. Христос жил, говорил среди толпы. Он всегда отвечал на вопрос какого-то одного человека; Его слова были обращены, звучали лично для этого человека, прямо к нему относились. В толпе были, наверное, люди, у которых этот же вопрос назревал, хотя еще не выкристаллизовался. Когда они слышали этот ответ Христа кому-то, они, вероятно, схватывали Его слова: хотя вопрос задавали не они, но он уже настолько назревал, что стоило сохранить ответ, потому что он скоро пригодится. Были другие люди, которые говорили: Мы не понимаем, о чем Он говорит… И вот первое: мы должны себе отдать отчет, что не каждый день будет нам Бог говорить что-то новое. Он, может быть, сегодня говорит другому, а ты в толпе стоишь и хлопаешь ушами: не понимаю, о чем речь, что это такое…

Затем есть другие места, которые нас, скажем прямо, не очень трогают. В общем порядке мы согласны: раз Бог так думает – почему бы и не так. Глубоко это нас не задевает, например, какие-нибудь притчи, которые явно к нашей жизни не относятся. Притча о браке не специально волнует человека, который готовится к монашеству, и наоборот. Есть еще места, на которые мы реагируем отрицанием. Если бы мы были честны, мы бы сказали: Нет, Господи, это – нет, спасибо. Помню, я говорил раз о заповедях Блаженства. У меня есть благочестивая прихожанка, которая слушала, слушала и говорит: Ну, отец Антоний, если вы это называете блаженством, пожалуйста, берите его себе, но я этого блаженства не хочу… На самом деле: нищенствовать, плакать, голодать, жаждать, да еще быть гонимым, да еще то, да еще се – и это вы называете блаженством? – Ну, спасибо вам. Она хоть прямо, с плеча сказала. Мы большей частью вежливо укрываемся. Мы говорим: Ах, да! – и тут же отворачиваемся: Ну, да, я знаю, вот такой-то святой то-то говорил, другой – третье; я же не святой, поэтому я еще не дорос.

А есть другие места, которые прямо в душу бьют. Помните, на пути в Эммаус ученики говорили: Разве сердце наше не горело в нас, когда Он говорил с нами на пути? ( Лк. 24,32 ). Как услышишь такое место, знай: тебе лично сказал Господь. Причем даже не уйдешь от этого, потому что уже отозвался, сердце уже дрогнуло, ум уже ухватился – значит, никакой возможности нет сказать: это ко мне не относится, – это уже отнеслось. В тот момент, когда ты начинаешь говорить: Нет, нет, – это уже: Да, да… Значит это слово, которое Господь сказал прямо тебе, которое относится к твоей личной жизни, которое ты воспринял всей силой души (сколько там ее есть): в этом соответствие между тобой и Богом, созвучие, гармония. И это значит, что Христос тебе явил один из законов твоей собственной природы: ты вдруг стал сам себе понятен. Он тебе сказал: Разве ты не видишь, каков ты в самые просветленные и углубленные минуты. Вот такие места никогда не надо оставлять ни на завтра, ни в стороне: это – закон моей жизни отныне. Возьмите, например, жития святых (мы не святые, но – все может случиться). Услышал святой одну фразу; она его ударила в душу так, что на этом он целую жизнь построил. Антоний Великий услышал, как и многие другие: Оставь все, раздай нищим, уйди, – и ушел, тут же, из церкви; как будто, по рассказу его жития, до конца службы не достоял, потому что, услышав, что ему нужно от Бога, зачем же дальше стоять? Пошел.

И ученик у него был Павел: он тоже всю свою святость построил на одном стихе из Псалтири. Пришел, спрашивает Антония: Что мне делать, чтобы спастись? Тот говорит: Сделайся монахом. – А это что значит? – Вот, будешь есть впроголодь, пить меньше, чем хочется, спать на голой земле, работать до предела сил и ежедневно наизусть Псалтирь говорить… Павел отвечает: Знаешь, четыре первые условия я всегда исполнял, потому что я всегда голодал, всегда спал на голой земле, никогда не пил вдоволь, и всегда работал сверх сил; а вот насчет Псалтири – невозможно, потому что я неграмотный и не знаю Псалтири. Антоний решил: Очень просто, ты сядь рядом со мной, я буду наизусть говорить, а ты – повторяй. Сели. Блажен муж, который не идет на путь нечестивых… Павел повторил раз-другой и говорит: Знаешь что, я похожу и буду повторять… Пошел и пропал; к вечеру не вернулся, на следующий день не пришел, через неделю его не было. Антоний начал любопытствовать или недоумевать, но искать его не пошел, потому что тогда сам начал бороться с любопытством. Он боролся с любопытством – через сорок лет любопытство совершенно прошло. И тогда Антоний решил, что может совсем спокойно пойти искать Павла, потому что теперь может бесстрастно его искать. И вот, нашел его в пустыне, кинулся на него, держит и говорит: Куда ты делся, что ты за ученик? Один стих выучил и ушел… Тот отвечает: Нет! Сорок лет я стараюсь стать человеком, который никогда не ходит по пути нечестивых… Вот человек, который всю свою святость построил на этом стихе, потому что он так его воспринял. Его ударило в душу: раз это правда, надо быть таким.

Вот с этого и надо начать. А мы все могли бы, вероятно, цитировать десятки мест, которые – о, да! – нас когда-нибудь взволновали. А потом мы успокоились – до следующего места. И мы ищем и хотели бы, чтобы Бог нам завтра еще что-то показал; вчерашнее я уже прочел, пережил, а теперь, сегодня – нового жду. Бог говорит: Да нет! Что ты сделал с прошлым? Вчера Я тебе сказал: Сделай то-то. Ну – примирись; ты не примирился; чего же Я тебе сегодня буду говорить: “Иди в пустыню”, – когда ты все равно не пойдешь… И так Священное Писание делается тусклым и все более скучным, потому что оно оживает только от делания. Причем не от делания всего подряд, а начиная именно с тех вещей, которые определяют какое-то соответствие между моей душой и Христом. Вот Он говорит что-то; это отозвалось в моей душе – и я делаю и живу этим. И я бы сказал так: если уж нарушать заповеди Божии, нарушай что угодно, только не то, что тебя так в душу ударило. Разумеется, “нарушай, что угодно” – это не совет; я просто хочу подчеркнуть, что этого нельзя нарушать, потому что это закон моей собственной жизни. Это не заповедь, которая мне извне навязана, – это слова Христа, вызвавшие в моей душе ответ; я знаю, что это правда. Раз знаешь, уже нельзя не делать; то, чего не знаешь, – ну, Бог с тобой, научишься рано или поздно.

Сережа, может быть ты скажешь что-нибудь?

Отец Сергий Гаккель: Мне кажется очень важным то, что ты говорил о роли жалости как пище для созерцания. И в виде контраста мне бы хотелось обратить внимание на другой метод созерцания, другой подход, который есть на Западе, но пришедший туда якобы с Востока, который отказывается от жалости. Такой “буддистский” подход, который даже не подкрашен под буддизм; он называется трансцендентальная медитация – созерцание, когда человек ищет успокоения, но эгоистично ищет. Я думаю, надо отграничить этот подход от христианского подхода. Когда человек начинает такой созерцательный подвиг ради собственного успокоения, то, что он найдет, будет просто какая-то пустота, в конце концов, опасная и для него и для окружающих; он будет какой-то мертвец красивый, если у него на самом деле что-нибудь выйдет. А в крайнем случае может оказаться опустевший дом, в который в конце концов дьявольские силы войдут. Может быть, стоит что-нибудь сказать о таком нехристианском подходе?

Восточная медитация

Можно в связи с этим спросить: насколько велико на Западе увлечение восточными религиями? В чем его причина и как велика, на ваш взгляд, эта опасность?

На Западе сейчас очень большое увлечение восточными религиями. Это происходит, мне кажется, по двум причинам. Во-первых, потому что западные вероисповедания сейчас в потрясающем кризисе: кризисе веры, богослужения и нравственности. И человеку часто не удается найти опору для жизни в одной из западных Церквей. Отрицание Воплощения, отрицание Божества Иисуса Христа, Его Воскресения, отрицание реальности таинств так распространилось – не только у англичан и протестантов, но и в Католической Церкви, – что многие просто уходят оттуда: во что же верить и чем жить? Богослужение беднеет, потому что, как правило, богослужение оформляется верой и выражает веру, и когда вера делается тусклой или в ней нет уже живительной силы, то богослужение становится проформой, делается полуконцертом, вместо того чтобы стать моментом созерцательного поклонения Богу.

Другая причина в том, что “восточные”, будь то буддисты или индуисты, или мусульмане, указывают очень точный путь жизни, внутренней дисциплины, медитации, молитвы, поведения, поста и т. д., и люди в этом находят опору. Когда у них нет собственного костяка, они могут опереться на эти правила; тогда как вероисповедания Запада очень часто говорят человеку: читай Библию. – Ну спасибо! Научи меня, покажи, как ее читать, потому что, читая Библию, не обязательно найдешь в ней то главное, что там говорится.

И кроме того, Англиканская и Католическая Церкви в данное время очень часто не борются с восточным влиянием, а стремятся к такому “пониманию” других вероисповеданий, которые не всегда происходят от совершенно ясной, твердой позиции, изнутри которой они старались бы понять, что “восточники” хотят сказать, чем живут, во что веруют. Такое размытое сознание: Ну, да, это богопознание, которое разлито по всей земле, и можно и тут, и там что-то почерпнуть, чтобы обогатить наше христианское мировоззрение…

Конкретный пример: в Англии имел большой успех индус, который учил, в общем, очень простому пути. Он давал человеку формулу, мантру; он ее назначал лично для человека, хотя варианты не бесконечны были; и человек должен был сидеть совершенно спокойно, повторять эту санскритскую формулу, которую он не понимал вовсе, и как бы проходить мимо себя, то есть превзойти себя, пройти мимо и достичь какого-то места в себе, где уже нет озабоченности, боли, где он видит свет, тишину, покой, радость. Меня поражает в них совершенное бесчувствие к трагедии мира (не к своей; когда человека проймет лично, он борется с этим, он не может пройти мимо), к самому трагизму жизни: как будто трагизм – иллюзия. Если бы можно было установиться в этом состоянии покоя, света, радости, тогда трагического ничего не было бы, считают они.

А может быть, это другой уровень?

Я не думаю. Потому что, скажем, в подходе Рамакришны, индуизма, нет места для креста, для Христа как воплощенного Сына Божия, Который входит в мир именно потому, что страдание мира серьезно, что оно не иллюзия, не что-то второстепенное: оно – чрезвычайно важное, реальное. Вы, вероятно, замечали, что в Евангелии – и даже шире, чем в Евангелии, но во всяком случае по отношению ко Христу – нет ни одного момента, когда говорится о славе, является Его слава вне контекста креста. Первая теофания – видение славы и свидетельство о славе на Иордане-реке, когда Креститель свидетельствует: Вот Агнец Божий, Который берет на Себя, вздымает на Свои плечи грех мира. И тут – сошествие Святого Духа и свидетельство Божие: Сын Мой возлюбленный ( Ин. 1,29 ; Мф. 3,16–17 ). Агнец – это жертва. То же самое в Преображении. Евангелие нам рассказывает, что Илия и Моисей говорят с Ним о грядущем Его страдании, и вдруг Он просияевает нетварным светом ( Лк. 9,29–43 ). Вход Господень в Иерусалим – и грядущая страсть, о которой специально говорится ( Ин. 12,12 и сл.). Вот этого в нехристианской медитации совершенно нет. Крест изъят, трагедия изъята; она – зло, она неуместна. Как будто если все люди ушли бы в такую медитацию, не было бы всего этого. Но это тоже иллюзия в том смысле, что грех – случился, зло – есть, падение – совершилось, Христос – распят. И нельзя все это просто отстранить тем, что сам уйдешь в глубины, где тебя это не касается.

Тем не менее, что касается до Рамакришны, Вивекананды и вообще нехристианской мистерии, очень трудно обобщать. Но кому бы человек ни молился, на самом деле он молится Тому единственному Богу, Который существует. Вы можете поставить перед собой идола, но если вы молитесь Богу, за пределом идола вас слышит Тот, Который есть, а не тот, которого нет. Бог – не конфессионален. Он не принадлежит определенной религии, определенной группе. Он равно сияет светом, посылает Свой дождь на добрых и на злых. Он не делает различий, Он смотрит в сердце человека. Человек может ошибаться умственно, но молиться истинно; это разные вещи. Вот пример из другой области, не индуистской. В еврейской литературе есть рассказ о том, как двое израильских учителей спорили на какую-то богословскую тему и расходились очень яростно. И один из них, Шаммай, воскликнул: Господи, если я нашел благоволение перед Тобой, да падут на нас стены этого дома! – и стены начали валиться. Его собеседник, Гиллель, говорит: Если я нашел благоволение перед Тобой, Господи, пусть стены остановятся! – и стены остановились. И тогда Гиллель говорит Шаммаю: Видишь, чудо ничего не доказывает… Ибо Бог сотворил чудо не в доказательство того, что чье-то богословие правильно или неправильно, а потому, что сердце человека всецело принадлежало Богу. И это общий принцип: чудо – не доказательство. Нельзя пользоваться чудом как доказательством богословской выкладки. Святой – не обязательно лучший богослов своего времени, но он – святой.

Есть в Луге духовном Ионна Мосха очень интересный рассказ о старом священнике, который был очень чист сердцем, очень свят жизнью, но увлекся какой-то ересью своего времени. У него был благочестивый и более чем он образованный диакон, который очень смущался тем, что его настоятель стал еретиком. Но, с другой стороны, он видел, какой он святой человек, и недоумевал: Что же это такое. Через некоторое время он решил все-таки что-то сделать и говорит настоятелю: Знаешь, ты еретик, и это меня смущает. Тот говорит: Как же я могу быть еретиком? Каждый раз, как я служу литургию, мне прислуживают два ангела. Они бы не стали прислуживать еретику! Я их спрошу… И вот, рассказ описывает, как этот священник служит, в какой-то момент ангелы подходят к престолу, он тогда останавливается и говорит: Слушайте, вот мой диакон, который очень образованный, говорит, что я еретик, а вы мне никогда ничего не говорили. Теперь уж скажите: кто прав? Ангелы отвечают: Он прав, ты – еретик. Тогда священник возмущается и говорит: Что же вы мне ничего не говорили? И замечателен ответ ангелов. Они говорят: При тебе был человек, и Бог нам сказал: не говорите ничего, чтобы этот человек мог проявить любовь; если он не проявит любовь – тогда скажите… Бог, по этому рассказу, принимал молитвы, бескровную жертву этого священника, потому что тот чистосердечно ошибался – головой, но не жизнью, не сердцем, не верой и ничем другим; он просто не был способен головой понять, о чем шла речь.

Я сейчас говорю о сознании церковном, а не об историчности данного случая; я не вижу основания не доверять его подлинности, но не в этом дело. Рассказ говорит о том, как Церковь воспринимала это. Здесь ясен этот момент: человек может умственно ошибаться и быть чист сердцем. Христос говорит: всякая хула, которая скажется на Сына Человеческого, простится ( Мф. 12,32 ). В сущности, хула – это предел; но до этого предела все непонимание, все перевирание, все ошибки, которые мы можем допустить умственно, могут проститься. Не может проститься что-то другое, что относится к нашему глубинному нутру. И поэтому я не думаю, что кто-нибудь был бы просто вне, что тайна Божия, познание Божие недостижимо для человека внешнего.

Вам может быть интересно:

1. Уход в глубины – Антоний, митрополит Су́рожский

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Как исцелить женщину

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовьЕсли ты хочешь изменить мир – люби женщину, одну женщину, превосходя самого себя, свои желания и расчеты, превосходя свое мужское предпочтение юности, красоты и разнообразия, свое поверхностное понимание свободы.
Мы дали себе так много выборов; мы забыли, что истинная свобода приходит, когда стоишь в центре огня души, который сжигает полностью твое сопротивление любить.
Есть только одна Богиня. Посмотри в ее глаза и увидь, увидь по-настоящему, она ли та, что поднесла топор к твоей голове? Если нет – уходи. Уходи прямо сейчас. Не теряй время на «постараюсь».
Знай, что твое решение ничего не может с ней сделать, потому что по большому счету, мы выбираем не «кому», а «когда» сдаться.

Если ты хочешь изменить мир, люби женщину.
Люби ее для жизни, превосходя твой страх смерти, превосходя твой страх манипуляций со стороны матери в твоей голове.
Не говори ей, что ты готов умереть за нее.
Скажи, что ты готов жить вместе с ней, сажать деревья и смотреть как они растут.
Будь ее героем, сказав ей, как прекрасна она в ее уязвимом величии;
Помогая ей своим обожанием и преданностью вспоминать каждый день, что она уже Богиня.

Если ты хочешь изменить мир, люби женщину во всех ее лицах, во все ее времена года, и она исцелит твою шизофрению, твой двойственный ум и половинчатость твоего сердца, которые отделяют твой Дух от твоего тела, которые оставляют тебя в одиночестве, все время ищущего что-то вне себя самого.
Ищущего что-то вовне, что заставит тебя почувствовать себя живым.
Там будет другая женщина. А вскоре новая и сияющая станет старой и тупой, и ты будешь искать бесконечно, меняя женщин как машины, меняя Богиню на новый объект своего желания.
У мужчины нет необходимости выбирать снова и снова. Все, в чем нуждается мужчина – это Женщина, это путь Женственности, Терпения и Cострадания.
Путь вне поиска, вне делания, дыхания в единстве, глубинного погружения и переплетения корнями, настолько сильного, чтобы вместе удержать Землю, пока она сбрасывает сталь и цемент со своей кожи.

Если ты хочешь изменить мир – люби женщину, просто одну женщину. Люби и защищай ее, как будто она последний священный сосуд. Люби ее свозь ее страх быть оставленной, который она несет за все человечество.
Нет, эта рана не ее, чтобы лечить ее в одиночку; н ет, она не слаба в своей со-зависимости.
Если ты хочешь изменить мир, люби женщину.
Несмотря ни на что,
Пока она не поверит тебе,
Пока ее инстинкты, ее видение, ее голос, ее искусство, ее страсть, ее изначальная природа не вернется к ней;

Пока ее любовь не станет намного сильнее всех демонов из политики и СМИ, которые стремятся обесценить и разрушить ее.

Если ты хочешь изменить мир, с ложи свои причины, ружья и знаки протеста;
Останови свою внутреннюю войну и праведный гнев, и полюби женщину…
Превосходя твое стремление к величию,
Превосходя твои цепкие поиски просветления.
Священный Грааль уже стоит перед тобой,
Если ты возьмешь ее в твои руки и позволишь прийти чему-то за пределами этой близости.

Что если в мир, о котором ты мечтаешь, можно войти снова через сердце Женщины?
Что если любовь мужчины к женщине, к пути женственности – это ключ, открывающий ее сердце?

Если ты хочешь изменить мир – люби женщину.
В глубинах своей тени,
В высотах своей Бытийности,
Возвратись в Сад, где ты впервые встретил ее,
К радужным вратам,
В которые вы можете пройти вместе,
Как Свет, как Единство,
К точке невозвращения,
К завершению и началу новой Земли.

(c)Лиза Ситор, 2008
Перевод Полина Кодекс

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь ОГЛАВЛЕHИЕ Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь >>>

ЦАРСТВО СЛОВА

Легенда индейского племени хопи гласит, что женщина-паук создала мир из песни. В Евангелии от Иоанна утверждается, что «в начале было слово». Эфиопы верят, что Бог создал мир и самого себя, когда произнес собственное имя. Египетский бог Тот сотворил Вселенную речью. И у индийцев схожие верования: «Нада Брахма: весь мир – это звук». Австралийские аборигены считают, что предки упомянули мир в песне – и тем самым сотворили его – слово за словом, нота за нотой. Чатвин пишет в книге «Тропы песен»:

«. Каждый предок раскрыл рот и прокричал: «Я есть! Я – змея. какаду. муравей. » Предки пели, и появлялся мир: реки и степи, соляные озера и песчаные дюны. Они обернули всю землю сетью из песен; и только когда мир был воспет, они, наконец, устали. «

Из этой краткой подборки видно, что крайне трудно отыскать религию, которая не верила бы в созидательную силу слова. Стоит ли сомневаться в способности слова повлиять на нашу самооценку, если его могущества достаточно, чтобы сотворить целый мир? Думаю, нет.

Осознав, что наше словесное представление о самих себе предопределяет ход нашей жизни, мы начинаем понимать, насколько важны слова. Мэнди Афтель пишет: «Наше понимание и описание собственной жизни в конечном счете напрямую влияет на саму жизнь». Поэтому мы начинаем наше паломничество, поиски золотой жилы, с Царства Слова.

ИСТОРИЯ ЖИЗНИ

Дорога к проявлению себя в искусстве пролегает через самопознание. Более того, познать нужно не свой разум, а сердце. Что любите, что терпеть не можете, душевные раны, победы, страхи, потери, мгновения славы – все это хранится именно в нем. Искусство рождается в сердце.

Говоря о творческом самовыражении, мы редко задумываемся, что творчеством мы выражаем самих себя . Если же мы не видим и не слышим свое истинное «я», погребенное под чужими восприятиями, ничего удивительного, что нам нечего сказать. Чтобы быть по-настоящему творческой личностью, думаем мы, надо объездить целый мир, пожить в Париже, угодить в тюрьму в Марокко, посидеть на игле или очутиться в окопе с пулеметом. Мол, только тогда из нас может получиться настоящий писатель или художник. Короче говоря, нам кажется, что всего перечисленного мы слишком скучны, серы, слишком «обыкновенны».

Чепуха! В вашей жизни было столько всего интересного. И вам скоро предстоит узнать, чего именно. Вы сами напишете об этом и направите свою жизнь в нужное русло. Главное – писать именно о своей жизни. Когда вы изложите факты и собственную реакцию на них, начнет вырисовываться ваша собственная версия самого себя.

История моей жизни, как мне рассказали, начинается с рождения в прозрачный заснеженный зимний день – моя мама как раз такие любит. Но я бы начала не так. Мои собственные ранние воспоминания датируются примерно тем временем, когда я уже научилась ходить. Помню, как ползком пробираюсь под забором за дикими цветами в окружении зловещих соседских коров.

Между этими двумя началами очень важная разница. В первом рассказчик – моя мама. Я – ее Джули, еще одно сокровище в коллекции из семерых детей. Ее версия рассказа подчеркивает ее любовь к красоте, порядку, ясности, совершенству: прозрачный зимний день. А в моей порядка гораздо меньше, зато куда больше тепла, приключений и радости. Риск в ней связан с наградой. Отважься прокрасться мимо непредсказуемых коров – и сможешь сорвать дикий цветок.

Другими словами, наши с мамой воспоминания построены на совершенно разных аккордах и по-разному отражают черты наших характеров. Моя мама была меланхоличной арфой. Я же отправилась вслед за дудочкой. Меня привлекали шалости и веселье, простые земные радости. Не случайно моими любимыми героями были Пестрый Дудочник из баллады Роберта Браунинга и Питер Пэн. А вот маме больше нравилась сказка о Снежной Королеве. Ее мечты и воображение отличались от моих.

Мама рассказала мне еще одну историю из моего детства. Она тогда читала мне «Алису в Стране Чудес». Книжка мне понравилась настолько, что очень захотелось пережить то же самое. И, естественно, когда я нашла какие-то поганки, то немедленно решила их попробовать. Я отчетливо помню, как меня везли в больницу. Помню добрую рыжеволосую медсестру, и как мне промывали желудок. А мама помнит, что я «напугала ее до смерти».

С ее точки зрения, эта история только подтвердила, что я непослушный, непредсказуемый и даже опасный ребенок. А я совершенно не помню никакого страха. Зато помню, как увидела грибы. Помню собственное любопытство. Неужели, если я съем один, то и правда уменьшусь?

Маме хотелось ясности и порядка – в доме, где семеро детей! Мне – приключений и новых открытий. Я не пыталась ей противоречить. Она не хотела ограничивать меня. Но наши нужды, характеры и взгляды сильно различались. Мы старались договориться во имя любви и гармонии в доме.

У многих из нас похожая история. Слишком часто мы позволяем мечтам родителей занять место наших собственных. Например, аптекарь, который всегда мечтал быть доктором, может видеть в своем сыне будущего хирурга. Или, наоборот, мать, которая зарыла свой актерский талант в землю, не замечает блестящих актерских способностей дочери.

Я не говорю, что нам сознательно, преднамеренно навязывают чужие взгляды. Просто нас воспитывают так, чтобы другим было проще нас понять и принять.

Позвольте мне поделиться с вами еще одной историей, которую моя семья с удовольствием пересказывает до сих пор – еще один пример моего «сумасбродства». (Я рассказываю столько историй, только чтобы показать, как убедительно бывает привычное представление о самом себе и как трудно начать сомневаться в нем).

Мне было пять, когда я нашла на мощеной площадке за домом красивого червяка, разрезанного пополам – обе его половинки извивались и истекали зеленой кровью. Это мамина тяпка нанесла такой сокрушительный удар. Едва завидев его, я в мгновение ока слетала обратно в дом за лейкопластырем и склеила беднягу.

«А когда половинки снова расползлись, ты так горько плакала!» – гласит история. Моя семья тогда еще раз убедилась в моей «ненормальности». Но это всего лишь одна из возможных интерпретаций. Пока я не начала работать с приемами, описанными в этой книге, я принимала ее как единственно верную. А когда сама по-новому посмотрела на тот случай, то истолковала его уже по-другому. Теперь эта история говорит мне, что по природе я целитель.

Я убеждена, что истории, хранить и рассказывать которые мы выбираем сами, а не наша родня, – это истинные истории, которые помогут нам стать самими собой и зажечь огонь в сердце. Пока мы не вспомним и не признаем их, очень велика опасность, что мы так и будем принимать чужие рассказы и представления о нас за свои собственные. Но верить чужим историям о нашей жизни – опасно и вредно. Как часто на ваших глазах кто-либо соглашается с ограничениями, которые вам кажутся ложными? И как радостно, когда кто-то – будь то герой фильма или ваша тетя – обретает ясность и смелость, чтобы возвыситься над обстоятельствами.

Нам просто необходимо научиться различать негативные истории, которые мешают нашему росту. Одна моя знакомая всю жизнь считала себя Золушкой. Работая с историей собственной жизни, она вдруг осознала, что всегда была гадким утенком. Не обиженной сестрой, а непризнанным лебедем. И только поняв это, она перестала ждать прекрасного принца и отправилась на поиски стаи лебедей. (Именно там ее и нашел принц.)

«Но Джулия! – часто спрашивают меня. – А что если у меня нет таланта? Что если я выйду из творческого тупика только для того, чтобы стать графоманом?»

Теперь мне кажется, что вопрос состоит совсем не в этом. На самом деле он примерно таков: «А что если у меня есть дар и способности, но в этой жизни я так и не осмелюсь ими воспользоваться?» Вот в чем вопрос – и настоящая трагедия.

«А что если я по природе робкий, застенчивый человек?» – «А что если по природе вы необыкновенны, но просто не желаете поверить в себя?»

С этого вопроса мы и начинаем. Мы пишем автобиографию, но пишем ее не как произведение искусства, а с практической целью: чтобы отыскать в ней подробности, которые пригодятся нам в любом виде творчества. Пусть наша жизнь послужит нам материалом.

Ощущать собственную уязвимость подчас очень нелегко. Заново переживать болезненные моменты даже тридцать лет спустя бывает мучительно. Именно поэтому полезно не забывать, что, описывая какое-нибудь происшествие, мы также можем и переписать его заново. Позвольте мне привести пример.

В восемнадцать лет Кэролин поступила в колледж и была приглашена участвовать в местном конкурсе красоты. Тогда это показалось ей злой шуткой. В школе Кэролин – дурнушку из большой семьи, полной прекрасных сестер, – прозвали «ботанкой», и она совершенно не была готова признать, что так же красива, как и сестры. А новые сокурсники видели ее впервые и понятия не имели, что над ней надо смеяться.

Когда Кэролин писала историю жизни и дошла до этого эпизода, ее переполнили противоречивые эмоции: печаль, гордость, гнев.

«Сразу захотелось позвонить маме и сказать: «Почему ты не говорила мне, что я красивая? Мне бы понравилось быть красивой!»»

Вместо этого Кэролин не могла научиться доверять мужчинам и их побуждениям. «Я всегда видела в себе «ботанку». Представляете, как я удивлялась, когда мужчины начинали за мной ухаживать? Я была уверена, что они это делают из жалости».

Жаль только, что ей столько лет не удавалось насладиться своей красотой. Когда мужчины находили ее привлекательной, она понимала их превратно, пугалась и терялась. Работая над историей жизни, она, наконец, поняла, что всегда была не только умной, а еще и красивой. Поскольку раньше она всегда завидовала хорошеньким девушкам, а себя считала гадким утенком, ее мнение о себе очень переменилось.

Рассказывая свои истории, мы можем увидеть в них неожиданные причинно-следственные связи. На протяжении многих лет Роза стыдилась одного периода в молодости, когда непонятно почему вдруг переспала с шестерыми из своих друзей.

«Я спала не со случайными знакомыми, а с людьми, которых знала слишком хорошо. Еще повезло, что наша дружба не пострадала – чего не скажешь обо мне!»

Работая с историей жизни, Роза осознала еще кое-что: «Да, мои родители тогда развелись, подруга попала в больницу от передозировки, вот я и слетела с катушек. Так что не такая уж я и сумасшедшая!»

Впервые она поняла, почему так поступила. Впервые она почувствовала не стыд, а жалость к той, юной, себе. Ей тогда нужен был вовсе не секс, а поддержка и чувство защищенности. Именно поэтому она выбрала друзей, а не случайных знакомых, но все они были так молоды, неопытны и думали совсем не головой.

Когда случатся озарения такого рода, вы, наверное, пожелаете остановиться и хорошенько поразмыслить. Не останавливайтесь. Подобные открытия, конечно, прекрасны, но они лишь средство, тогда как цель – творческое возрождение. А это значит, что вам еще над многим придется поработать. Поэтому продолжайте двигаться вперед.

Представьте себе, что путешествуете из одного конца страны в другой. Если останавливаться на каждом интересном месте, то не доберетесь и до половины пути. (Туда можно будет вернуться позже – именно этим мы и займемся, когда будем работать с «чашами».)

Когда пишете историю жизни, очень важно не останавливаться. Пишите быстро и не редактируйте. Это не сочинение и не урок чистописания, совсем наоборот. Это лечит, но это не лечение. Представьте себе, что это археология. Вы ищете себя. Не мудрите. Это вовсе не искусство. Описание жизненных событий может стать сильным переживанием, даже катарсисом. А может, все это, напротив, покажется скучным и далеким. Не дайте себя одурачить. Продолжайте писать.

Не гонитесь за эмоциями. С другой стороны, если вдруг вас переполнят чувства, не забывайте: какими бы сильными они ни были, они все равно пройдут сквозь вас, будто волны. Качайтесь на этих волнах и не пытайтесь исследовать глубины. Как говорил один детектив из старого телесериала: «Только факты, мэм. Только факты».

Иногда на некоторые из них вы сумеете посмотреть по-новому: «А потом мы переехали в прекрасный дом в престижном районе. Нет, постойте! Мне там совсем не нравилось! По крайней мере, поначалу. Мне там было одиноко. Только три года спустя у меня появились первые друзья. «

Не волнуйтесь, если сначала выкладывать все на бумагу будет трудно и неуютно. Это естественно. Однако мой опыт подсказывает, что написание автобиографии придает нам силу: постепенно появляются первые проблески сочувствия и принятия самого себя.

Когда Майкл писал историю жизни, то впервые осознал, что с детства любил писать, но жесткая критика его школьного учителя по литературе едва не прикончила эту любовь. К собственному удивлению, он обнаружил, что всегда продолжал это делать в скрытых формах, вроде писем к друзьям и политических речей для чужих грандиозных проектов. Вместо того чтобы бить себя по голове за упущенные годы, он понял, что никогда не прекращал писать, защищаясь от критики анонимностью. Впервые он почувствовал жалость к себе, но также и уважение – к той своей части, что не позволила ему бросить любимое дело.

Когда я преподавала в университете Нортвестерн, то познакомилась с работой писателя и преподавательницы Кэрол Блай, которая требовала от всех начинающих литераторов написать автобиографию. Прекрасная идея, подумала я и задала то же самое своим студентам-сценаристам. Ее цели были схожи с моими – пробудить в человеке истинный голос. Результатом такой работы становится самобытное, оригинальное творчество.

Однако вскоре я обнаружила еще один положительный эффект, причем не менее ценный: история жизни не только служит нам исходным материалом для творчества, но и дарит уверенность в себе. Творческим людям нужны не только образы, но и внутренние силы, чтобы оперировать ими. С тех пор я всегда задаю это упражнение и его вариации («чаши», к которым мы еще вернемся) своим ученикам.

Позвольте заметить: я прекрасно знаю, насколько пугающим оно может быть. Даже зная о возможной пользе, иногда так трудно бывает просто сесть и написать. Если вдруг застрянете или пожелаете немного себе помочь, попробуйте сделать вот что.

Разделите тетрадный лист по горизонтали на три части. Вверху напишите «1-5 лет». В центре «5-10 лет». И внизу «10-15 лет». На следующем листе – то же самое, пока не дойдете до нынешнего возраста. И в каждом участке ответьте на следующие вопросы:

  • Где вы жили?
  • С кем проводили время?
  • С какими животными дружили?
  • Любимое блюдо?
  • Любимая игра?
  • Любимая музыка?
  • Лучший друг?
  • Любимые игрушки?
  • Любимые занятия?
  • Любимые увлечения?
  • Любимая одежда?
  • Какие важные события произошли тогда?
  • Что вы помните ярче всего?
  • Не удивляйтесь, если некоторые ответы будет трудно отыскать. Это «посевное» упражнение. Задавая такие вопросы, будто сажая семена, мы стимулируем поток воспоминаний. А всходы могут появиться не сразу. Имейте терпение. Не беспокойтесь. Вы всего лишь помогаете себе. В конце концов вы все равно обогатите свои запасы образов и индивидуальность.

    Даже если не писать связного текста, а всего лишь ответить на эти вопросы, уже можно многое осознать. Когда я пытаюсь представить, какой была от пяти до десяти лет, то вспоминаю, как собирала в лесу фиалки: наполняла доверху красную тележку и толкала ее домой. Помню себя, мозоли на руках, помню, как привозила одну тележку за другой и высаживала «ведьмины кольца» вокруг дубов в нашем дворе. Знаете ли, моя грустная мама очень любила фиалки, и я думала, что, пусть мне будет тяжело, но если я привезу достаточно цветов, то смогу ее развеселить.

    У каждого из нас есть такие истории. Воскрешая их в памяти, мы воскрешаем и собственное представление о себе. Поэтому я прошу вас описывать все очень подробно. Вспоминайте.

    В восемь лет вы переехали и расстались с лучшей подругой. В семье считается, что этот переезд принес всем огромную радость. Вы выбрались из шумного и душного центра в умиротворенный пригород, поселились в «прекрасном новом доме, где все мы были так счастливы. «

    Может, вы скучали по своей подруге. Может, зеленая лужайка у дома ничего не значила для вас после веселых приключений в городских дворах. Это ваша история. Не забывайте об этом. Не критикуйте и не сортируйте написанное. Если вдруг вспомнили что-нибудь – чудную настольную лампу с разноцветным абажуром или двухъярусную кровать – доверяйте памяти и записывайте. «Лампа». «Кровать». Запах сирени, что росла за вашим окном, когда вам было десять, может быть разгадкой, почему вы всегда так любили цветы. И чтобы достичь душевного равновесия, вам – уже взрослому – цветы могут оказаться просто необходимы.

    Однажды утром, во время недавней поездки в Миннесоту, я отправилась по делам в город и там, прямо на улице, случайно заметила одинокую и прекрасную фиалку, что выглядывала из трещины в бетонных ступеньках. Я мгновенно вспомнила маму, умершую пятнадцать лет назад. Вспомнила самый большой ее сад: с пионами, вьющимися розами и высокими ярко-синими цветками живокости. Кроме того, я вспомнила свою милую детскую надежду, что тележка фиалок сможет сделать маму счастливой.

    Когда пишете, позволяйте себе чувствовать. Помните, что только вы сами должны решить, важным ли было то или иное событие. Любимый попугайчик, вылетевший в окно, мог повлиять на вас гораздо больше, чем рождение младшего брата. Не осуждайте себя за это! Может быть, вы не стали певицей только потому, что в седьмом классе на уроке музыки вас дразнили за смешной голос. Позвольте себе завладеть воспоминаниями настолько же, насколько они владеют вами!

    Период до пяти лет может занять двенадцать страниц, а может всего одну. Не нужно торопиться. Как правило, история жизни составляет от пяти до двадцати пяти тысяч слов. Чаще всего люди пишут от десяти до пятнадцати. Если написать слишком мало, есть опасность, что вы всего лишь выразите скупое представление о самом себе, сформированное семьей и друзьями. А если слишком много – можете так никогда и не закончить. Мы ищем равновесия между краткостью и перебором, между:

    «Мы развелись, когда мне было двадцать девять» и

  • «Во вторник, третий вторник марта, сразу после моего дня рождения, Сэлли надавила на тюбик с зубной пастой посередине. и это послужило предзнаменованием нашего развода, последовавшего в том же году».
  • Если воспоминание яркое, доверяйте себе. Ведь только вы здесь имеете значение. Если событие поразило вас, это важно. У каждого из нас есть необыкновенные истории, и единственная публика, которая нам нужна, – это наше собственное внимание и понимание.

    Когда Сюзанна описывала период от двадцати до двадцати пяти лет, то упомянула внезапную гибель сестры. А когда продолжила отвечать на вопросы, то заметила, что многие любимые вещи покинули ее вместе с любимой сестрой. Впервые она ясно увидела, как в ее жизни воцарилась тьма, и вызвана она была не только скорбью, но и чувством вины. Они с сестрой были очень близки и проводили вместе помногу времени. Горюя по сестре, она убрала с глаз долой не только ее одежду, но и собственные мечты и увлечения.

    Помните, что озарения приходят к нам как будто вспышки. Отвечая на вопросы, Сюзанна по-новому посмотрела на свою жизнь. Позже, в ходе работы над историей жизни, чем и мы тоже займемся в ближайшее время, ее сердце начало оттаивать. Смогла бы она снова послушать записи Шарля Азнавура, которые они с сестрой так любили? Смогла бы сейчас, двадцать лет спустя, позволить себе ту самую поездку в Париж, которую они тогда собирались совершить вместе? Смогла бы. И сделала – и то и другое.

    Потеряв сестру, Сюзанна потеряла значительную часть самой себя. Воскресив прошлое, она воскресила и себя саму для будущего.

    Конечно (и к счастью), не у каждого в жизни случались такие потрясения, как внезапная смерть сестры. Некоторые начинают писать в полной уверенности, что их истории выйдут донельзя скучными. Мы убеждены, что наши серые будни никуда не годятся по сравнению с яркими красками чужих жизней. Но когда мы возвращаемся в тусклое и однообразное прошлое, то нередко с удивлением замечаем, что, если присмотреться получше, повнимательнее, это самое прошлое становится богаче, наполняется сочными цветами и смыслом.

    Вспоминается моя подруга Лаура, воспитательница в детском садике, которая начала писать историю жизни в полной уверенности, что та получится простой, как детская книжка-раскраска, банальной, как рифмы в детских стихах.

    «Я работаю с детьми уже двадцать лет, – сказала она мне, – они – моя жизнь. Я как Мэри Поппинс».

    Мэри Поппинс не могла поверить глазам, когда читала собственный текст. Оказалось, в ее жизни было столько забытых и утраченных увлечений: талант к игре на виолончели, любовь к танцу, горячий интерес к культуре Крита, восхищение ближневосточной кухней. Короче говоря, остроты в ее жизни было не меньше, чем сладости.

    Помните: когда пишете, необязательно все время твердить «я, я, я, я», иногда нужно говорить «он, она, они» и рассказывать, как выглядели ваши отношения с близкими.

    «Он ударил меня».
    «Она увела у меня парня».
    «Они переехали в соседнюю квартиру».

    Тренируйтесь, позвольте себе включать в текст всплывающие в памяти интересные подробности: «От моей тети Беа всегда пахло тальком и лимонами».

    Не корите себя за причуды памяти. Некоторые озарения могут вас удивить. Но они дарят свет, чтобы можно было получше разглядеть и узнать себя. Конечно, работая над историей жизни, мы стремимся вспомнить о главном, но при этом выходят наружу и приятные мелочи. Что вам тогда нравилось? Попытайтесь рассказать об этом, будь то одежда или занятия в институте. Все это маленькие осколки вашего истинного «я».

    Возьмем, например, домашних животных.

    Когда я была маленькой, бабушка с дедушкой держали боксеров. И сейчас при виде щенка этой породы у меня сердце подпрыгивает от радости. Пудели, гончие и немецкие овчарки мне тоже симпатичны, но маленькие боксеры воодушевляют и вызывают у меня восторг. Все дело в воспоминаниях: вот я играю во дворе с боксерами Шоном и Клуни. Мы резвимся на лужайке. Клуни нападает на одуванчики, развеивая по ветру белоснежный пух – нет, это Шон резко тормозит между сугробами, к его ошейнику шарфами привязаны красные санки, в которых сижу я в зимнем комбинезоне.

    Возможно, воскрешая воспоминания, вы заметите, как медленно, но верно меняются ваши предпочтения. Обратите внимание, что, вспоминая определенные места и события, вы также можете ощутить некую связь с самим собой в молодости и даже перенять то настроение: радостное, грустное, задумчивое или шаловливое.

    Позвольте мне напомнить, что слово «самобытный», которое мы употребляем применительно к творчеству, состоит из слов «сам» и «быть». При написании истории жизни мы исследуем, кем мы были и кем являемся – сами по себе. Тем самым мы находим в себе более яркие краски и усиливаем уникальную личную жизненную частоту. Вспоминая собственную жизнь, мы понимаем, что она принадлежит нам. История жизни помогает нам быть/иметь/ делать/творить нечто особенное.

    Вот несколько озарений, которые случились с моими студентами при работе с этим приемом:

    «Я вдруг осознал, что всегда так жестоко осуждал и корил себя за то, как живу».

    «Я поняла, что к себе и к своей семье надо относиться с большим сочувствием».

    «Я увидела, как долго не могла смириться с тем, что моей семье нет до меня дела».

    «Я заметил, как всегда пытался держать все под контролем – иногда до глупости».

    «Я поняла, что в семейных отношениях никогда не думала о себе».

    «Я больше не чувствую, что прошлое управляет мною, – и мне понравилось писать!»

    «Я подозревал, что мой «настоящий» отец – на самом деле совсем не настоящий, и знаете что? Теперь это совершенно не важно. Потому что я – это я, даже сам по себе!»

    «Я освободилась от старой печали и гнева».

    «Мне удалось посмотреть на собственную жизнь объективно и разглядеть в ней хорошее, а не думать только о плохом, как раньше. Я также увидела, сколько всего связано с неосознанным поведением».

    «Ух ты! Такой теплый визит в гости к самому себе!»

    «Я удивился, сколько еще мусора мне пришлось выгрести, даже после двух лет, казалось бы, непрерывного самокопания!»

    «Я поняла, что и яркие события, и невзгоды в моей жизни имели кармические причины».

  • «Насколько разнообразной, яркой и красочной была моя жизнь! Великолепный кладезь творческих идей!»
  • Над этим заданием вы будете работать следующие две или три недели. Оно подарит нам ощущение личной целостности, а также:

  • позволение выражать невыразимое
  • позволение воображать невообразимое
  • позволение создавать произведения искусства, ранее невозможные
  • Другими словами, хотя история жизни сама по себе не является творчеством, она станет для него источником.

    Режиссер Мартин Скорсезе вспоминает, как в детстве у него над кроватью в итальянском квартале Нью-Йорка висело всевидящее око Бога. Оно всегда знало, что он делает или думает. Оно играло немалую роль в его детских фантазиях и не отпускало его так долго, что он даже некоторое время проучился в духовной семинарии, только бы примириться с этим божественным всеведением.

    Совпадение ли, что уже взрослый режиссер Скорсезе так часто снимает фильмы о вине и ее искуплении? Сам он думает, что нет. Писатель Джон Николс, в раннем детстве потерявший мать, сочинил удивительно глубокую и печальную повесть о брошенном ребенке, «Волшебник одиночества», в которой творчески осветил собственную потерю.

    Моя сестра Либби, блестящий художник-портретист, направила свои умения на «творчество из воспоминаний», чтобы избавиться от груза трудного детства. Она написала серию автобиографических полотен маслом, где изобразила себя и лошадь, свою тогдашнюю питомицу. Эта серия по сей день остается одной из лучших и наиболее оригинальных среди ее работ. И именно тогда Либби поняла, что смогла бы и дальше продолжать писать технически сложные совместные портреты детей и животных.

    Воскрешая воспоминания, мы получаем доступ к содержащейся в них творческой энергии. Они становятся не только источником вдохновения, но и топливом. И дарят нам не только идеи, но и силы, чтобы воплотить их в жизнь. Настоящее искусство создается изнутри, а не снаружи. А для этого надо знать, что у нас внутри, и это самопознание требует уединения и внимания. Это и есть плоды работы с историей жизни.

    З А Д А Н И Я

    Заметки для истории жизни. На этой неделе каждый день уделяйте немного времени ответам на вопросы для истории жизни из этой главы. Если окажется, что вам проще сразу начать писать текст вместо кратких заметок, пропустите это задание и переходите сразу к основному.

    Повесьте записку на зеркало: «Да, я смогу написать историю жизни».

    Свяжитесь с кем-нибудь и дайте обещание. Позвоните или напишите кому-нибудь из списка творческого кружка. Объясните, чем вы собираетесь заняться, и торжественно пообещайте завершить начатое. Возможно, вам будет проще договориться созваниваться раз в неделю, чтобы рассказать, как идут дела.

    Напишите историю жизни. Опираясь на уже написанные заметки или независимо от них, начинайте записывать свои воспоминания. Пишите очень быстро, не задумываясь. Можно завести будильник на час и писать, пока он не зазвенит, хотя при желании можно и дольше. (Некоторые говорят, что, начав писать, не могут остановиться.)

    Меня часто спрашивают, можно ли заниматься историей жизни вместо утренних страниц. Нет, нет и нет! Страницы – очень важный якорь в вашей жизни. Не рубите канаты. Представьте, что это веревка, пристегнутая к вам, и как бы глубоко вы ни спускались в пучину собственных воспоминаний, она обеспечивает безопасность и связь с внешним миром.

  • Заполните пропуски. Пожалуйста, заполните пропуски для каждого периода, который вы уже пережили. Выполните это задание в дополнение к собственным заметкам для истории жизни.
  • Когда я был(а) ребенком, то больше всего любил(а) играть с . (имя друга)
    Об этом друге детства я помню .
    Моей любимой игрушкой был .
    Моей любимой игрой был .
    Мы жили .
    У нас дома было .
    Я помню, как мне нравилось ходить в .
    У нас в семье было много .
    Мои братья и сестры .
    Из домашних животных у меня был .

    Моим любимым предметом в школе был .
    Мои учителя .
    Мой лучший(ая) друг (подруга) .
    Мне нравилось .
    Моим любимым учителем был .
    Я помню .
    Больше всего я ненавидел(а) учителя .
    В школе меня хвалили за .
    Мои родители думали, что я .
    А мне казалось, что я .

    В этом возрасте я начал(а) .
    Мне очень нравилось .
    Когда мне хотелось приключений, я .
    Моими друзьями были .
    Отношение к алкоголю и наркотикам .
    Отношение к сексу .
    Мои родители .
    В семье меня считали .
    Друзья называли меня .
    Когда мне хотелось развлечься, я .

    В этом возрасте я считал(а) себя .
    Мне было не так одиноко, когда .
    Веселее всего мне было (с кем?) .
    Я экспериментировал(а) с .
    Я тогда работал(а) .
    Мне казалось, что я .
    Мое отношение к алкоголю, наркотикам, еде и сексу .
    Общаться с друзьями мы ходили (куда?) .
    Когда мне хотелось развлечься, я .
    Когда нам с друзьями хотелось приятно провести время, мы .

    В этом возрасте я считал(а) себя .
    Моими ближайшими друзьями были .
    Мне тогда хотелось стать .
    Я учился(ась) .
    Тогда я заинтересовался(ась) .
    Учеба в ВУЗе мне казалась .
    Мое отношение к алкоголю, наркотикам, еде и сексу .
    Наши отношения с матерью .
    Наши отношения с отцом .
    Музыка, книги, фильмы и другие культурные развлечения .

    В целом, этот возраст был для меня .
    Моими близкими друзьями были .
    Я занялся(ась) .
    Я осознал(а) или поверил(а), что .
    У меня начались трудности с .
    Я более объективно посмотрел(а) на .
    Мое отношение к себе .
    Моя духовная жизнь .
    Источником моего самоопределения был .
    Передо мной был выбор .

    В этом возрасте я начал(а) чувствовать .
    Жизнь казалась мне .
    Наверное, это потому что .
    Мои друзья .
    Я оказался(ась) .
    Я заинтересовался(ась) .
    Увлечения .
    Моя жизнь подчинялась .
    Я считал(а) себя .
    Мне захотелось .

    Когда мне исполнилось сорок, я обнаружил(а) .
    Я удивился(ась), как .
    Мне всего лишь хотелось .
    Я говорил(а) себе .
    Оказалось, я могу .
    Теперь мои друзья .
    Я проводил(а) время .
    Я все больше и больше занимался(ась) .
    Я гораздо глубже ощутил(а) .
    Мир казался мне .

    Когда мне перевалило за пятьдесят, моя духовная жизнь .
    Каждый день я .
    Я смирился(ась) с .
    Я сердился(ась) на .
    Я решил(а) .
    Я начал(а) .
    Я занялся(ась) .
    Оказалось, что я .
    Мои взгляды на жизнь .
    Я начал(а) активно искать .

    Оказалось, что в шестьдесят я могу .
    Меня очень удивило, что .
    Мне нравилось чувствовать .
    Я ощутил(а) свободу от .
    Мои сожаления стали .
    Моя ясность начала .
    Чтобы все было честно, я потребовала .
    Я с нетерпением ожидал(а) .
    Оказалось, я больше не могу .
    Я решил(а) .

    70-80 лет (и более)

    Когда мне исполнилось семьдесят, мой интерес к .
    Мое внимание к .
    Я ощущал(а) .
    Я увлекался(ась) .
    Радость мне дарил .
    Я волновалась о .
    Мое возвращение .
    Я смирился(ась) .
    Мне было любопытно .

    «ЧАШИ»: КЛЮЧ К САМОПОЗНАНИЮ

    Работая над историей жизни, вы, несомненно, натыкались на воспоминания, которые причиняли вам боль или просто вызывали бурю эмоций. Это идеальный материал для приема, который я называю «Чаши».

    Что же такое чаша и что в ней хранится? Чаша – это отрезок времени, набор чувств и воспоминаний, почерпнутый из вашей истории жизни для более подробного рассмотрения. Как правило, чаша может занимать от одной до нескольких тысяч слов. (Например, на одной странице с двойным интервалом помещается около 250-300 слов.)

    Некоторые уделяют в чаше внимание болезненным воспоминаниям или тайнам, другие просто рассказывают о забытых или утраченных чертах характера. Когда Коки работала над историей жизни, то вспомнила, как любила в детстве гонять на велосипеде, и посвятила свою чашу скорости. Там она описала себя – ловкого ребенка, который очертя голову мчится на двух колесах, и себя – взрослую, что несется уже на четырех, как Шумахер в юбке, несмотря на недовольство семьи, убежденной, что «маме» не пристало лихачить. Коки осознала, насколько скорость важна для нее. Ей так нравится ощущать себя решительной и компетентной, лавируя сквозь пробки на дороге или перебирая документы на рабочем столе. Задание с чашей позволило ей лучше осознать собственную смелость и ловкость.

    Еще один подход к написанию чаши – заглянуть в список так называемых смертных грехов. Расскажите в своем тексте о ревности или жадности. Просмотрите созданную вами историю жизни – может, вашей бедой была гордость. А может быть, вам будет полезна чаша о гневе.

    Одним словом, чаши очищают и исцеляют. Особенно подходят для чаши самые острые воспоминания: последний праздник, проведенный с мамой; ночь перед рождением первого ребенка; минута, когда вы осознали, что скоро проститесь с холостой жизнью и вступите в брак.

    Этот прием поможет вам справиться с болью утраты и простить предательство. Раскрыть и «проветрить» семейную тайну. Вот очень важный для меня отрывок из моей жизни.

    Слабое здоровье и упрямство были настолько характерны для наших родителей, что уже вошли в домашние поговорки. Когда и мама, и папа одновременно попали в больницу, я взяла воспитание младших сестер и братьев на себя. Пока в нашей жизни еще не было антидепрессантов и литиевой соли, больница всякий раз означала трагедию. А когда они появились, для моих родителей начались благополучные и безмятежные годы. Удивительно, как простая щепотка соли помогала им сохранять самообладание.

    Побочные эффекты тоже были, но мы с легкостью мирились с ними. Мама начала набирать вес. У папы тряслись руки. После маминой смерти мы очень внимательно следили за папиным настроением – как бы он не переволновался. Ведь мы горячо любили, хотя иногда и чересчур опекали его – впрочем, наш увядающий патриарх любил нас точно так же.

    Ни один из нас, детей, не унаследовал болезненности родителей. Ни один. Все семеро были здоровы и телом, и душой. Это стало нашим кредо. Может быть, мы не стали ипохондриками потому, что неусыпно присматривали друг за другом, бдительно изучали жизни друг друга зорким боковым зрением, которое развили, чтобы не оставлять без внимания родителей.

    «Как он себя чувствует?» – переспрашивали мы друг у друга после звонка родителям. Или: «Судя по голосу, маме лучше».

    (Сейчас я понимаю, что у нас всегда был другой выход, он маячил у нас перед носом, и мы замечали его, но не верили, что это возможно.)

    Если на протяжении десяти лет мама с папой ни разу не ложились в больницу, мы не то что бы могли вздохнуть свободно: хотя да, могли. Мы обменивались новостями, как будто бросали друг другу мячик:

    «Как там папа?» Бросок. Мячик снова летит к тебе.

    «Вроде ничего». Бросок. Мячик снова летит к тебе.

    Работая с этой чашей, я сумела объективнее взглянуть на историю своей семьи. Мне стало понятно, почему я из кожи вон лезу, чтобы моей дочери ничего не угрожало (читай: чтобы ей жилось спокойно). Хочу добавить, что этот текст подал мне идею для пьесы. Хотя сами чаши искусством не являются, часто они становятся своеобразной «грядкой» для него. Избавляя нас от чрезмерного эмоционального напряжения, связанного с некоторыми событиями из прошлого, они также позволяют нам использовать эти события и эмоции как строительный материал для творчества. Кроме того, тот же процесс заземления наполняет творчеством и саму жизнь.

    Позвольте мне пояснить.

    Чтобы избавиться от разного рода неприятностей, мы сначала должны избавиться от чужих представлений о самих себе. Иногда случается, что мы совершенно нечаянно и невпопад вдруг выбалтываем что-нибудь крайне личное – например, в ответ на чужие слова. Когда в чем-то признается другой человек, мы тоже вдруг решаемся на саморазоблачение, хотя до этого твердо решили, что никому не скажем.

    – Я сделала аборт. Это ужасно.
    – Правда? Я тоже. Да, это уж точно.

    – Мой начальник – свинья.
    – Да уж, мой тоже.

    Иногда такие саморазоблачения безвредны. Однако нередко мы потом кусаем локти: «Ну кто меня за язык тянул?!»

    И действительно, кто же?

    Когда мы сдерживаем чувства и не уделяем должного внимания происходящим в жизни событиям, они удивляют нас, внезапно всплывая на поверхность. Наверное, лучшая аналогия – феномен, хорошо известный борцам с лесными пожарами. Иногда огонь на поверхности, казалось бы, потушен, но вдруг он вновь проявляется далеко за противопожарной просекой. Как такое возможно?

    Пожарные знают на собственном горьком опыте, что огонь иногда распространяется незаметно под землей по корневой системе. То же самое происходит с эмоциями, которые мы пытаемся скрыть от самих себя. Гнев, оставшийся от давних отношений, легко может вырваться наружу и испортить новые. Может быть, мы так и не осмелились до конца себе признаться, как плохо нам было из-за того аборта или как достали откровенные приставания мерзкого начальника.

    А когда мы регулярно работаем над автобиографией, разоблачение наедине с собой дарит нам прекрасную возможность держать язык за зубами в обществе. Это совсем не то же самое, что скрытность. Здесь мы ничего не скрываем, а только защищаем – самих себя. Не свои честь и достоинство – они и так всегда при нас, как и душа. Мы защищаем своего творческого ребенка.

    А раскрывая свои тайны преждевременно или не к месту, мы с позиции хозяина ситуации вдруг сползаем в позицию жертвы. Ни с того ни с сего у «них» появляется что-то «против нас». Мы еще не были готовы поделиться этим чем-то, и теперь нам стыдно, что мы это сделали. А стыд блокирует творчество. Заставляет нас закрыться, отгородиться и уйти в себя.

    Такие писатели, как Джон Брэдшоу и Энн Уилсон Шеф, утверждают, что наше общество построено на стыде. С помощью стыда и его служанки вины всех, кто желает сказать вслух, что король голый или нуждается в новой одежде, заставляют молчать.

    Мы, творческие люди, постоянно пытаемся прорваться сквозь завесу культурных норм и понять, что истинно для нас самих. А для этого нам нужно осмелиться и открыться настолько, чтобы позволить искусству отображать наш внутренний мир. Другими словами, мы должны быть готовы осадить стыд и выбрать саморазоблачение. Для этого потребуется смелость. Все приемы в Царстве Слова потребуют от вас смелости говорить правду.

    И утренние страницы, и история жизни позволяют нам побыть наедине с собой и открыть все свои тайны. Таким образом мы узнаем свои слабые места, достоинства и потребности, будь то сочувствие или тщательный самоанализ. Как ни странно, лишь узнав самих себя получше, мы можем идти на риск – своевременное и искреннее разоблачение перед другими людьми.

    Чем больше мы узнаем о себе и принимаем себя как есть, тем скорее и лучше мы сможем поделиться этим с другими – таков парадокс самопознания. И вам уж точно не придется ждать, просить или надеяться, что другие расскажут вам, кто вы. Может быть, вы даже перестанете интересоваться, что они о вас думают. Теперь у вас будет собственное представление о себе. А уже зная, кто вы и на что способны, можно думать, рассказывать ли об этом кому-то еще. Чаши хорошо помогают рассказать себе о себе же.

    Чаши бывают разные:

  • У нашей семьи есть тайна.
  • Мой лучший друг детства.
  • Больше всего я жалею о.
  • Мой тайный порок.
  • Мой лучший детский праздник.
  • Мой любимый родственник.
  • Мое любимое домашнее животное.
  • Самое страшное предательство.
  • Я больше всего боюсь.
  • Я втайне мечтаю.
  • На волосок от смерти.
  • Больше всего я благодарен.
  • З А Д А Н И Я

    Перечислите пять тайн. Под словом «тайна» часто скрывается нечто, чего мы стыдимся и что не до конца понимаем. «Даже не знаю, как меня угораздило. » – говорим мы себе. «Нехорошо получилось. » или «Даже не знаю, за чем я это сделал – теперь так жалею. «

    А иногда все с точностью до наоборот: «Не хочу, чтобы об этом знали, но мне так понравилось. «

    Позитивны они или негативны, тайны всегда переполнены энергией – а именно энергия оживляет и нас, и наше творчество. Перечислите здесь пять тайн и не забудьте рассказать о них в истории жизни. А теперь выберите одну из них и напишите о ней чашу. Помните: как и утренние страницы, читать это будете только вы, поэтому пишите свободно.

  • Сделайте фотоальбом к истории жизни. Работая с историей жизни и имеющимися фотографиями, «иллюстрируйте» свои воспоминания. Обязательно сделайте цветную копию любимой фотографии и узнайте в фотомастерской, смогут ли они напечатать ваши детские снимки на обычной писчей бумаге.
  • СИЛА СЛОВА

    Те, кто не властен над историей, которой подчиняется их жизнь, кто не способен пересказать ее, выдумать заново, переделать, шутить о ней и менять ее, когда меняются времена, тот поистине бессилен, потому что не способен мыслить по-новому.

    Сказка о гадком утенке – одна из моих любимых. В этой сказке прекрасный молодой лебедь вырос среди утят. Как и у всех лебедей, у него была красивая длинная шея. Поэтому утята, к которых шея была короче и толще, считали его чудаком, уродцем. Сравнивать ему было не с чем, ведь других лебедей он никогда не видел, поэтому и он считал себя хуже других утят. Но ведь так и есть! Он и не мог быть хорошим утенком. Его предназначением было стать великолепным лебедем.

    Многие творчески одаренные дети переживают синдром гадкого утенка. Их зарождающийся талант возвышается над способностями окружающих, поэтому их считают чудаками. Часто их талант отражается в кривых зеркалах чужого мнения.

    Андреа, очень музыкальный ребенок, однажды услышала от новой учительницы пения, что она – «плохой альт» и что ей надо стараться петь ниже, тогда как остальным – выше. Когда ей было далеко за сорок, Андреа посетила творческий семинар, одним из участников которого оказался преподаватель оперного пения. Классу предложили спеть. Андреа призналась в своих страхах, но все равно согласилась. Во время перерыва преподаватель подошел к ней и сказал:

    «Дорогая, никакой вы не альт. Вы – колоратурное сопрано! И вам вовсе не надо стараться понижать голос. Его так и тянет наверх. Вот попробуйте».

    И преподаватель показал ей вокальное упражнение. Она повторила. Сопрано! Ее сердце взлетело вместе с голосом.

    Нам говорят, что у нас нет таланта к чему-либо, а мы охотно верим. А потом повторяем эти уничижительные слова вновь и вновь, обрекая себя на провал. «Я не умею танцевать», «У меня ни слуха, ни голоса», «Я не чувствую цвет», – твердим мы себе и даже не пытаемся проверить, правда ли это.

    «Я хотел бы написать повесть, но какой из меня писатель. Я люблю живопись, но рисовать никогда не умела. У меня нет таланта к музыке – хотя я ее очень люблю. «

    Когда я объясняю идею творческого потолка, то часто привожу в пример Чикаго. В этом городе полно старых домов с высокими изысканно украшенными лепниной потолками, скрытыми за современными подвесными. Я раньше очень любила отодвигать пластик и заглядывать, какие красоты таятся за ним. Мы во многом похожи на эти дома с искусственно заниженными потолками. Творческие способности, которые кажутся нам далеко за пределами досягаемого, могут быть всего лишь скрыты от наших глаз. Приглушенный шепот этого дара может просачиваться в наше сознание, как мышь, что скребется под потолком. Услышав этот шепот, мы отмахиваемся: «Да ну, я бы так никогда не сумел! Это выше моих сил. «

    Неужели? Иногда нам всего лишь нужно заглянуть поглубже – в этом и заключается смысл главы, которую вы сейчас читаете. Как бы ни было страшно, я прошу вас вспомнить неприятные слова, сказанные в ваш адрес, – это облегчит вашу задачу, освободит вас.

    Многие люди упираются макушкой в искусственно, на основе одних только чужих слов, заниженные творческие потолки. Заранее уверенные, что потерпят неудачу в любимом виде искусства, они либо вообще боятся пробовать, либо судят свои первые попытки так строго, что все бросают, лишая себя вероятного успеха. Они настолько ослеплены критикой и страхом, что не замечают собственных способностей. Позвольте мне рассказать одну историю.

    Одному из лучших знакомых мне певцов отец-музыкант все время твердил, что у того нет «ни слуха, ни голоса». Целых тридцать лет, пока он не попробовал спеть в творческом кружке, мой знакомый верил, что музыка лежит где-то за пределами его способностей. И только в сорок пять он сумел освободиться от власти отцовских слов и обнаружить, что на самом деле у него прекрасный звонкий голос и замечательный слух.

    «Джулия, мне кажется, у меня все-таки есть голос, – сказал он мне недавно. – На днях меня пригласили читать свои стихи на радио, и я исполнил одно стихотворение под звуки гитары, а в конце даже немного спел. И знаешь, что? По-моему, звучало совсем неплохо».

    Когда мы виделись в последний раз, он уже писал песни и выступал с ними – все еще исследуя талант, который был у него с самого детства, хотя отец заставил его поверить в обратное.

    Моему другу повезло. У него получилось вырыть свой талант из земли и воспользоваться им. А многим везет куда меньше. Их потеря может прятаться так глубоко, что они уже и забыли о ней. Звукотерапевт Дон Кэмпбелл пишет: «Музыканты, которым говорят, что они не умеют петь или играть, могут потерять свое чудесное право на знакомство с силами, которые никогда не прекращают игру».

    Музыка – не единственный талант, который можно потерять или зарыть в землю из-за каких-то неосторожных слов. Но право на творчество не всегда умирает окончательно, иногда его только ранят.

    Я знаю одну молодую женщину, очень одаренную актрису, которой сейчас приходится отстаивать это право. И хотя с раннего детства она играла на телевидении, в нескольких фильмах, в школьных постановках, любительском и даже профессиональном театре – ее отец продолжает утверждать, что «настоящей» актрисы из нее не выйдет.

    «В конце концов я осознала, что он просто-напросто совершенно не одобряет мое занятие», – недавно сказала она мне.

    С точки зрения отца, он всего лишь выполняет свой родительский долг и старается уберечь дочь от неизбежных в такой профессии разочарований. Но разве они могут сравниться с разочарованием, которое испытываешь, когда собственный отец стремится растоптать твои мечты, отказывается признать твой талант – даже когда его замечают и ценят другие? Как долго она продержится, если он и дальше будет убеждать ее, что «настоящей» актрисой она никогда не станет?

    За годы преподавания я не раз и не два поражалась уничтожающей силе слов, которая едва не потушила столько творческих искр. Поэтому «насилие над художником» задевает меня не меньше, чем «насилие над ребенком» – многих других людей.

    На мой взгляд, это вообще-то одно и то же, ведь та часть нас, которая позволяет нам творить, – и есть уязвимый внутренний ребенок. Это светлое существо внутри – если хотите, наша личная фея – напрямую связано с божественным и обладает удивительной силой. Но чтобы применить эту силу на деле, наш творческий ребенок должен суметь пережить, справиться или увернуться, когда некто извне пытается негативными словами установить неоправданно низкий потолок его способностей.

    Мы, творческие люди, всегда носим внутри зерно веры: «Мне хочется быть. даже, наверное, я и есть. писатель, художник, фотограф, актер. «

    Но наши семьи не всегда рады узнать об этом зерне. И сберечь его, продолжать верить в себя, даже несмотря на скептическое (пусть и с самыми благими намерениями) отношение близких – бывает очень трудно. Иногда родители ведут себя так, будто наше желание творить разрушает их мечты о нашем светлом будущем. Это родительский колониализм. У них своя жизнь, у нас своя, но, как родители, они стараются указать нам дорогу – иногда совсем не туда, куда нам надо.

    Они так привыкли верить мифам об искусстве и, конечно, точно знают, как «ужасна» жизнь творческих людей, ведь все они пьяницы, сумасшедшие, спят с кем попало и вечно сидят без денег. Поэтому начинать бороться за выживание нам приходится очень рано – когда мы впервые слышим: «Это, конечно, замечательно, но на что ты собираешься жить?»

    Дети не приходят в этот мир с тайным злым умыслом заняться творчеством и тем самым разбить мечты родителей. Ни один первоклассник не скажет: «Вот возьму и изгажу всю жизнь старым козлам. Стану писателем». Тем не менее многие творчески одаренные дети (а все дети творчески одарены) считаются в семье и школе «трудными» и «неуправляемыми». Меня тоже так называли. ( «Расслабься. Успокойся. Угомонись. Перестань беситься. » )

    Композитора Майкла Хоппе прозвали «фантазером».

    «Майкл, ну ты придумал», – то и дело презрительно бросали родители, и мальчик замыкался в себе. Они убедили его, что творческие люди – безответственные эгоисты, а ему надо стать бизнесменом, а не композитором. И что высокий доход принесет ему и его семье гораздо больше счастья и удовлетворения, чем карьера музыканта, о которой он мечтал. Кроме того, продолжали они, творческие люди – поверхностны и тщеславны.

    Послушный и благоразумный сын, Хоппе последовал совету родителей и стал руководителем крупной звукозаписывающей компании, а не композитором, отступив от своей мечты лишь на шаг. (Я называю таких людей «художники-тени».) Наделенный чудесным музыкальным слухом, он приглашал в свою студию талантливых исполнителей и композиторов – среди них был, например, Вангелис. Тем временем он тихонько поигрывал в свободное время, сочинял музыку и отводил душу за любимым делом.

    Может быть, все бы так продолжалось и дальше, если бы не один судьбоносный случай. К нему обратился продюсер с просьбой подобрать музыку к фильму. Хоппе записал целую кассету с композициями различных исполнителей и принес ее на долгую и непростую встречу – продюсер отвергал одного музыканта за другим.

    «Нет, нет, нет, нет! Неужели у вас нет ничего подходящего?»

    Кассета почти доиграла до конца, когда вдруг зазвучал отрывок, сочиненный самим Хоппе. О Господи! Какой позор! Он бросился выключать магнитофон.

    «Вот оно. Это он! Вот наш композитор!» – чуть ли не прокричал продюсер. Хоппе был потрясен. Он не планировал крутить свою запись, он всего лишь представлял композиторов! К счастью, продюсер настоял на своем. В ту самую минуту композитор был не столько рожден, сколько освобожден. (Впоследствии Хоппе несколько раз номинировали на Оскар за музыку к фильмам.)

    «Мечтатель, наконец, последовал за мечтой», – сдержанно говорит Хоппе, но за короткой фразой кроется буря эмоций.

    Часто на лекциях я проигрываю студентам проникновенную музыку Хоппе из альбома «The Yearning», а потом останавливаю и напоминаю, что он вполне мог так ее и не написать. Композиторские свершения должны были остаться выше его творческого потолка. А его высоту определяют наши слова.

    «Просто я совсем не творческая личность», – часто говорят мне люди, из которых творчество прямо-таки лезет наружу – только я его вижу, а они нет.

    Джуди пишет прекрасные стихи, «но их слишком мало», – говорит она. Редко кто может тягаться с ее кулинарным талантом, кроме того, она превосходно ткет и умеет создавать в доме такой уют, что душа поет и сердце радуется. Она бесконечно внимательная и отзывчивая подруга. То и дело делает близким подарки: редкие книги или букеты высушенных цветов для прихожей.

    Стоит ли говорить, что Джуди все время жалуется на недостаток творческих способностей? Как и многие, она убеждена, что художники – это ограниченный, элитарный круг, в котором «такому заурядному человеку, как я» совсем не место. Как и многим, ей необходимо понять, что творческий потенциал есть в каждом из нас от природы. А пока она отрицает это на словах, то и дальше будет отрицать на деле.

    Композитор Сюзан Александр рассказывает, как однажды слушала прекрасную музыку и вдруг спросила себя, что может сделать ее самым счастливым человеком на свете. «Быть композитором!» – немедленно пришел ответ.

    К тому времени ей уже было за сорок, она работала, воспитывала детей и была очень далека от тех кругов, в которых, по ее мнению, вращаются композиторы. Однако в тот день она вдруг подумала: «А почему бы и нет?» вместо обычного «Это не для меня». Как только поменялись слова, за ними последовали и другие перемены, и ее творческий потолок сделался гораздо выше. Через неделю у нее уже был учитель музыки. Через два года – степень магистра по композиторскому мастерству. Когда мы познакомились, она уже получала дотацию творческого работника от университета штата Мичиган. Она рассказала мне эту историю, когда мы бродили по прекрасному северному лесу.

    Творчество – духовная сущность, которая может проявляться в любой жизненной области. И в суде, и на кухне. Когда мы позволяем себе целиком сосредоточиться на том или ином занятии, то раздуваем в себе творческую искру.

    В своей работе я нередко встречаю людей, которых в детстве пытались пристыдить за самые яркие проявления их творческих генов. Разве смог бы Майкл Хоппе написать такие прекрасные мелодии тоски и томления, не будь он фантазером? Не думаю. Нам повезло, что он никогда не прекращал мечтать.

    Иногда наши способности пугают или возмущают родителей и учителей, и они называют нас не только фантазерами. Часто с помощью таких обидных слов родители пытаются обуздать нас и заставить подчиняться.

    «Хватит мечтать. иди приберись в комнате. »
    «Не шуми. хватит петь, дай телевизор посмотреть по-человечески. »
    «Отчего ты так в себе уверен? Давай я расскажу тебе, чего ты стоишь. »

    Далеко не все это было сказано со злым умыслом. Скорее всего, совсем наоборот. И все-таки нам стоит заглянуть в прошлое в поисках подобных фраз, с помощью которых нас пытались заставить делать то, чего хотелось не нам. (Стоит заметить, что молчание тоже бывает многозначительным, и если вас не хвалили, когда вы того заслуживали, – это тоже своего рода родительская уловка.)

    Кэтлин, талантливый текстильный дизайнер, в процессе творческого возрождения вспомнила, как в детстве ее увлечение тканями вызывало не похвалу и поддержку, а ледяное молчание.

    Джастин, писатель, который только сейчас начал в полной мере применять свой талант, помнит, как жестко критиковал его первые попытки отец, а часто даже переписывал все за него. Однажды ему задали написать стихотворение, отец это сделал за него и настоял, чтобы Джастин сдал учителю его вариант вместо своего, ведь «поэт из него никудышный».

    Стоит ли удивляться, что и Кэтлин, и Джастин с трудом узнали и признали величину своего таланта. Ее обескуражили молчанием. Его – словами.

    Оба с детства не верили, что способны творить, потому что родители убедили их в обратном.

    Дети нередко принимают критику взрослых очень близко к сердцу. Из-за учителя пения, который смеется над дрожащим подростковым голосом, певец может вовсе лишиться желания заниматься вокалом. Преподаватель в институте, который твердит студентам: «Ваша работа – убедить меня, что у вас есть мозги», – может отбить у студентов желание проявлять индивидуальность. Даже взрослый, у которого испуганная супруга спрашивает: «Неужели ты думаешь, что кто-то и впрямь это (картины, скульптуры, вышитые передники, фотографии) купит?» – может лишиться всякой охоты продолжать творить.

    В шаманских традициях такие потери части самого себя называются «потерями души». Для этого достаточно лишь однажды сильно пристыдить творческого человека и тем самым непоправимо навредить не только его продуктивности, но и уверенности в себе. Будь то дизайнерский или писательский талант – если нас за него осуждают, мы не признаем его. А непризнанные таланты все равно что зарыты в землю.

    Было бы замечательно, если бы можно было просто отмахнуться от такой критики, но у нас это редко получается.

    Творчеством, независимо от нашего возраста, мы всегда обязаны внутреннему ребенку, и универсального средства защиты от пренебрежительного отношения просто не существует. Чтобы творить, мы должны быть уязвимы и открыты, поэтому нас легко ранить, обидеть и сбить с пути. Стараясь не допустить этого, мы должны быть очень внимательны к словам. Их нужно тщательно изучить при свете здравого смысла и разобрать на части, будто винтовку, прежде чем она выстрелит.

    (Пожалуйста, даже если вам больно, не бросайте работу, о которой идет речь. Промывать рану тоже неприятно, но совершенно необходимо для ее заживления.)

    В лучшем случае обидные слова в адрес детей – всего лишь личное мнение. В худшем – попытка переделать характер. «Прекрати витать в облаках. ты так ничего не добьешься в жизни. «

    Часто нам все это внушают в том возрасте, когда мы еще не в состоянии задуматься, правда ли это и стоит ли доверять тому, кто это сказал. И многие из нас до сих пор уверены, что пристыдить их пытались не напрасно.

    Взрослея, мы учимся определять, насколько источник достоин доверия, но дети на это не способны. Любой упрек способен вызвать у нашего творческого ребенка стыд – а стыд почти всегда становится причиной «потери души». Если писателя, музыканта или художника бранить, стыдить, унижать, игнорировать или смеяться над ним, он уйдет в подполье. Но на этом пагубные последствия не заканчиваются.

    По словам кельтского шамана Кайтлин Мэттьюс, «опасность потери души заключается в том, что, когда человек теряет важную часть самого себя, он старается найти ей замену, «заполнить пустоту». А это часто приводит к зависимости».

    Сбившись с пути творческой реализации, мы пытаемся не вернуться на него, а заполнить жизнь выпивкой, наркотиками, обжорством, чрезмерной занятостью, бесполезными покупками или поверхностными отношениями, чтобы хоть как-то приглушить чувство утраты или вовсе забыть о ней. Ядовитые слова продолжают отравлять нам жизнь, а таланты, наличие которых они оспаривают, так и остаются вне нашей досягаемости.

    «Неужели я и правда стерва, которая любит всех «строить»?» – беспокоится моя подруга Элис – хотя никогда не была такой!

    «Неужели я и правда маменькин сынок?» – беспокоится мой друг Джон – хотя никогда не был таким!

    Ну и что, что Элис – блистательная и щедрая женщина, излучающая веселье и полная свежих идей, а находиться в ее обществе – одно удовольствие. Стоит ей испугаться, она немедленно вспоминает слова своего бывшего мужа-подкаблучника, который только и умел, что говорить гадости.

    Ну и что, что Джон – сильный и любящий мужчина, которого скорее можно назвать олицетворением мужества, чем маменькиным сынком. В детстве он проводил много времени за книгами, поэтому стоит ему растеряться, он тут же слышит слова отца-военного: «Вылезай из комнаты. Выходи играть на поле. Ты что, маменькин сынок, что ли?»

    Многие утверждения такого рода мы никогда не пересматривали в свете наших собственных ценностей и убеждений. Их использовали, чтобы нас пристыдить, – вот мы и прячем их от себя и от мира. Иногда лишь блестящий успех способен вывести их на чистую воду.

    На подобных утверждениях мы строим свою самооценку. И стоит лишь задеть старую рану, как наша эмоциональная или интеллектуальная ахиллесова пята дает о себе знать. Я работала над историей жизни вместе со многими студентами. Оказывается, большинство творческих людей склонны к самобичеванию, потому что с детских лет верят обидным словам и кличкам, брошенным в их адрес.

    Удивительно, сколько таких слов, фраз и даже настоящих оскорблений было сказано, чтобы только не дать нам реализовать свой творческий потенциал. Одно из моих любимых катарсических упражнений для творческих семинаров – попросить участников выкрикнуть вслух, с помощью каких слов их контролировали в детстве. Иногда их набирается около сотни! Позвольте мне привести некоторые из них:

    • Фантазер
    • Дилетант
    • Витаешь в облаках
    • Неряха
    • Недотепа
    • Безответственный
    • Ненормальный
    • Лентяй
    • Чудак
    • Со странностями
    • Оригинал
    • Псих
    • Слабак
    • Безмозглый
    • Воображала
    • Зануда
    • Обманываешь себя
    • Не в себе
    • Крыша поехала
    • Помешанный
    • Тормоз
    • Морочишь голову
    • Рехнулся
    • Недотрога
    • Непоседа
    • Наивный
    • Мечтатель
    • Выдумщик
    • Веришь в сказки
    • С претензией
    • Напыщенный
    • Заносчивый
    • Эгоист
    • Придурковатый
    • Медлительный
    • Самодовольный
    • Как девчонка
    • Как мальчишка
    • Бездарь
    • Двоечник
    • Невнимательный
    • Непослушный
    • Не от мира сего

    Наверняка вы сумеете вспомнить еще как минимум с десяток слов, которые слышали в свой адрес. Обратите внимание, что часто эти характеристики совершенно противоположны. Вас могли одновременно обвинять в избытке чего-то одного и недостатке другого. Нереализованные, непризнанные, неоцененные, наши отвергнутые таланты прячутся в тень. Наши достоинства становятся недостатками. Что бы вы ни сделали – это неправильно. Вы вообще все делаете не так.

    Постойте, а может, это они что-то делают не так?

    З А Д А Н И Я

    Алхимия – превращаем сор в золото. Слова, которые мы слышали в свой адрес в детстве, мучают многих из нас и по сей день. Но мы и не догадываются, что слова эти – как будто руда, которую путем алхимических опытов можно превратить в золотые слитки. Просмотрите свою историю жизни в поисках оскорбительных и унизительных слов. Давайте отделим вас от них. Алхимики, причастные к мистической традиции, умели повышать вибрации более грубых металлов до тех пор, пока те не превращались в золото. Этот процесс, в котором использовались волшебные заклинания и секретные составляющие, держали в строжайшей тайне. Но благодаря работе с этой главой, они окажутся у вас в руках.

    Мы воспользуемся алхимическими техниками, чтобы превратить ваши детские обиды в золото. Нам понадобятся лишь сами обидные слова и немного воображения. А также щепотка сострадания в качестве катализатора реакции. Другими словами, я прошу вас заглянуть в прошлое и преобразовать его с помощью принятия. Вспомните слова-раны и начните работать с ними. Я не прошу вас от вас ничего сверхъестественного, а вот небольшая уборка в доме вам не помешает. В этом упражнении вам нужно будет вспомнить десять обидных прозвищ из детства, попытаться найти в них нечто положительное и тем самым превратить их в золото.

    Очень часто недостатки, в которых вас обвиняют, на самом деле оказываются достоинствами, которые еще пригодятся вам в творческих поисках. Преобразуйте их с помощью воображения и сочувствия. Вот несколько примеров:

  • Дилетант превращается в человека со множеством увлечений
  • Фантазер превращается в человека с живым воображением
  • Воображала превращается в того, кто знает себе цену
  • Чудак превращается в человека с оригинальным мировоззрением
  • Повесьте золотые слова на видном месте. Выполнять это задание можно по-разному. Можно вырезать отдельные буквы из журналов. Можно набрать текст на компьютере каким-нибудь красивым шрифтом и распечатать. Можно купить плотную бумагу и фломастеры. Оформляйте как хотите, главное – сделайте хотя бы одну табличку на каждое золотое словом (а можно и несколько). Разукрасьте ее. Покройте золотой краской. Посыпьте блестками. Нарисуйте что-нибудь. Оберните гирляндой. И, самое важное, посвятите ее себе: вы – это новое слово, а не старое.

    «Необычный». «Страстный». «Увлеченный». «Одаренный».
    «Веселый». «Жизнерадостный». «Щедрый». «Любитель приключений».

    Повесьте эти ваши описания на зеркало, над рабочим столом, на дверцу шкафа или на входную дверь, чтобы, выходя из дома, каждый раз видеть их и нести в мир только положительное представление о себе.

    Кроме того, можете записать эти слова на диктофон и слушать, когда ведете машину. Попробуйте произнести все это от первого, второго и третьего лица:

    «Я, Том, изобретателен, проницателен, внимателен».
    «Ты, Том, изобретателен, проницателен, внимателен».
    «Том – он изобретателен, проницателен, внимателен».

    Можете также хранить полный список около кровати и читать перед сном либо первым делом по утрам.

    Накажите творческое чудовище. У каждого из нас есть свои чудовища, которые стыдили нас за любые проявления творчества. Они особенно опасны для нашего внутреннего ребенка – игривого, чувствительного и уязвимого. Конечно, чудовища бывают только в сказках. Вот туда-то мы их и отправим. Чтобы выполнить это задание, вам придется снова просмотреть историю жизни, найти в ней творческое чудовище и отрубить ему голову. Убивать его не обязательно – иногда полезнее просто его наказать. Одна моя студентка написала сказку о бывшей учительнице под названием «Грамматическое чудовище». Каким бы блестящим ни было очередное сочинение (а писала она поистине блестяще), учительница только и делала, что придиралась к мельчайшим грамматическим и стилистическим недочетам – некоторые из них было видно только под микроскопом.

    «С такими ошибками ты никогда не станешь настоящим писателем!» – рычало чудовище. (Оно ошибалось.) Тем не менее замечания застревали в сознании жертвы, будто занозы, и разрушали ее веру в себя – а писала она, оказывается, очень даже грамотно.

    Добро пожаловать в сказку. (Чтобы прочесть пример одной из них, можете заглянуть в следующее задание.) Убила ли моя студентка грамматическое чудовище? Обрекла ли на верную смерть? Нет. Она сделала с ней нечто куда более приятное. Обрекла на ошибочную смерть. Один росчерк пера – и грамматическое чудовище, живое и здоровое, навсегда утратило грамотную речь. Теперь все, что оно пыталось сказать или написать, выходило с ошибками. Приговоренное жить долго и мучительно, все время «умирая от стыда», чудовище, наконец, перестало донимать студентку. Такова сила сказок. Я надеюсь, вам это упражнение понравится, хотя меня за него часто критикуют. Говорят, что оно слишком жестоко и что мы сами должны быть не меньшим чудовищем, чтобы согласиться на нечто подобное. Я так не считаю. Я считаю, что негативные воспоминания обладают громадной силой, которая по праву принадлежит нам. Цель упражнения – вернуть эту силу. Попробуйте, и сами увидите. Выберите творческое чудовище и придумайте ему наказание.

    Прославьте творческого защитника. Каждому из нас нужен творческий защитник. Они помогают нам поверить в себя и заниматься любимым делом. Некоторым везет, и они находят такую поддержку. (Сестра Джулия Клэр помогла мне поверить, что я смогу писать.) Другим приходится сложнее. В любом случае, поддержки никогда не бывает много, и сейчас вы сами попробуете ее получить.

    Как и в прошлом упражнении, здесь вам предстоит оказаться в сказке. Придумайте себе творческого защитника. Может быть, у вас это будет Мерлин или озерная фея. А может, добрая волшебница или всемогущий чародей. Главное, чтобы этот герой нравился вам. А теперь сочините историю, в которой ваш внутренний ребенок отправляется к защитнику за творческим благословением – и получает его. Например:

    Я – маленькая девочка, которая хочет стать писателем. Я написала рассказ, свернула его в трубочку и взяла с собой. Неподалеку от моего дома, в дремучем заколдованном лесу живет могучий волшебник. Словами он может творить чудеса. Когда я получу его благословение, то смогу делать то же самое. Меня предупреждали, что в лесу темно и страшно, но я все равно отправилась искать волшебника – вот как сильно мое желание быть писателем.

    Я иду вперед. Утро плавно перетекает в день. День – в вечер. Сгущаются сумерки, и мне становится немного не по себе. Когда уже почти совсем стемнело, я вижу на поляне золотой куб. Подхожу поближе. Оказывается, это стеклянная дверь, а за ней – тоннель, освещенный факелами. На другом его конце может быть спасение, а может – западня.

    Я открываю дверь и шагаю внутрь. Знаю, что там меня может ждать дракон – но ведь может и волшебник. Я долго-долго иду по тоннелю при мерцающем свете факелов. Тоннель уходит все глубже в землю. Я крепко сжимаю свиток с рассказом. Это мой самый лучший рассказ – я написала его в тот же день – надеюсь, он достоин благословения волшебника слов.

    Наконец, тоннель приводит меня в большую круглую пещеру. Вдоль темно-красных стен выстроены книги на разных языках. А где же волшебник? Посреди комнаты я замечаю зеркало. Может, он спрятался в нем? Волшебники часто так делают.

    Осторожно, но уверенно я заглядываю в зеркало. Так и есть! Вот он! – Покажи мне свою рукопись, – приказывает волшебник и достает украшенный драгоценностями меч. Я разворачиваю свиток; он читает, прикасаясь к каждому слову кончиком меча. И с каждым прикосновением на пол пещеры звонко падает драгоценный камень.

    – Хотите забрать свои сокровища? – спрашиваю я волшебника, когда он заканчивает читать. У моих ног лежит кучка драгоценных камней. – Глупое дитя! – хохочет он. – Сокровища принадлежат тебе! Такова цена твоих слов!

    Волшебник исчезает, и в зеркале я вижу свое отражение. Я даже чем-то на него похожа внешне. А сокровища все еще лежат у моих ног и ждут, пока я их соберу. Я набиваю ими карманы и осторожно прячу рассказ за пазуху, поближе к сердцу. (Оказывается, он куда ценнее, чем я думала.)

    Неожиданно разбогатев, я возвращаюсь через тоннель, открываю стеклянную дверь и выбираюсь на поляну, где уже собралась толпа крестьян. – Кто идет? – кричат они. – Это я, – отвечаю я, – волшебница слов.

    КТО ПРЯЧЕТСЯ ВНУТРИ

    Моему городу повезло с необыкновенно прекрасным естественным освещением, поэтому художники здесь встречаются на каждом шагу. Благодаря им город, кроме всего прочего, то и дело наполняется весельем, особенно на Хэллоуин. В течение нескольких дней до и после самого праздника людей, разодетых в чудные маскарадные костюмы, можно встретить где угодно: в продуктовых магазинах, крупных супермаркетах, среди персонала автосервиса. (Да, дети тоже наряжаются, но именно взрослые позволяют себе просто сумасшедшие «прикиды».)

    На Хэллоуин мы выпускаем на волю не только внутреннего ребенка, но и свою «тайную личность». Маскарадный костюм нередко отражает скрытые черты характера, которые мы не проявляем в повседневной жизни. Например, один мой знакомый редактор – уважаемый в обществе человек, олицетворение добродетели и честности, примерный семьянин, верный муж, и его это полностью устраивает. Тем не менее на Хэллоуин он облачился в костюм своего «второго я» – настоящего Дон Жуана в черном плаще, с усами, соблазнительного и ловкого танцора. Этот архетип – одна из скрытых сторон его характера, и он с радостью отдал ему дань.

    В каждом из нас, пишет Уолт Уитмен, «содержится множество». И жизнь станет ярче, если познакомиться с этими тайными личностями и предоставить им возможность говорить и действовать. При работе с историей жизни вы уже рассмотрели поближе многие забытые и утраченные стороны своей личности. Быть может, вы отчетливо вспомнили, как любили мастерить модели самолетов или год за годом сохраняли осенние цвета сухой листвы в вощеной бумаге.

    Все эти воспоминания говорят о том, какие тайные личности живут в вас сейчас. Позвольте мне привести пример.

    Одна из моих тайных личностей – Настоятельница Монастыря. Она во мне появилась в результате шестнадцати лет католического образования, которые я провела в длинной и строгой серо-синей школьной форме. Как и следовало ожидать, Настоятельница очень четко представляет себе, что прилично, а что – нет. Платья, по ее мнению, должны доходить до пят и быть просторными и бесформенными, а не обтягивающими. Особенно это касается преподавателей, настаивает она. Поэтому на работу в институт я хожу как раз в такой одежде. правда, мне удалось выпросить поблажку и шить на заказ у Джо Дин Типтон, чтобы быть больше похожей на крестную-фею, а не на монашку.

    За право самовыражения с Настоятельницей постоянно борется еще одно мое тайное лицо – легкомысленная блондинка, которую я зову Конфеткой. (Когда-то в школе я танцевала в команде поддержки.*) Они с Настоятельницей – абсолютные противоположности, но им пришлось договориться. Конфетка обожает старые кабриолеты и ярко-красное белье. Ей нравятся рюши и платья в обтяжку. Настоятельница этого не одобряет!

    * Девушки из команды поддержки исполняют зажигательные танцы с элементами акробатики в перерывах между матчами, например, по американскому футболу.

    Иногда заставить их уживаться бывает непросто – но это совершенно необходимо. Если бы я целиком подчинилась Настоятельнице, то жила бы мирской жизнью, но бедно, целомудренно и покорно. Под властью Конфетки я бы жила богато и беспечно, в свое удовольствие, но на работу у меня бы не оставалось времени. Я же пытаюсь совмещать их влияние и жить весело, но продуктивно. Нередко под бесформенным балахоном Настоятельницы скрывается алое кружево Конфетки. А иногда, несмотря на ее призывы развлекаться, я успеваю писать, преподавать и выполнять общественную работу.

    Обе эти личности важны для меня. Обе являются частью меня самой, и, чтобы оставаться в гармонии с собой, мне необходимо прислушиваться к обеим. Все это проще понять, если представить, что человек – это не отдельный музыкальный инструмент, а целый оркестр. У каждой из наших тайных личностей есть свой тембр, который обогащает песню жизни.

    Конечно, множество тайных личностей прячется не только в женщинах, но и в мужчинах, и им тоже будет очень полезно прислушаться к себе. В Патрике, бизнесмене мирового класса, также прячутся исполнитель фолк-музыки и альпинист. И среди первых плодов его творческого возрождения была замена струн на гитаре и поездка к скалам Италии. (И это после десяти лет, когда единственными горами в его жизни были горы бумаг на рабочем столе!)

    Тайную личность моего друга и партнера Марка Брайана мы назвали Ботаником. Этот персонаж носит круглые очки с толстыми стеклами и был бы рад целыми днями сидеть погребенным под кипами книг, время от времени посылая письма по электронной почте.

    Увидев Марка в обществе – высокого и красивого темноволосого мужчину – вам и в голову не придет, что внутри него живет Ботаник. Но именно благодаря ему – начитанному интеллектуалу – Марк впервые задумался о том, чтобы выразить свою любовь и талант к писательству в работе со мной.

    Пока мы не признаем и не примем свои тайные личности, с некоторыми из них будет не очень-то легко ужиться, – особенно если мы запираем их в чулане, а они время от времени выпрыгивают оттуда и пугают нас до смерти. «А это еще откуда?!» – восклицаем мы, когда одна из таких скрытых личностей дает о себе знать.

    В голову приходит история одного доброго и отзывчивого мужчины, который прячет свою тайную личность под маской дерзкой удали. (В обществе его образ – Светский Ловелас.) Этот любящий отец недавно пережил тяжелую депрессию. Да, у него был отвратительный развод, ему пришлось поселиться отдельно от детей, но у него уже была новая девушка и.

    И, поскольку она была против его общения с детьми, ему на время пришлось отказаться от личности Преданного Отца и жить исключительно в облике харизматичного Светского Ловеласа. Тому было куда пойти, с кем встретиться и чем заняться. Ему и без детей было хорошо, а вот Преданному Отцу – нет. И только когда мужчина сумел заставить эти два голоса договориться, ему удалось прийти в себя, найти душевное равновесие и справиться с перепадами настроений, которые начинали управлять его жизнью и разрушать ее.

    Некоторые из вас сейчас, наверное, думают: «О Господи! Это похоже на психотерапию». Да, похоже, потому что искусство, кроме всего прочего, также является терапией. Отыскивая и выпуская на волю свои тайные личности, вы сумеете стать лучше понимать себя и творчески развиваться.

    Может быть, окажется, что на людях вы появляетесь в наименее приятном из ваших образов. Возможно, вам хочется одобрения, и вы строите из себя Великомученицу или Покорного Слугу. Копнув глубже, вы вполне можете обнаружить другие аспекты самого себя, более свободные и живые, более близкие и предпочтительные для вас. Другими словами, ваш преобладающий облик может целиком перекрывать путь самовыражения для тайных личностей, которые так и мечтают вырваться наружу, чтобы придать вам сил и раскрасить жизнь яркими красками.

    Однажды мы с Марком вели семинар в Мичигане. Нашими «студентами» были преподаватели университета. Как только мы перешли к разделу о тайных личностях, одна необыкновенно строгая и приличная молодая женщина вдруг выкрикнула: «Злобная Стерва!»

    В комнате послышался смех – все прекрасно понимали, о чем речь. Таких Стерв там было хоть отбавляй. И если им позволить, они могут принести пользу.

    Когда мы позволяем своим тайным личностям высказаться, наше видение той или иной ситуации становится куда более взвешенным. Например, ваше привычное «я» может твердить вам: «Да ладно тебе, Салли, не жадничай. » Но такой подход не принесет вам ничего хорошего во время напряженных деловых переговоров, где каждый стремится урвать свой кусок и надуть другого. И пока Салли думает: «Ведь это случайность, он не нарочно приписывает себе мою идею. » – Злобная Стерва не только подумает, но и скажет : «Постойте-ка. Это мое предложение. Давайте не будем забывать, чья это заслуга!»

    Познакомившись со своими тайными личностями, мы становимся своего рода регулировщиками. И можем указать, какой из них надо действовать именно сейчас. Один мой друг, озадаченный правилами поведения в высшем обществе, научился спрашивать себя: «А что бы на моем месте сделал Кэри Грант?»*

    * Кэри Грант (1904-1986) – американский актер британского происхождения, который неизменно представал на экране светским, элегантным и остроумным мужчиной с манерами аристократа.

    Собрав своих тайных личностей на совет директоров, вы сумеете применить на деле мудрость каждого из них. А добиться этого очень просто – нужно лишь взять лист бумаги, задать вопрос и позволить каждой из личностей высказать свое мнение и предложить план действий. Признав права и ценность каждого голоса, вы скорее примете себя самого и почувствуете себя увереннее.

    У моей близкой подруги Лауры есть тайная личность, которую я называю Женщиной-Вамп. Как вы помните, Лаура работает воспитательницей в детском саду, и ее повседневный облик – Сама Доброта. Однако, она еще и высокая и стройная блондинка, и ее вечерние туалеты отражают ее любовь ко всему, что подходит роковой женщине: черное кружево, мерцание золота.

    Женщина-Вамп – не менее важная ее часть, чем добропорядочная учительница. И если Лаура не позволит Женщине-Вамп сходить на танцы, Сама Доброта начинает брюзжать. Все дело в равновесии.

    Узнав и признав свои тайные личности, мы будем принимать решения более целостно. И жизнь станет гораздо более яркой и многогранной.

    У меня есть еще одна тайная личность – Фиалка. Это застенчивая начитанная интеллектуалка. Это она читает и пишет стихи. Нежные цветочные венки в комнате, где я пишу, кружевные занавески ручной работы и бледно-лиловые стены в музыкальной комнате – тоже ее работа.

    Позвольте себе выполнить следующие задания в духе хэллоуиновских переодеваний. Мы приглашаем свои тайные личности стать явными, чтобы они тоже смогли сыграть свою роль в нашем воображении и жизни.

    З А Д А Н И Я

    Назовите пять тайных личностей. Включите веселую, игривую мелодию. Зажгите ароматизированную свечу или благовоние. (Если у вас их нет, пропитайте кусочек ваты экстрактом ванили, лимона или туалетной водой.) Вам необходимо добиться сочетания звука и запаха, которое изменит привычную обстановку и позволит вам помечтать.

    А теперь назовите пять своих тайных личностей. Сопротивление может проявляться в виде мыслей вроде: «Если я о них знаю, как они могут быть тайными?» Не нужно понимать все так уж буквально. Мы всего лишь стараемся увидеть самих себя в таком виде, в котором редко появляемся на людях. Если вам трудно, обратитесь к истории жизни. Может, ваши тайные личности со школьных лет все еще остались с вами? (Моя Конфетка родилась в восьмом классе – тогда меня неожиданно приняли в команду поддержки.) А возможно, они проявились у вас после двадцати? Мой друг, поэт Джеймс Наве, обнаружил, что именно в этом возрасте его внутренний Путешественник, американский Марко Поло, вдохновил его объездить целый континент автостопом. Этот персонаж с ним и сейчас, годы спустя, когда Джеймс подсчитывает мили, проделанные во время частых поездок в экзотические места.

    Если забуксовали, напишите список того, что вам нравится, из двадцати пунктов и спросите себя, какая часть вас предложила каждый из них. Этого должно быть достаточно, чтобы придумать пару имен. Перечислите эти личности:

    Что у них в шкафу? Выполняя это задание, представьте себе, что открываете шкаф каждой из ваших тайных личностей. Подробно опишите пять вещей, которые нашли в каждом из них. Например:

    Великомученица: простые и строгие туфли-лодочки, синий деловой костюм из габардина, скромное платье в цветочек с кружевным воротничком, махровые тапочки и халат. Куча простых белых трусов.

    Конфетка: красные туфли на шпильке, иссиня-черный кружевной пеньюар, красное шелковое вечернее платье, «мужская» шелковая пижама, неполиткорректная шуба.

    Бизнесмен: шесть однотонных рубашек – белых и голубых, два костюма, темно-синий и коричневый, строгие ботинки со шнурками, плащ, черный зонт. Да, и еще резиновые сапоги.

  • Лихач: черный пуловер, черная шелковая рубашка, белая льняная рубашка без воротника, серый уютный свитер из шелка-сырца, две пары дорогих итальянских брюк, белый шелковый шарфик, черное кашемировое пальто, перчатки для вождения.
  • Какой была бы ваша жизнь? Здесь вам предстоит представить, какой была бы ваша жизнь, если бы каждая из ваших тайных личностей была в ней главной. Мне нравится начинать с самого скучного персонажа, который всячески мешает вам развлекаться. На пять минут представьте себе, как бы вы жили под его руководством. Не очень-то разгонишься, правда? А теперь попробуйте взять самого веселого. Какой жизнь была бы тогда, будь этот жизнерадостный шельмец вашим заправилой? Пустились бы вы в путешествие по островам на паруснике со своим Озорным Матросом? (Кстати, может, вам стоит поучиться управлять яхтой?) И снова – пишите около пяти минут.

    Далее поработайте с теми личностями, что оказались меж двух полюсов. Пусть каждая из них попробует побыть главной. Вы заметите, что у каждой есть свои достоинства и недостатки. Недотрога нужна вам точно так же, как и Шалунья. Художники часто привыкают выражать одну из тайных личностей, забывая о других. Возможно, вы считаете свое творчество «светлым» или «мрачным». Научившись принимать и ценить другие стороны своего характера, вы сможете также исследовать новые области в искусстве.

    Скульптуры и графика Тимоти Неро необыкновенно сильны по воздействию и часто мрачны. В прошлом году на Рождество одна престижная галерея попросила группу скульпторов, в том числе и Тимоти, сделать «ангелов». Стоит ли говорить, что его ангел был вовсе не белым и пушистым, а великолепным мятущимся созданием с косыми крыльями. И это произведение было гораздо интереснее, чем приторно-сладкие купидоны. Это задание позволило Тиму исследовать свою тайную личность, которая верит в ангелов.

    КИНОГЕРОЙ

    Некоторые из вас, возможно, смотрели старый фильм с Дэнни Кеем «Тайная жизнь Уолтера Митти». Кей в нем играет робкого сына, жизнью которого управляет чересчур заботливая мамаша. Единственной отрадой для мальчика становится фантастический мир, в котором он, Уолтер Митти, – герой.

    Именно такую преувеличенную и усовершенствованную версию самого себя я называю «киногероем». Часто она кажется несбыточной мечтой, но на самом деле вполне может быть выражением нашей золотой жилы – наброском нас самих в будущем. Однажды мне посчастливилось наблюдать за людьми, которые прямо на моих глазах превратились в своего киногероя.

    Во время Уотергейта (мне тогда было двадцать с небольшим) я работала в «Вашингтон Пост» и лично знала Карла Бернстайна и Боба Вудварда.* Да все мы их знали, этих приветливых, но несколько одержимых ребят.

    * «Вашингтон Пост» (англ. The Washington Post) – крупнейшая газета, выпускаемая в столице США, также входит в число старейших. Несмотря на богатую историю, в недавний период газета прославилась публикациями, подстегнувшими Уотергейт – один из самых громких политических скандалов в истории США. Таким образом репортеры газеты Карл Бернстайн и Боб Вудвард сыграли заметную роль в отставке президента Ричарда Никсона из-за межпартийного шпионажа и нежелания говорить правду следственным органам.

    «Карл и Боб, – думали в отделе новостей, – да они ненормальные!»

    Чуть позже в том же отделе: «Карл и Боб. Эти двое, конечно, ненормальные. но вдруг они правы?»

    И еще чуть позже: «Карл и Боб. да они правы!»

    И уж точно никто в том отделе не был готов к: «Карл и Боб. их играют Дастин Хоффман и Роберт Редфорд !»*

    * Об Уотергейтском скандале сняли художественный фильм «Вся президентская рать» с Дастином Хоффманом и Робертом Редфордом в роли Карла Бернстайна и Боба Вудварда.

    Из обыкновенных репортеров они вдруг превратились в киногероев. Я хорошо помню тот день, когда Роберт Редфорд появился в отделе новостей. Хорошо, что тогда не было никаких срочных новостей, потому что телефонные операторы были очень «заняты» – раскрыв рот, глазели на мистера Редфорда, гламурную киноверсию Боба Вудварда.

    Когда по офису перестали ездить камеры, снова застрекотали пишущие машинки, и работа вернулась в прежнее русло, Карл и Боб все же сохранили немного кинематографического волшебства. И хотя сами они не стали звездами кино, им определенно удалось стать звездными репортерами. Их киногерои оставили на них несмываемый след.

    У всех нас есть обыкновенный, повседневный облик. Наверняка он гораздо лучше, чем когда-то, но гораздо хуже, чем нам хотелось бы. Другими словами, нам часто хочется стать еще увереннее в себе, чем сейчас. Как Алиса с волшебными кусочками гриба (эмоциями), наша самооценка то растет, то уменьшается. Иногда мы готовы на подвиг – например, трудный телефонный звонок. А иногда невыполненная задача заставляет нас сжаться в комок.

    Все относительно, говорим мы. Когда мы уверены в себе, то готовы рискнуть, чтобы разнообразить свою жизнь. А когда мы не в духе, то довольствуемся малым – так безопаснее. Как Уолтер Митти, мы мечтаем о жизни героя. Сейчас вам предстоит исследовать эту жизнь поглубже.

    Ваш киногерой – это преувеличенная, идеализированная версия вас. Главная роль в фильме о вашей жизни. Она более благовидна, она смелее и эффектнее вас, но основана на вашей личности. Вы – прототип этого персонажа.

    Можете называть это «поиском стиля». Автор этого термина – Барбара Шер – блестящий учитель творчества (ее бестселлер «Магия воплощения желаний» дает бесценные советы по самореализации). Вопросы предназначены для того, чтобы позволить вам задуматься, что именно вы считаете роскошью и развитием.

    З А Д А Н И Е

    Какая машина у вашего киногероя? Может, их несколько? Классический кабриолет «мерседес», «фольксваген жук» или «шевроле» шестьдесят пятого года?

    Какова характерная одежда вашего киногероя? Короткая куртка? Стильная пижама?

    Где живет киногерой? В городе или на природе? А может, и там, и там?

    Какова духовная практика киногероя? Тай-цзи? Буддийская медитация? Какой-нибудь языческий культ?

    Какие места особенно нравятся киногерою из тех, где вы еще не были? Тибет? Техас? Солнечный берег Испании?

    Как называются мемуары киногероя? «Скитания ненасытного ума»? «Приключения умиротворенного сердца»? «Размышления увлеченного искателя»?

    Какое у киногероя отношение к животным? Спасибо, никакого? Или как у природозащитных организаций?

    Какие эпитеты лучше всего характеризуют киногероя? Харизматичный, непосредственный, решительный?

    Какие у киногероя друзья? Широкий круг знакомых? Теплая компания близких людей? Или он одиночка?

  • Кто играет эту роль в кино? Несколько актеров разного возраста? Вы сами или известная кинозвезда?
  • ЗОЛОТАЯ ЖИЛА

    Сейчас вы уже знаете себя гораздо лучше, чем в самом начале, особенно если закончили писать историю жизни и поработали с чашами.

    Теперь мы просто сыграем в одну игру. Она потребует немалых усилий, но мы уже не первый день работаем над собой и вполне готовы к ней. Важно помнить, что хоть она и трудная, но все же это игра . Называется она «Золотая жила».

    Прежде чем двигаться дальше, я бы хотела сказать пару слов о названии: я его украла. Мне дважды выпала честь подолгу беседовать с ныне покойным кинорежиссером Мартином Риттом, которому трудно найти равных в умении добиваться от актеров блестящей, звездной игры.

    Это он еще на заре своей карьеры снял молодого Пола Ньюмана и Патрицию Нил в картине «Хад». Он сделал Сесилию Тайсон звездой в фильме «Саундер», он поставил фильм «Норма Рэй», благодаря которому Салли Филд начали воспринимать как глубокую и достойную актрису.

    У Ритта была теория об актерах и блестящей игре. Он называл ее золотой жилой.

    Седой ворчливый старик с лицом шарпея, Ритт делился со мной своими взглядами на жизнь сначала в гостиничном номере в Чикаго, а потом на цокольном этаже церкви. Во время наших разговоров меня не покидало ощущение, что мне передают творческий Розеттский камень,* посвящают в ученики мистической школы искусств. Наверное, ему бы такие громкие слова показались чушью, но он действительно дал мне расшифровку к коду и ключ к последующим десяти годам работы. Это была суть его мастерства, секрет его режиссуры.

    «У каждого актера есть некая территория, некое амплуа, для которых он был рожден. Я называю это амплуа «золотой жилой». Если подобрать актера на роль в соответствии с его жилой – он обязательно сыграет блестяще. Конечно, он способен и на другие роли. Тогда он применит технику и навыки, чтобы сыграть достойно и правдоподобно, но ни за что не сумеет сделать это так, как при работе в своей золотой жиле «.

    * Розеттский камень – камень, найденный в XVIII веке при завоевании Наполеоном Египта у г. Розетта и давший ученым ключ к переводу древнеегипетских иероглифов на языки Европы.

    Я вспомнила Роберта де Ниро и его блестящую игру в фильмах, связанных с мужской дружбой, преданностью и предательством. Но как бы ни был велик его талант, разве его появление в роли любовника когда-либо вызывало такой же резонанс?

    Я подумала о Кевине Кляйне и его драматических ролях. Разве они не меркли по сравнению с его необыкновенным комическим даром? Разве не комедия была его золотой жилой?

    Мэрил Стрип также обожает комедии и играет в них при любой возможности, но драма в ее блестящем исполнении производит гораздо более глубокое впечатление. Ее «синие воротнички» никогда не вызывают такого же сопереживания, как героини «голубой крови». Мы любим ее немного отчужденной, в опасности, мечтающей о мужчине, а не о справедливости.

    «Синим воротничкам» Джоди Фостер мы особенно верим, когда они борются за свои права. Или ищут убийцу. А вот поиски суженого в ее исполнении гораздо менее правдоподобны.

    Я не говорю, что эти актеры не должны играть как хотят и где хотят. Я лишь подчеркиваю, что Ритт был прав, когда говорил о золотой жиле.

    Как сценарист и режиссер, я в течение многих лет после нашего разговора возвращалась мыслями к нему и его теории. Стоило ему поделиться со мной своими наблюдениями и выводами, как я стала находить им подтверждение повсюду, не только среди актеров. Я все чаще и чаще замечала, что некоторые мотивы в жизни и работе подходят определенным людям гораздо больше других.

    Мой брат Кристофер – композитор, мастерски играющий на фортепиано. Но когда он садится за старый орган Хаммонда. Церковный гимн «Amazing Grace» в его обработке это поистине высочайшее духовное переживание – и его золотая жила.

    Среди моих друзей-фотографов Митчелл Канофф – волшебник беспристрастных черно-белых уличных портретов. Алома отличается студийными портретами, неподвластными времени. Писатель-фотограф Джон Николс поражает своими цветными пейзажами. У каждого своя золотая жила.

    Меня часто спрашивают: «Что я должен отображать в своем творчестве?» Проще всего ответить так: «Отображайте то, что вам интересно, о чем вы думаете».

    Хотя многие об этом и не подозревают, у большинства есть некие маршруты, по которым день за днем движутся их мысли. Спросите себя: «Над чем я размышляю? О чем думаю, когда больше ни о чем не думаю?» – и наверняка узнаете о себе кое-что новое.

    Некоторые думают о сексе. Некоторые о деньгах. Кто-то не может избавиться от мыслей об убийстве, о котором прочел в газете, но все равно продолжает читать криминальную хронику. Кому-то интересны НЛО, духовные опыты, экстрасенсы, какой из себя Бог, есть ли он, есть ли жизнь после смерти, всегда ли истина относительна, что будет с рынком ценных бумаг. Некоторые думают о домохозяйках, подростковой беременности, классовом неравенстве, свободе слова или жизни богатых и знаменитых.

    Вы можете возразить, что каждый размышляет на все эти темы, и будете правы. Но все-таки некоторые из этих них вам гораздо более интересны. (Ну, или можно сказать, что они сильнее «привлекают ваше внимание», – если сложно признаться, что истории о леденящих кровь убийствах или о сексуальных скандалах звезд вам интересны.) Осознав, о чем мы размышляем, над чем вновь и вновь ломаем голову, вы также поймете, о чем вам надо писать (рисовать, танцевать, снимать кино, клеить коллажи или вязать).

    Очень важно творить на темы, действительно интересные вам, а не те, что должны быть интересны. Слишком часто мы пишем такой сценарий, который должны , и когда он окончен, именно так он и выглядит – похвальная попытка, с благими намерениями, но неискренняя. То же самое касается картин, ужинов, стихов, писем и даже занавесок.

    Послушайте, что написали Мишель Кассу и Стюарт Кубле в книге «Жизнь, живопись и страсть»:

    Творить – значит двигаться в неизвестность, в таинственный внутренний мир, предчувствовать, воскрешать погребенные впечатления, жить свободно и не беспокоиться о результате. Но ум привык думать, что ему нужна хорошая картина, красивое дерево, живописный пейзаж. Нет! Может, вам хочется чудовищ. Может, вам нужны хаос и беспорядок. Может, вам будет очень приятно нарисовать уродливую картину, и она раскроет ваше сердце шире любого шедевра.

    Все мы видели фильмы и телесериалы, которые были сняты так, как будто кто-то под видом занятий живописью упражнялся в японских кроссвордах. Мы не раз наблюдали за хорошей игрой хороших актеров. в которое как будто чего-то недоставало. Что же здесь не так? На бумаге все выглядело замечательно. Формула нас вполне устраивала.

    Но искусство не терпит формул.

    Взгляните еще раз на теорию Мартина Ритта. Помните? Он называл это золотой жилой. Мы попытаемся отыскать ее в каждом из нас, но сначала давайте посмотрим на самый распространенный вид искусства – кинематограф.

    Вернемся к Роберту де Ниро. Он великолепно играет роли одиночек или верных друзей. Мы с восхищением вспоминаем такие фильмы, как «Таксист», «Крестный отец-2», «Охотник на оленей», «Славные парни» и многие другие, в которых он играл крепких парней. А вот истории об отношениях с женщинами у него получались не так блестяще. Просто романтическая любовь – не его конек, а вот настоящая мужская дружба – его.

    Раз уж мы заговорили о Мэрил Стрип, давайте взглянем на ее разнообразную карьеру и обратим внимание, насколько больше она нравится нам, когда играет ослепительных женщин из высшего общества с иностранным акцентом и великодушным, страждущим сердцем. Ей самой нравятся комедии, но такие ее роли не завоевали признания публики. Какими бы прекрасными ни были ее простые рабочие и матери («Силквуд» и «Дикая река»), Исак Динезен в фильме «Прощай, Африка» и Софи в «Выборе Софи» были просто неподражаемы.

    «Выбор Софи» напоминает еще об одном блестящем актере – Кевине Кляйне. Поистине талантливый комик, он много лет потратил на романтические роли очень искренних и даже слегка слащавых хороших ребят. Помните его в роли мужа Сисси Спейсек в фильме «Фиалки – синие»? Возможно, и нет. Несмотря на его безупречную технику, камера никогда не любила его в амплуа простых ребят. Кляйн может быть кем угодно – включая необыкновенно одаренного актера, – но добродушный простак не его золотая жила.

    Как подтвердила роль Отто в картине «Рыбка по имени Ванда», едкий юмор – вот его сильная сторона. Он остроумен, находчив и великолепен – особенно в таком нелегком искусстве, как комедия положений. Когда он, наконец, добрался до своей золотой жилы, его карьера пошла в гору и набрала высоту, которой он достоин.

    «Умирать просто. Играть в комедии гораздо сложнее», – гласит старая актерская шутка, а Кляйн в своем амплуа способен творить чудеса, даже когда исходный материал оставляет желать лучшего. Это благодаря его искрометному таланту комика и золотому сердцу Мэг Райан мы вспоминаем с умилением даже такой незамысловатый фильм, как «Французский поцелуй».

    Будь вы писателем, художником, скульптором, фотографом – у вас тоже есть своя золотая жила. Чаще всего нам нравится создавать произведения искусства, которые потом будут интересны и нам самим – на те же темы, на которые мы обычно размышляем, будь то новости, фильм, статья в журнале или беседа. Если вы часто о чем-то думаете, очень вероятно, что это и есть ваша золотая жила.

    «А как узнать, о чем я думаю?» – спросите вы. Иногда мы так заняты мыслями о чем-то интересном, что даже не отдаем себе отчета, о чем эти мысли. Поэтому я хочу предложить вам несколько техник, которые помогут выследить и обнаружить свою золотую жилу.

    Техника первая: любимые фильмы . Назовите пять любимых фильмов. Не важно, каких – хороших, плохих, детских, взрослых, старых, классических или современных. Просто выберите пять любых кинокартин.

    Вот, например, мой список:

    «Призрак и миссис Мюир». Старый британский фильм о несчастной любви. Влюбленные друг другу совсем не пара. Она – жива и здорова. Он – призрак.

    «Я знаю, куда иду». Еще один классический британский фильм режиссера Майкла Пауэлла. Еще одна история обреченной любви. На этот раз она – горожанка, а он – деревенский житель.

    «Праздник». Еще одна история любви совершенно разных персонажей. Она дочь миллионера, а он хоть и обеспечен, но не считает деньги смыслом жизни и к тому же собирается жениться «не на той» сестре.

    «Всегда». Фильм Стивена Спилберга, который считается неудачным, о – вы угадали – обреченной любви. На этот раз любовь преодолевает смерть.

  • «Веселое привидение». В этом фильме влюбленные тоже продолжают любить друг друга и после смерти.
  • Это мой список, ваш может быть совсем иным. Смысл в том, чтобы записать названия пяти хороших фильмов, которые придут вам в голову, и внимательно посмотреть на этот список. Есть ли у них какой-либо общий знаменатель?

    Так или иначе, каждый из моих фильмов отображает иную эпоху – очевидно, мне нравятся фильмы о прошлом, о других странах, которые позволяют посмотреть на все со стороны. Многие из них основаны на вере, что сверхъестественные силы вмешиваются в человеческую жизнь. Судьба и смерть тоже играют важную роль в каждом из них.

    Но это еще не все. Во всех моих фильмах есть какая-то тайна – теологическая, технологическая или психологическая. Все затрагивают вопросы жизни и смерти. (Еще один мой любимый классический фильм также снят Майклом Пауэллом – «Вопрос жизни и смерти». В нем есть и обреченная любовь, и потусторонние силы, и, как и сказано в названии, жизнь и смерть.) Другой общий мотив всех моих фильмов – сомнения в устоявшихся убеждениях. А еще я с легкостью. могу составить список совершенно других, но тоже любимых мною фильмов:

  • «Топпер».
  • «Парень по имени Джо». (Послужил источником вдохновения для фильма «Всегда».)
  • «Всплеск».
  • «Положение в стране». (И любые другие фильмы с Одри Хепберн и Спенсером Трэйси о влюбленных, которые, хоть и не пара друг другу, все равно счастливы вместе.)
  • «Тощий человек».
  • Исключает ли этот список предыдущий? Вовсе нет. Он только подтверждает и подчеркивает его. Снова во все этих фильмах есть мотивы обреченной любви, влюбленных из разной среды, потустороннего вмешательства – и, конечно, смерти. Секс и смерть переплетены, как и вопросы о судьбе и жизни после смерти. Даже «Всплеск» не так уж сильно выделяется из списка, как может показаться. Там тоже есть обреченная любовь.

    Что я могу из этого почерпнуть? Я узнаю, что мне интересны любовь и смерть, а также их роковое сочетание. Оглядываясь на собственные произведения, среди которых четыре пьесы и двенадцать киносценариев, я и там нахожу все эти мотивы.

    Моя первая пьеса «Публичные жизни» – трагикомедия о загробной жизни. В первом акте герой умирает. Во втором сидит на собственной могиле, закуривает сигарету, и пьеса продолжается. Мой первый фильм «Воля Божия», который я сняла по собственному сценарию, начинается со смерти главных героев и рассказывает об их карьере театральных приз раков.

    Список продолжается. Есть еще фильм «Мерцание», который мой голливудский агент назвал ««Всплеском», спустившимся на землю». Еще есть «Невезучие» – комедия о несчастных влюбленных, которые жизнь за жизнью безуспешно пытаются разгадать одну и ту же тайну. В фильме «В миле отсюда» умершая любимая жена вдруг оказывается живой и здоровой с другим мужчиной и в другой стране.

    Раз за разом под разными соусами я с радостью писала о том же, о чем сама люблю читать и смотреть фильмы. И не только я. В течение десяти лет я преподавала кинодраматургию. И всегда замечала, что лучшие сценарии получаются на самые интересных для автора темы.

    Позвольте мне предложить еще один список – на этот раз Марка – чтобы поупражняться:

  • «Рокки».
  • «Офицер и джентльмен».
  • «Жизнь прекрасна!»
  • «Икиру» («Жить». Этот фильм часто называют ««Жизнь прекрасна!» Куросавы»).
  • «Гроздья гнева».
  • Что в них общего? Несправедливость, богатые и бедные. Обыватель, который должен подняться над своим прошлым и социальным статусом, чтобы спасти положение. Присмотритесь поближе, там есть и другие мотивы: герои находят истинную любовь, только когда верны себе. В общем, идея понятна. Конечно, не в каждом фильме вы найдете все эти темы сразу, но между ними будет некое сходство – скорее всего, это и есть проблески вашей золотой жилы.

    «Все фильмы в моем списке рассказывают обо мне», – утверждает Марк. В какой-то мере это касается каждого из нас. Вы еще помните, из каких частей состоит слово «самобытный»?

    «Я вкладываю в картины все, что мне нравится», – сказал Пикассо. Если вы читаете каждую статью о насилии над детьми – это ваша тема. Если не пропускаете ни одной истории об отмывании денег, то вполне можете сделать это своим сюжетом. Если смотрите на лилии, и вам хочется рисовать, рисуйте лилии!

    Далее мы выполним еще одно упражнение, чтобы облегчить вам поиски своей золотой жилы. Возможно, вам пригодится помощь проницательного друга. Иногда «наши темы» так близки нам, что мы их просто не замечаем.

    З А Д А Н И Я

    Тест на золотую жилу.

    Перечислите пять любимых фильмов. (Не важно, каких – старых или современных, главное, чтобы они нравились вам. И не нужно относиться к этому слишком серьезно. Просто быстро записывайте, что приходит в голову.)

    Назовите любимую детскую книгу. (И лучше, чтобы эта книга была из вашего детства, а не та, что вы читаете своим детям.)

    Назовите трех любимых персонажей.

    Назовите три роли, которые хотели бы сыграть.

    Назовите три темы, на которые часто размышляете.

    Назовите три темы, которые интересуют вас в литературе.

    О чем ваша детская книга?

    О чем ваши фильмы?

    Есть ли что-нибудь общее между вашими фильмами и книгами?

  • Связаны ли ваши персонажи, роли, круг чтения и мысли с фильмами и детской книгой?
  • Иногда справиться с этим заданием самому бывает нелегко. Вы можете попросить нескольких друзей из творческого кружка попробовать отыскать общие темы вашем списке. (Можете даже собраться вместе и устроить посиделки с обсуждением этой главы.) К тому времени, как вы закончите работать с этой книгой, тест станет гораздо понятнее и обретет смысл. Представьте себе, что играете в «мафию» с самим собой.

    Также можете просмотреть свой тест на предмет так называемого «кармического вопроса». Это вопрос, задача или загадка, которую вы и ваши персонажи пытаетесь «разрешить».

    Например, один мой студент упомянул такие фильмы, как «Крестный отец», «Крестный отец-2», «Апокалипсис сегодня», «Повелитель мух» и «Заводной апельсин». Его кармическим вопросом была уместность использования силы. Его интересовали проблемы власти, жестокости, подавления, превосходства и слабости.

    Читательский марафон. Эта техника понравится большинству творческих людей. Прежде чем начать, назовите пять интересных вам тем для чтения. (Включая и те, о которых читаете тайком.)

    А теперь отправляйтесь в ближайший газетный киоск за желтой прессой – купите хотя бы три газеты, к которым обычно вам даже притронуться противно. Я предлагаю «Энквайрер», «Стар» и «Глоуб».* (Обычно подобные издания публикуют «шокирующие» материалы и «сенсации»: «Мать выходит замуж за сына – дважды!») Если не можете по-другому, купите еще и что-нибудь более серьезное – «Нью-Йорк таймс», «Ньюсвик», «Тайм» и «Пипл». Принесите все это домой, закройтесь в спальне с ножницами и красной ручкой и приступайте: отмечайте, вырезайте и сохраняйте статьи, которые покажутся вам хотя бы отдаленно интересными. После недели такого чтения у вас должна набраться неплохая коллекция.

    * Отечественные аналоги: «СПИД-Инфо», «Экспресс-газета», «Жизнь» и т.п.

    А теперь начните сортировать. Ищите общие знаменатели в своих статьях. Секс. Медицина. Деньги. Трагедии. Наука. Не забудьте и о психологическом сходстве: победа, которая казалась невозможной, предательство лучших друзей, упорство в достижении цели и т.д. Короче говоря, разделяйте, где это возможно, по темам и лейтмотивам.

    Если подойти к делу как следует, вы сумеете лучше узнать, что вас действительно увлекает – именно вас. И никогда не нужно беспокоиться, будет ли это интересно другим. Если это интересно вам, то будет и другим. Некоторым из вас этот процесс покажется глупостью – мол, уж слишком это все случайно, чтобы о чем-то свидетельствовать. Если не хотите, можете не верить, но все равно попробуйте. А потом еще разок.

    Коллаж-ералаш. Как можно быстрее насобирайте от двадцати до тридцати фотографий или рисунков из стопки журналов. Приклейте их на кусок картона в любом порядке. Скорее всего, смысл многих картинок будет вам непонятен – но ясности тут и не требуется. Их нужно выбирать свободно, спонтанно, не задумываясь. И не надо копаться в себе, определяя, почему вам нравится та или иная фотография. Она может быть любой, «мрачной» или «светлой». Просто вырезайте и наклеивайте. Только не мудрите – и не читайте дальше, пока не выполните это задание.

    Сопоставление. (Напоминаю: не читайте это задание, пока не выполнили предыдущее – а то испортите себе игру!)

    Если ваш коллаж-ералаш закончен, сопоставьте его с тестом на золотую жилу. Поищите сходство. (Марк Брайан первым заметил этот феномен и рассказал о нем мне. И был прав!)

    Посмотрите, нет ли там картинок из вашей любимой детской книги? Может быть, ветхий домик в запущенном саду – и есть та самая вилла «Курица», где жила Пеппи Длинный Чулок? А черный цилиндр – не что иное, как шляпа Волшебника, которая сотворила столько чудес в Мумми-доле? А как насчет фильмов? Если в коллаже есть львы и пальмы, может быть, в вашем списке – «Прощай, Африка!»?

    Взгляните на фотографии детей в самом центре – наверняка вы часто читаете об образовании или воспитании.

    И снова попросите о помощи проницательного друга. Часто другой человек сумеет найти образы и темы, которые мы не замечаем. Например, друг может сказать: «Все твои фильмы были о социальной справедливости. Посмотри, а здесь у тебя столько фотографий детей из бедных стран. » Или: «Наверное, мы где-то упустили тему. В коллаже много романтики. Давай посмотрим, есть ли она в фильмах». Таким образом, у нас появляется возможность не только узреть очевидное, но и поразмыслить, почему мы не согласны с тем, что увидели другие. Может быть, мы более отзывчивы или практичны, чем думали. Сокровища, которые таятся в вашей золотой жиле, могу отличаться от тех, что вы ожидали.

    Опишите свои находки. Заведите таймер на час. Включите музыку, которая вас вдохновляет. (Мне нравится «Green Dream» Тима Уитера.) Вооружитесь ручкой и запишите все, что узнали о себе, работая с золотой жилой. Представьте себе, что это сводки с полей. Можете даже писать о себе в третьем лице:

    У Роберта с детства наблюдался интерес к благополучию общества в целом. Это подтверждает его выбор фильмов Фрэнка Капры и Сидни Люмета – оба режиссера снимают кино о социальной несправедливости. Читать Роберт также предпочитает о социальных вопросах и происходящих в мире событиях, которые касаются неимущих. В его коллаже прослеживаются такие же темы – на многих его вырезках изображены страны третьего мира, дети, которым помогает ЮНИСЕФ, и лагеря беженцев.

    Не забывайте, что писать нужно как минимум час, а то и дольше. Подробно расскажите, что вас удивило, что встревожило, а что заинтриговало. Напишите также, если осознали, что должны сменить направление деятельности. И хорошо поразмыслите над тем, куда желаете двигаться дальше.

    ПРИВАЛ

    «Прислуживаясь к собственной истории, вы удивитесь, какая у вас интересная жизнь», – утверждает писатель и преподаватель Мэнди Афтель. Я надеюсь, что занятия в Царстве Слова вас в этом убедили. Покидая это Царство, остановитесь на минуту и вспомните все, что сделали.

    История жизни помогла вам пересмотреть события прошлого и придать им такую форму, которую вы сами можете понять и принять. Работа с чашами (название происходит от пробирной чашки , которую используют для определения пробы драгоценных металлов) дала возможность подробнее вспомнить об отдельных важных эпизодах. Сказки показали очистительную силу воображения, примененную к реальным событиям из прошлого. Тайные личности и киногерои помогли конкретизировать различных внутренних персонажей – и существующих, и желаемых. Благодаря тесту на золотую жилу вы получили представление об интересных вам темах, которые встречаются в вашей жизни и заслуживают вашего внимания.

    Вы отлично потрудились. Есть повод порадоваться – вы прошли немалую часть пути и набрались духовных сил для дальнейших приключений. Упражнения в Царстве Взгляда основаны на уже проделанной вами работе. Оцените по достоинству свой духовный фундамент.

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь ОГЛАВЛЕHИЕ Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь >>> Библиотека Фонда содействия развитию психической культуры (Киев)

    Про-Живи

    Про-Живи запись закреплена

    Дорогие друзья!
    Меня зовут Вероника Хлебова, и я создатель этой группы.

    Сначала она создавалась как страница для моих текстов, но, по моим ощущениям, этого было мало. И тогда стали появляться тексты моих коллег и других людей, проходящих терапию.
    Показать полностью…

    Главный девиз этой группы — это опыт.
    Новый опыт: как можно жить, не подавляя своих чувств и желаний.
    Как можно жить, не пряча себя и свои таланты.
    Как общаться не в слиянии, когда Другой воспринимается как часть себя, а в отдельности, когда Другой — это отдельный человек со своими чувствами и желаниями.

    Сейчас свои тексты я публикую на своей странице. И еще написанные тексты складываются в книги.

    Первая книга «Быть жертвой больше не выгодно» вышла полгода назад и уже продана в количестве 3000 экземпляров. При том, что распространяется, в основном, через один сайт.

    Сейчас выходит моя новая книга «От невежества к многообразию» и будет в продаже с 15 ноября.

    Вот оглавление этой книги:
    Родителям

    1 Родителям
    2 Честность с детьми
    3 Ребенок и секс
    4 Отношения вместо манипулирования
    5 Выбор между «плохой» и «живой» матерью
    6 Какими могут быть последствия ошибок?
    7 Легче быть самостоятельным, чем опекаемым
    8 Заварка чая как осознанный выбор
    9 Порой ребёнка нелегко выдержать.
    10 Диалоги отдельных людей
    11 Прощание с «идеальной» матерью
    12 Дети и вещи
    13 Есть ли у ребенка право на свою собственность?
    14 Взрослый родитель – тот, кто осознает себя и свои мотивы
    15 Отделение подростка

    Все еще – Жертва

    1 Привычка к насилию над собой
    2 Завершение кризиса трехлетнего возраста после …тридцати лет.
    3 «Что мне делать?» или «Доктор, избавьте меня от проживания чувств»
    4 Недоверие
    5 Долгое время меня мучило одно состояние
    6 Как не уйти в изоляцию
    7 Сопротивление насилию
    8 Жизненная энергия: расход не может быть больше дохода
    9 Может ли “хорошая девочка” быть личностью?
    10 Отделение или сопротивление?
    11 От невежества к многообразию

    Из слияния — к отдельности и границам

    1 «Детские» нужды
    2 Как выйти из слияния?
    3 Если нет пространства для отдельности, нет пространства для любви
    4 Отделение и боль
    5 Когда удается отсоединиться от чувств Другого, происходит Встреча
    6 Как предъявлять свои чувства
    7 Польза разочарования
    8 Границы
    9 Мы – не одно целое. Мы разные люди, которым важно быть вместе
    10 Для чего нужны прояснения
    11 Как обозначить границы
    12 Как выдержать границы и обрести близость
    13 Отвечать за себя — это приятно
    14 Тезисы
    15 Бывшие

    Феномены отношений: терапевтический опыт

    1 Феномены
    2 Феномены контакта
    3 Опоздание на терапию как феномен
    4 Перенос: великий и ужасный
    5 Я злюсь: Выбор между разрывом и встречей
    6 История одного прорыва
    7 «Ты злая» — или «Ты злишься?»
    8 Пограничная и невротическая реакция: в чем разница?
    9 Живые отношения
    10 Каждый эмоциональный процесс должен быть завершен

    Качество контакта с другим человеком не может быть выше качества контакта с самим собой

    1 Уязвимость
    2 Кризис в отношениях
    3 Чем отличается отражение, интерпретация и ярлык
    4 Проекция
    5 Отношения созависимые и отношения равные
    6 Сложности и вызовы эмоционального контакта
    7 Личное восприятие отношений меняется
    8 Ожидания от Другого
    9 Еще немного о контактных способах взаимодействия
    10 Качество отношений с другим человеком
    11 Как научиться видеть человека настоящим?
    12 Полноценный контакт
    13 Он не изменится по моей воле

    Мужество любить себя

    1 Признать травму
    2 Всему своё время
    3 Я сделала все, что смогла
    4 Проекции и тестирование реальности
    5 Опыт
    6 Почему забота о себе так ресурсна
    7 Принятие
    8 Признанная неидеальность освобождает
    9 Благодарность
    10 Когда можно завершать терапию?
    11 Образы женственности

    Что я видела и как я это прожила

    1 Нападение
    2 Эпизод
    3 Как я пережила флешмоб о насилии «Я не могу молчать»
    4 Я была потрясена, узнав об еще одном факте жестокого обращения с женщинами, принятого у невежд за норму…
    5 Пронзительная красота
    6 В Ирландии
    7 Испания: День матери и дельфины
    8 Рай
    9 Творцы
    10 Мужество любить себя
    11 Как ты это проживаешь?
    12 Я люблю

    Книгу можно заказать на сайте Никбук: http://nikbook.ru/product/2501.aspx
    Москвичей и санкт-петербуржцев приглашаю на свою презентацию 13 ноября в Москве (специально напечатана маленькая партия для презентации) и 20 ноября в Санкт-Петербурге.
    Будут не только книги, автографы, фото и рассказы обо мне, но и исследование вашего творческого потенциала — как это делают на терапевтических группах.

    По презентации в Москве связывайтесь с организатором Дуней Валовой: https://vk.com/dunezz
    В Питере — с организатором Татьяной Васильевой: https://vk.com/im?sel=116012356

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    • Все записи
    • Записи сообщества
    • Поиск

    Про-Живи запись закреплена

    Что такое границы в отношениях и как их отстаивать.

    Признать, что даже между близкими людьми есть границы.

    В чем основное отличие человека со здоровыми границами от человека, который эти границы не ощущает? Первый видит и признает, что любимый — отдельный человек, у которого есть все то же самое (чувства, ценности, картина мира, опыт), но другое, свое.
    Показать полностью… Он сам отвечает за свои реакции и поступки. При этом он вправе думать то, что он думает, чувствовать то, что он чувствует, хотеть то, что он хочет, и говорить то, что он говорит.

    Каждый имеет право на свои интересы, потребности, жизненные цели, и задача обоих как пары эти интересы, потребности и цели уважительно совмещать, а не пытаться подтянуть к своим. Человек с размытыми границами воспринимает другого как продолжение себя, поскольку не ощущает, где заканчивается он сам, а где начинается другой человек, где его мысли, чувства, потребности, картина мира, а где чужие. Он все считает своим, ему до всего есть дело.

    С одной стороны, он очень внушаем, ему трудно сказать твердое «нет», он часто делает то, что не хочет.

    С другой — считает своим долгом указывать другим, как они неправы, как им нужно поступать, и пытается их «исправить» через давление и манипуляции. Поэтому его позиция в отношениях такая:

    — если ты не угадываешь мои мысли и желания,
    — если у тебя другое мнение,
    — если ты хочешь чего-то другого,
    — если тебе нравится не то, что нравится мне,
    — если ты не жертвуешь своими интересами ради меня,
    — если не одобряешь что-то из того, что я делаю,
    — если отказываешься от того, что я предлагаю, ты плохой/ая и должен/должна быстро измениться! Думай иначе, чувствуй другое, делай так, как я говорю, и всегда-всегда-всегда со мной соглашайся.

    Даже сама тема личных границ в паре вызывает у такого человека возмущение: как это так? какие могут быть границы между близкими людьми? какая же это любовь? В то время как у здоровой личности всегда есть четкие границы, очерчивающие ее неприкосновенное психологическое пространство. И это пространство не мешает ей строить теплые, глубокие, доверительные отношения.

    С уважением относиться к пространству другого.

    Что еще происходит в отношениях между людьми с плохими границами? Там всегда есть неуважение, ущемление чьих-то интересов, обвинение окружающих в своих неудачах, срывах или плохом настроении, взваливание на себя ответственности за благополучие другого взрослого человека, стремление что-то доказать, объяснить, научить и переделать.

    Там всегда идет «заступ» на чужую территорию: один заступает, а другой, боясь отказать, обидеть или получить негатив в свой адрес, прогибается и позволяет это делать. «Чужая территория» — это все, что принадлежит другому человеку, только ему и никому больше. Это его тело, его личные вещи, его физическое пространство (банально — полочка в шкафу или в ванной), его время, его ресурсы, его круг общения, его мировоззрение и его способ жить.

    Человек с плохими границами не видит «ничего такого» в том, чтобы взять без спросу вашу вещь, решить за вас и без вас, что вы делаете в ближайшие выходные, высмеять вашу точку зрения, обесценить то, что вы сделали, раскритиковать вашу манеру одеваться, проигнорировать или продавить ваше «нет» («тебе что, сложно? ничего — потерпишь!»).

    Он не видит «ничего такого» в том, чтобы сказать:
    — тебе это не нужно,
    — ты все делаешь неправильно,
    — с тобой явно что-то не так,
    — тебе надо похудеть,
    — твои друзья — идиоты, выбирай: или они, или я,
    — это твоя зарплата или подачка от шефа?

    Ничего подобного люди со здоровыми границами себе не позволяют. Они не берут без разрешения чужие вещи, согласовывают между собой планы, не дают непрошеных советов, не обвиняют близких в том, что они «испортили им жизнь», не указывают на «неправильность» их чувств и реакций, не ограничивают социальные контакты, не донимают вопросами «где ты сейчас и с кем?», не критикуют — опять же без запроса — чужую внешность, не осуждают вкусы и взгляды, четко и предельно внятно обозначают свое «хочу» и «не хочу», «так со мной можно, а так нельзя».

    Слышат чужое «нет», не видят ничего страшного в том, чтобы иметь свои интересы и посвящать им время. А когда их мнения расходятся, вместо «ты не прав», они говорят «я не согласен».
    Почему? Потому что они уважают и себя, и других. И любимого человека воспринимают как равного себе и достойного любви таким, какой он есть. А не как того, кого надо «перевоспитать» и переделать «под себя».

    Отказывать в просьбах, которые не можешь выполнить.

    Иногда нам не хочется откликаться на просьбы близких, но это не значит, что мы не идем навстречу их пожеланиям. Конечно, идем. Но по-разному.
    Сравните: «Мне немного лень, но я сделаю то, о чем просит меня любимый человек, потому что выполнить его просьбу — это мой выбор, и за этот мой выбор поклоны в пол мне не нужны, я мог/ла отказаться». И: «Мне неохота, но я не могу отказать, я же тогда буду плохим/ой, я сделаю то, о чем он/она просит, а затем выставлю ему/ей счет — обязательно не раз упомяну, как мне все это было сложно. И не дай бог ему/ей потом не сделать то, о чем прошу я. Припомню все».

    Люди с хорошими границами откликаются на просьбы, когда могут их выполнить, ничего не ожидая и не требуя взамен. И вежливо отказывают (даже близким), когда выполнить их не готовы или не могут. Люди с прерывистыми границами, скрепя сердце, соглашаются, делают кое-как, но с героическим лицом, а потом обвиняют: «Я для тебя все, а ты ничего, ты мне должен!»

    Не бояться дистанции.

    «Заступ» на вашу территорию не всегда может вами сразу осознаваться, но ощущается как сильный эмоциональный дискомфорт, который сопровождается чувством смятения, растерянности, раздражения или злости.

    Поэтому для начала — и это самое сложное — нужно осознать, что да, это то самое нарушение границ. Реагировать на него следует каждый раз, когда оно случается, всячески показывая (словами, физическим дистанцированием), что происходит нечто для вас неприемлемое.
    Увеличением дистанции в какие-то моменты может быть спокойный выход из разговора, прерывание общения, а в какие-то твердое и емкое (без нотаций и вступления в изматывающие, бесплодные споры) «мне не нравится, со мной так нельзя, не делай этого больше».

    Для этого вы должны не сомневаться в своих ощущениях, в своем праве иметь свое личное психологическое и физическое пространство и ограждать его от посягательств других людей, пусть даже любимых и близких.

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Про-Живи запись закреплена

    Обесценивание со стороны другого человека становится очень болезненным и унижающим для человека только тогда, когда он внутренне с ним соглашается. То есть если говорит кто-то «ты ничего не стоишь, ты ничего не сделал, у тебя ничего не получилось» — это остается всего лишь его личным мнением, которое может быть неприятным и мы можем злиться на человека (зачем-то ему оказалось нужным сообщить нам о том, что он нас ни во что не ставит).
    Показать полностью… Но это пока всего лишь ПОПЫТКА обесценивания. Своего рода атака на внешние укрепления, которая может быть отбита через осознание того, что через «только последний неудачник не может делать вот это и вот это» человек транслирует исключительно собственный — и глубоко враждебный — способ обходиться с собой и с другими людьми, и что нет нужды присоединяться к нему в этом.

    Однако если в глубине души мы эту точку зрения разделяем, то врата укреплений будут открыты, и яд проникнет внутрь. И вот именно тогда попытка превращается в настоящее обесценивание — когда мы сказали «да» вот этому «последнему неудачнику» или «одобрять можно только идеальный результат, если его нет — то всё на свалку».

    Иными словами, никто не может нас обесценить — другой может только пытаться это сделать. Всё это проделываем с собой мы сами — или потому что согласны, или потому что делаем другого экспертом по всем вопросам жизни.То, что было для нас реально ценным, остается таким и после того, как кто-то сказал «это фигня» — ведь ценность чего-то произрастает из нашего опыта, наших открытий, нашей боли — из нашего жизненного пути. Если это не так, то вопрос тогда ставится не «ах, он/она меня обесценивают, и мне очень больно от этого» (хотя злость на это никто не отменяет), а «как быть с тем, что я обращаюсь с собой точно так же, как эти люди обращаются со мной».

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Про-Живи запись закреплена

    Люди, не ощущающие свои и чужие границы, часто не понимают, что «держать (защищать) границы» — это просто «держать (защищать) границы». Это не значит оскорблять кого-то, унижать, ставить ниже себя. Это просто не давать другому топать по твоему личному неприкосновенному пространству. И делать это (держать границы) можно спокойно, вежливо, твёрдо.
    Показать полностью…

    Конечно, такие люди не все одинаково «безграничны». Есть те, кто вообще не может признать, что заступили туда, куда не надо было. Где не их пространство. Они этого просто не чувствуют. Поэтому, когда они сталкиваются с внятным отпором, даже неоскорбительным, он им непонятен и неприятен (и, возможно, воспринимается как наезд: с их точки зрения они ничего «такого» не сделали, а им тут прилетело, фигасе!). И они используют один и тот же приём — пытаются вас «погасить» (пристыдить, обвинить, сказать, что вы неправильно все поняли):
    ⁃ какая-то реакция у тебя болезненная,
    ⁃ чего ты бесишься/ерепенишься/истеришь на ровном месте?
    ⁃ какой/ая-то ты странный/ая.

    Когда вам говорят, что вы какой-то «не такой», от этого очень сложно экологично защищаться (ключевое слово — экологично).
    Ну, вы же не будете отвечать — сам дурак («Хоботов, это мелко»).
    Пускаться в объяснения = получается, оправдываться, а перед кем?
    Если вы владеете иронией и находите в таких случаях что сказать, это прекрасно. Если нет, можно просто чётко повторить, что вы остаётесь при своём, просите уйти из вашего пространства и впредь туда не заходить и так не делать.

    Будьте готовы вновь услышать про свою «неправильность».
    Пусть вас утешит то, что таким «безграничным» людям никогда ничего не доказать. Их психологические защиты оберегают их от того, чтобы даже на долю секунды усомниться в своей правоте. Эти защиты очень мощные и появились не от хорошей жизни — там за плечами большой опыт ощущения уязвлённости, отсутствие понятия уважения и отношения к другому как к равному, оттого и желание всегда «быть правым», «залезть сверху» и «уесть» того, кто неудобен и якобы «выпендривается».

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Про-Живи запись закреплена

    Нет такого понятия «лень». Нет. То, в чем вы привычно обвиняете себя или другого, раскладывается на отсутствие воли и мотивации.

    Волевой акт, который про приложить усилия, — ресурс исчерпаемый, т е не беспредельный, но к счастью, возобновимый.

    Мотивация- это понимание Зачем мне то, что я делаю.
    Показать полностью…

    Так вот, у человека может быть понимание «зачем», но на нуле волевой ресурс, или воли и энергии пруд пруди, но совершенное отсутствие смысла.

    И тогда даже домкрат не поможет. Только наличие двух компонентов приведёт к желаемому, ибо оба два компонента взаимообусловлены.

    И если вам лень, я бы делала что-то в первую очередь с обретением смысла и ехала бы за этим на такси к психологу, а если смыслы ясны, просто бы спала и ела дней 5-7.

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Про-Живи запись закреплена

    Удивительнейшую вещь наблюдаю в последнее время.

    Вот кто-то делится своим видением и опытом на своей территории, занимая позицию взрослого, ответственного, зрелого человека:

    ⁃ я сам/а живу свою жизнь и несу ответственность за любой свой выбор
    Показать полностью…

    ⁃ я не задерживаюсь в местах, где мне плохо

    ⁃ я предпочитаю не «спасать» алкоголиков и тунеядцев, предоставляя им возможность спасти себя самим

    ⁃ я отказываюсь от разрушающих меня отношений и выбираю не спать с психопатами и мудаками (причём выбираю не спать именно с того момента, как эти их милые особенности выяснятся, а это бывает не сразу, не все умеют сразу видеть мудаков и психопатов, и это нормально)

    ⁃ из всего богатства жизненных условий я выбираю те, что подходят именно мне, признавая право за другими жить так, как они хотят и могут

    ⁃ я сам/а выбираю своё близкое окружение и увеличиваю дистанцию с теми, кто для меня небезопасен (в самом широком смысле этого слова)

    ⁃ если я допускаю ошибку, я делаю все от меня зависящее, чтобы её исправить, и не чувствую себя при этом плохим/ой и никчемным/ой

    ⁃ я с уважением отношусь к людям, и с не меньшим уважением я отношусь к себе, поэтому никому не позволяю об(ра)щаться с собой неприемлемым для меня образом

    ⁃ любой человек в принципе сам выбирает, как ему жить, и несёт за это ответственность перед самим собой, если он живет плохо и неудовлетворённо, только в его силах это изменить (обратившись, если надо, за поддержкой туда, где её окажут).

    И вот когда человек у себя на странице (а не придя к кому-то кого-то поучать) высказывает эту взрослую позицию авторства собственной жизни, ему знаете, что говорят?

    «У вас белое пальто! Вы обвиняете тех, кто не справляется с жизнью так же хорошо, как и вы, в том, что они лузеры!»
    То есть в зрелой авторской позиции мы видим обвинение.

    Ну, прекрасно, чо!
    Не смейте говорить и писать, что вы что-то можете, что вы опираетесь на себя и находите в себе силы отказываться от плохого, не затапливая себя в чувстве вины. Не смейте говорить, что вы удовлетворены своей жизнью именно потому, что через каждый свой выбор делаете её такой, какой хотите видеть.

    Вы нас этим травмируете!
    Пишите о том, что вам плохо, что ваша жизнь — сплошной трэш и преодоление, а мы к вам присоединимся в этом вашем плохо и поддержим.

    Иначе мы ощущаем себя какими-то «не такими» и «неправильными». А чувствовать так себя мы не хотим.

    Ваш мир психологической зрелости, где якобы можно самому выбирать, как жить — это страна розовых единорогов, не имеющая ничего общего с реальностью. Вы приплыли к нам из неё и выделываетесь тут.
    Поэтому у вас белое пальто, да!

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Быть уязвимым: уязвимость может изменить жизнь, семью и любовь

    Про-Живи запись закреплена

    Господи, это же в каких рамках я прожила большую часть жизни, испытывая стыд.

    Не замужем быть — стыдно. Выбрать мужа и прогадать, выбрав не того — стыдно. Разводиться — тоже стыдно, значит, не смогла стать хранительницей очага. Быть брошенной — стыдно, потому что бракованная. Лесбиянкой быть стыдно и опасно — косые взгляды, еще и отпиздить могут.
    Показать полностью… Менять партнеров тоже стыдно — потому что блядь. Экспериментировать — стыдно, потому что оторва. Одной оставаться тоже стыдно, потому что «значит что-то не то» со мной. Не стать матерью — стыдно. Стать матерью — значит выпасть из карьеры/учебы/впасть в зависимость — тоже стыдно. Все стыдно. Все. Ааааа!

    Это же чьей жизнью я жила все это время? Ну, нет, не все, конечно. Но много.
    А ведь отношения, это что?

    Это прекрасно, если вот все по классическому сценарию — влюбиться-жениться-стать родителем-обеспечивать семью-растить детей-параллельно с этим получить образование-оставаться красавицей и быть привлекательной-успешной-любящей-счастливой — вот она — обложка глянцевого журнала, с которой смотрят на меня проекции внушенных мне «правильных» образов семьи. Но когда я пошла учиться на семейного терапевта и вскрывались подробности семейной жизни других участников, чьи семьи как с обложки глянцевых журналов на первый взгляд, у меня зашевелились волосы на затылке, а внутри кричал горомко голос: неееееееет!! Я не хочу этого!! Я не смогу!! Мне так не надо! Неееет!

    Я хочу близости. Я хочу любви. Я хочу дружбы, поддержки, возможности оставаться уязвимой и не оставаться за это покусанной. Я хочу дышать и свободы — я не хочу тащить на себе груз того, что надо не мне, то, что вообще не про меня.

    Меня так много лет и так много людей стращали одиночеством и я стращалась. Я много лет жила через мужчин.

    Но вот оно — одиночество. Вот то, чем меня пугали столько людей! Столько! Вы себе не представляете! Вот будто одиночество — это когда уже ваще — полный аут, отчаяние, безысходность, отсутствие выбора и все, потому что что-то типа не так.

    И что?
    Вот я осталась одна. Больше, чем 3 года назад. Хорошо так осталась — не без драм, но очень полюбовно и зрело рассталась.
    И началась какая-то новая жизнь. Когда я одна.
    Первый год была идея, что раз уж я переезжаю из страны в страну, то не до отношений. А то вдруг опять почва из-под ног уйдет, депрессии, драмы, вот это все. Поэтому некогда и опасно расшатывать себя влюбленностями и приключениями.

    Второй год был какой-то переломный — очень хотелось отношений, а точнее, поддержки, разделенности, родственную душу всегда в зоне доступа. Но страха, гонящего в отношения, уже не было. Уже стало надо долго присматриваться и выбирать своих людей. Потому что я лучше узнала себя и то, чего я на самом деле хочу и чего я совсем не хочу.

    А на третий год совсем уж понесло — все то, чего я раньше не умела сама, без партнера, я всему этому научилась. И потребность в отношениях, ну, в таких, классических, ритуальных, ну отпала совсем.

    Потому что я уже ясно знала, что счастье никак не зависит от того — одна я или не одна. Уже совсем не нужно в кого-то вцепляться, к кому-то прижиматься, когда холодно. Уже стало интересно развивать то, что сама построила. И ведь хрен обесценишь уже как раньше: это все благодаря поддержке N. А тут M посоветовал. А тут.

    Когда получается присвоить себе без остатка успешный опыт, заработанные ресурсы, и безопасность уже есть, начинается охота за ресурсами дальше и больше, потому что уже азарт, потому что на кону уже не стоит желание чего-то доказать или обеспечить, уж начинается интересная игра.

    Это был новый для меня опыт какой-то тотальной самостоятельности, непознанный прежде. Про автономность. Про способность и развлечь себя, и взять на ручки, и найти тех, с кем поговорить, и защитить себя, и побыть в растерянности, и просить о помощи, когда я уязвима, и изучать новые языки не только в прямом, но и переносном смысле. То есть осваивать новые способы общаться с людьми, с которыми прежде ну вообще не представляла, как общаться.

    И иммунитет какой-то появился к этому общественному мнению. Одна — да. Что-то со мной не в порядке? Да, может быть. Окей, раз что-то не в порядке, то другой меня у меня нет. Буду жить «Ксениейневпорядке».
    Странная? Ну, ведь и правда, странная по общепринятым меркам.

    Лесбиянка мужеподобная — ну фиг знает, может и лесбиянка, но разве мои пацанисты манеры отменяют мою женственность?
    Привередливая — да, чистая правда.

    Короче, только приняв вот это вот все богатство своего внутреннего мира, я начала искать: а где мое? То, что вне вот этих вот общественных общепринятых рамок, где все стыдно, что ни делай?

    Пока я в поиске. И фик знает, сколько еще будет в нем. Но вот те вещи, которые я для себя однозначно нашла:

    Предавать себя, делая что-то из страха, а не из истинного желания — это болото. Болото, которое медленно засасывает и постепенно теряется ощущение себя, а значит и своих желаний, и своей радости и счастья. Много раз так делала из желания обезопасить себя. Потом отдавала дофига сил и бабла за личную терапию, что найти себя и отколупывать от грязи по миллиметру.

    Прочитала тут пост Наташи Кундрюковой про ответ на вопрос: а когда я хотела чего-то всем своим сердцем, всей душой?

    Хороший вопрос. В болоте ничего не хочется. В болоте нет границ, от которых можно оттолкнуться и определиться — я вот этого хочу! Вопреки, а не благодаря. А в болоте много барахтаний безопорных, от которых силы тратятся, а засасывает все глубже в эту кашу «правильных» суждений и объяснялок.

    Отношения — вещь не статичная. Даже отношения с собой. Они все время меняются. И никогда не знаешь, в какую сторону уведет следующий поворот. Я отказываюсь быть где-то, где я рушусь. Я очень чувствительная. Просто капец какая! Аномально. Это часто выручает меня в работе. Но это очень усложняет отношения. Оставаться в подлинных (а не формальных) отношениях я могу только с такими же чувствительными людьми.

    Отношения и семья — совершенно разные вещи. Отношения это когда я впечатляюсь и выражаю свое впечатление, как-либо отношусь к партнеру и наоборот — когда он то же самое делает в отношении меня. Это полет, танец, совместное написание картины, творчество.

    Семья же — это проект. Когда я объединяюсь с кем-то для достижения каких либо целей, ведения каких-либо проектов. например рождение и воспитание детей, совместный быт, партнерство, где один перестраховывает другого в местах уязвимости и наоборот. И семья — это мероприятие, где нужно объединение, для большей наполненности и производства того, что радует, наполняет.

    Семья в отличии от отношений накладывает определенные обязательства, иначе проект расшатывается и рушится.
    Форма и отношений, и семьи может быть не обязательно классической.
    Семья не обязательно может жить в одной квартире, иметь штампы в паспорте, общую фамилию и вот это все. Семья — это место, где есть свои. куда приходишь после охоты или войны или приключений, а там твои стая, которая за тебя порвет, если надо будет. Но это не отменяет того, что внутри могут быть всякие разные разборки. Вопрос в том, чего больше — поддержки и безопасности, или разборок и выживания внутри.

    Или отравленности скукой, потому что нечего взять из этого проекта, кроме рельс обязательств, по которым нужно туда-сюда кататься по привычке без возбуждений и радостей от этой совместности.
    Ну, и самое главное. Самое глупое, что я делала в своей жизни — пыталась взять шаблон из общества и натягивать его на себя изо всех сил. Ставить себе задачи и планы про то, как вот мне было бы хорошо, вписывая себя в этот шаблон. Ну, там, выйти замуж, нарожать кучу детей и жить-поживать да добра наживать, что бы умереть в один день и все сказали — вот это была настоящая хорошая семья, образец!

    Не на лазила на меня эта туфелька, ну никак. Мне надо было обрубить кусок себя, оставаясь уродливой и искалеченной, но зато попадающей в чей-то стандарт. Нет. Я пробовала — счастья там я не нашла.

    А нашла я его в вещах, которые сильно противоречат общественным стандартам и правилам. И как подменили меня, будто раньше я была — не я.

    Я всю жизнь была ревнива в отношениях. Это рушило и меня и те отношения, в которые я пыталась себя запихнуть. Потому что жесткие правила не оставляли мне выбора — я либо чувствовала себя бракованной, раз выбирают не меня, либо преданной, потому что чьи-то границы устроены не так, как мои, либо была готова перегрызть глотку партнеру за то, что он позволял себе то, чего я категорически себе запрещала, как праведная женщина, которая аж вспотела, но на время смогла втиснуться в форму правильной женщины.

    Я стала спокойной — не нужно стыдиться и защищаться от стыда, когда есть своя собственная линейка ценностей, которой и я могу померить происходящее вокруг.

    И стала очень осторожной — нет голода, а значит и не надо бросаться в омут с головой, окруживая свое сознание иллюзорными надеждами.
    Я не знаю, сколько я еще буду искать себя и подходящую мне форму отношений. И в этом смысле, шаблоны, кем-то придуманные — удобная штука. Но тут, мне кажется, важно найти баланс. Свой собственный. Где не приходится метаться в выборе между «предать себя, но вписаться в безопасность» и «искать себя и свою, индивидуальную форму отношений, но не оторваться от окружающей реальности».
    Такие дела, дорогой дневничок.

    Быть уязвимой и ранимой всегда плохо

    Когда любви слишком много. Заблуждение 4: Быть уязвимой и ранимой всегда плохо
    В действительности уязвимость и ранимость иногда приводят к негативным, а иногда и к позитивным последствиям. Но путь к интимности всегда лежит через уязвимость и ранимость.
    Как защитить себя? Ты хочешь стать неуязвимой? Ты можешь этого достичь — ценой отказа от близких отношений. Тот же результат будет, если ты между собой и людьми выстроишь непроницаемую стену защиты. Тебе будет казаться, что ты защищаешь себя от оскорблений, насмешек, сплетен — ну, в общем, от всех напастей. А на самом деле? На самом деле это стена отчуждения, это прекращение развития взаимоотношений. Да, это полная защищенность и никакой интимности.
    Из каких «кирпичей» выстраивают стену отчуждения? Строительным материалом может быть и гнев («если ты приблизишься ко мне и скажешь то-то и то-то, я за себя не отвечаю»), и страхи — боясь всего на свете, ты сама отойдешь от людей и спрячешься за свою стену.
    Да, всякие отношения сопряжены с риском. Боясь рисковать, ты перестанешь ходить на вечеринки, не будешь никого приглашать к себе. А если ты все же находишься в окружении таких же людей, как ты, то без слов можешь подать им сигнал с примерно следующим смыслом: «Не надо нам сближаться. Не подходи ко мне. Я такая хрупкая, что боюсь вступать в любые отношения с кем бы то ни было». Ну разве это эффективный метод защиты?
    Стена может быть сложена из молчания либо, наоборот, из многословия. Если ты спрячешься за стену молчания, то будешь вести себя тихо-тихо. Тогда ты будешь напоминать человека, который лишь наблюдает, что происходит в его комнате, и совсем не участвует в происходящих событиях. Этот человек не живет здесь. Но это же «твоя комната», это твоя жизнь! Как можно в ней бездействовать?
    Другая крайность, когда ты без умолку говоришь, не давая никому вставить словечко даже если тебе вежливо попытаются напомнить, что надо бы и других послушать. Эта стена многословия также препятствует построению здоровых взаимоотношений.
    Без соответствующих навыков общения люди могут бросаться от одной стены к другой, то есть от гнева к страхам, речевому напору, а затем к молчанию, и все это только потому, что они хотят остаться неуязвимыми, защищенными от всех напастей.

    Что делать?
    Знаешь, что я думаю по этому поводу? Близкие, хорошие отношения стоят риска. Не бездумности, не импульсивности, когда ты не знаешь, кому и почему доверяешь свою душу, а риска открытости. Помнишь значение слова intimate? Да-да, «объявлять, делать известным». Пока не объявишь нечто важное о себе другому, пока не сделаешь известным для него хотя бы кусочек своей души, интимность не построишь.
    Может быть, тут необходима постепенность. Ты можешь открываться кому-то все больше и больше по мере увеличения доверия. Но всю жизнь просидеть за стеной только из боязни, что твои чувства будут уязвлены, ранены!? Ты же станешь еще более одинокой, чем была. Нет уж, так тоже ничего хорошего не увидишь.
    Когда мы строим взаимоотношения с другими, мы узнаем не только своего партнера, но и себя. Поэтому всякие взаимоотношения — это дар. В результате мы либо другого человека узнаем и тем самым обогащаем свой опыт, либо себя узнаем лучше. Нам открывается тайна, можем ли мы любить другого человека, можем ли мы любить себя. Мы можем расти духовно. А чтобы расти, будем стремиться быть открытыми для новых чувств, идей, будем готовы наращивать собственный опыт переживаний.
    Твоя ранимость может быть уменьшена не путем возведения барьеров между тобой и людьми, а путем четкого осознания своих внутренних границ, своего духовного суверенитета.

    Источник: Москаленко В. Когда любви слишком много

    Нет комментариев

      Оставить комментарий