Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Принц Уильям и Кейт Миддлтон помогают жертвам наводнения

Принц Уильям и его жена Кейт Миддлтон лично пожертвовали 5 фунтов стерлингов жертвам наводнения в городе Рил на северо-восточном побережье Уэльса. В декабре прошлого года жители города сильно пострадали от стихийного бедствия, в результате которого были повреждены многие постройки, а жители были вынуждены покинуть свои дома. Регион, в котором произошло наводнение, имеет особое значение для герцога и герцогини Кэмбриджсих — пара жила неподалеку, на острове Англси, в течение четырех лет, когда принц служил в королевских военно-воздушных силах Великобритании.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводненияПринц Уильям и Кейт Миддлтон

В официальном заявлении от Кенсингтноского дворца говорится:

Герцог и герцогиня понимают, что для многих людей, вынужденных уехать из своих домов, восстановление после наводнения — это долгии, медленный и болезненный процесс. В знак поддержки жителям города Рил, а также чтобы показать, что Уильям и Кейт мысленно с ними, королевская семья сделала личное пожертвование в фонд помощи пострадавшим, основанный мэром Рила.

Мэр города Эндрю Рутерфорд принял пожертвование и вырызил благодарность Уильяму и Кейт за их поддержку:

Я рад, что королевская чета обратила внимание на сложную ситуацию в Риле и продемонстрировала свою любовь к северному побережью Уэльса. Это было приятной неожиданностью и, конечно, существенно повлияло на дела нашего фонда. Спасибо вам, Уильям и Кэтрин, герцог и герцогиня Кембриджские!

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Эндрю добавил, что на данный момент фонду удалось собрать около 50 000 фунтов стерлинтов, и что щедрое пожертвование Уильяма и Кейт стало для него существенным вкладом.

Более 130 жителей Рила пострадали от шторма, обрушившегося на город в декабре. Вернуться в свои дома, которые сейчас находятся на ремонте, они смогут не раньше осени.

Герцог и герцогиня Кембриджские Уильям и Кэтрин почтили память жертв Первой мировой

ЛОНДОН, 5 августа. Младшие члены британской королевской семьи — герцог и герцогиня Кембриджские Уильям и Кэтрин, а также младший брат Уильяма принц Уэльский Гарри — в день открытия инсталляции в память о жертвах Первой мировой войны в виде макового поля возле лондонского Тауэра «посадили» керамические маки, сообщает РИА «Новости» со ссылкой на BBC News.

Четвертого августа исполнилось ровно сто лет с момента вступления Великобритании в Первую мировую войну.

На несколько месяцев огромное маковое поле раскинулось под старинной лондонской крепостью. Количество керамических маковых цветков будет увеличиваться все лето, пока не достигнет цифры в 888 246 — числа погибших на войне британцев и выходцев из британских колоний. Таким образом, каждый павший удостоится своего алого цветка. Последний мак будет посажен в День памяти, 11 ноября, и станет символом окончания Первой мировой войны.

Инсталляция создана независимой благотворительной организацией «Исторические королевские дворцы» в сотрудничестве с художником по керамике Полом Камминсом и декоратором Томом Пайпером.

Хиллари Клинтон научила беременную Кейт Миддлтон петь колыбельные

Герцог и герцогиня Кембриджские прилетели в США с официальным визитом, который, как и все предыдущие зарубежные путешествия молодой венценосной пары , не обходится без приключений. Это уже вторая поездка супругов в Америку : впервые они побывали здесь в июле 2011 года, почти сразу после свадьбы. Тогда Кейт Миддлтон совершенно очаровала американцев. В этот раз принцесса тоже без труда покоряет сердца заокеанских соседей – ведь она ждет второго ребенка. Кэтрин сейчас на пятом месяце беременности, и ее «интересное» положение умиляет всех без исключения.

Программа визита составлена с учетом состояния герцогини: в то время как Уильям в понедельник утром уехал в Вашингтон на встречу с Бараком Обамой , Кейт отказалась от еще одного перелета и осталась в Нью- Йорке , куда супруги прибыли накануне из Лондона . Пока ее муж обсуждал с президентом США проблемы охраны дикой природы и браконьерства (Уильям, помимо прочего, является президентом фонда «Единство ради защиты дикой природы»), Кейт отправилась с визитом к воспитанникам детского Центра развития в Гарлеме. Компанию ей составила жена нынешнего мэра Нью-Йорка Ширлейн Маккрей. Герцогиня Кембриджская общалась с ребятишками, которые вручили ей рождественский подарок, сделанный собственными руками. Перед визитом высокой гостьи воспитанников центра предупредили, что к ним приедет «настоящая принцесса», и самые маленькие были уверены, что Кейт – «та самая принцесса из мультфильма Диснея «Холодное сердце», сообщает Daily Mail.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Дети в Центре развития в Гарлеме были уверены, что к ним приехала принцесса из мультфильма «Холодное сердце». Фото: REUTERS

Позже Кэтрин и Уильям, который к обеду уже успел вернуться из Вашингтона, отправились на прием в резиденцию генерального консула Великобритании в Нью-Йорке. Там их уже ждали бывшая первая леди США Хиллари Клинтон , ее дочь Челси и зять Джон Мезвински . Не так давно Хиллари стала бабушкой – в сентябре Челси подарила ей внучку, и разговор плавно свернул на тему материнства. Поинтересовавшись, как прошел визит Кейт Миддлтон в Гарлемский центр развития, бывший госсекретарь США неожиданно разговорилась… о детских песенках и о том, как они полезны для младенцев.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Хиллари Клинтон с энтузиазмом поприветствовала Кейт. Фото: REUTERS

— Мы вдохновляем людей на то, чтобы они пели, ведь, как показывают исследования, это так полезно для детей, — поведала миссис Клинтон.

Хиллари призналась, что когда ее дочь была маленькой, она и сама постоянно напевала малышке разные песенки. Правда, наступил момент, когда Челси стала совсем по-другому реагировать на вокальные данные родительницы.

— Она попросила меня: «Не пой, не пой!» — со смехом призналась Хиллари Клинтон.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

. а потом пустилась в воспоминания о том, как пела колыбельные своей дочери Челси. Фото: REUTERS

После встречи с экс-госсекретарем Кэтрин и Уильям отправились на баскетбольный матч. В этот вечер играли «Бруклин Натс» и « Кливленд Кавальерс». Принца с принцессой посадили в первый ряд. После тяжелого дня Кейт подустала и выглядела немного напряженно. Возможно, не в последнюю очередь из-за одежды: принцессе явно было жарко в ее шерстяном жакете и тесных узких брюках, тогда как Уильям был одет в легкую рубашку с коротким рукавом и просторные джинсы. Впрочем, к середине игры Кэтрин удалось расслабиться: герцогиня уписывала попкорн из пакета, который держал ее супруг, и вполголоса обсуждала с мужем тонкости матча. Не обошлось и без курьезов: во время фотографирования с игроками баскетболист Леброн Джеймс нарушил королевский протокол. Стоя рядом с Кейт перед камерами, спортсмен фривольно положил руку на плечо герцогини Кембриджской. Впрочем, и Кэтрин, и Уильям предпочли сделать вид, что ничего особенного не произошло.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Баскетболист Леброн Джеймс нарушил королевский протокол: стоя рядом с Кейт перед камерами, спортсмен фривольно положил руку на плечо герцогини Кембриджской. Фото: REUTERS

К слову, принц и принцесса были далеко не единственными знаменитостями на этом матче. Прямо напротив в них в зале сидела известная певица Бейонсе и ее муж, рэпер Jay-Z. В перерыве артисты не упустили случая пообщаться с представителями королевского дома Британии и подошли к герцогу и герцогине. Обе пары обменялись рукопожатиями и перекинулись несколькими фразами – их короткую встречу в это время транслировали на большом экране. Журналисты тут же принялись сравнивать наряды двух икон стиля: в Америке Бейонсе считается законодательницей мод, а в Британии Кэтрин давно провозгласили достойной преемницей самой элегантной принцессы планеты – леди Дианы. И хотя обе женщины были одеты совершенно по-разному, пальму первенства западные таблоиды все же отдали Кейт Миддлтон, отметив, что ее костюм был более стильным.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Певица Бейонсе и ее муж, рэпер Jay-Z не упустили случая пообщаться с представителями королевского дома Британии Фото: REUTERS

Давно подмечено, что наряды, в которых Кейт появляется на публике, затем раскупаются как горячие пирожки. Так произошло и с ярко-розовым пальто от Mulberry, в котором принцесса прибыла во вторник утром к мемориалу памяти жертв трагедии 11 сентября в Нью-Йорке. Модель из осеннее-зимней коллекции 2014 года стоимостью полторы тысячи британских фунтов отлично сидела на Кэтрин, маскируя ее чуть увеличившийся животик. Стоило снимкам герцогини появиться в новостных лентах, как последние экземпляры пальто были моментально раскуплены в интернет-магазинах.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Пальто от Mulberry, в котором принцесса прибыла во вторник утром к мемориалу памяти жертв трагедии 11 сентября в Нью-Йорке, моментально раскупили в он-лайновом магазине марки. Фото: REUTERS

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

На баскетбольном матче Уильям попытался было отказаться от предложенного продавщицей поп-корна. Фото: REUTERS

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

. но потом все-таки соблазнился, и даже накормил воздушной кукурузой беременную Кэтрин. Фото: REUTERS

Муж избегает постаревшую Кейт Миддлтон

В последнее время герцогиня Кембриджская выглядит подавленной и уставшей. На ее лице появились морщины, а тело исхудало до невозможности. Для выхода в свет девушка выбирает яркие наряды, пытаясь таким образом отвлечь внимание от ухудшившейся внешности. Однако не заметить эти разительные перемены очень сложно. Общественность продолжает гадать – в чем же причина?!

По информации из королевского окружения, в последнее время герцогиня Кембриджская очень редко видит любимого. У Уильяма, конечно, много обязанностей помимо семьи. Большое количество времени ему приходится уделять работе, что он, кстати, делает с удовольствием. В качестве пилота медицинской авиации он спас уже немало жизней. Также Уильям активно занимается благотворительностью и часто совершает визиты в другие страны. Но, по утверждениям очевидцев, даже находясь в Лондоне принц с большим энтузиазмом отзывается на предложения принять участие в очередном благотворительном матче по футболу или поло, чем провести время с женой и детьми.

Минувшей весной Уильям решил отдохнуть и один отправился в Африку. Однако он выбрал не самое удачное время – пасхальную неделю. Кэтрин была в шоке от такого поступка мужа, ведь это была первая Пасха в жизни их дочери Шарлотты. Позже выяснилось, что Уильям отправился совсем не в самостоятельное путешествие. Он полетел на свадьбу своей бывшей подружки Джессики Крэйг, с которой встречался до отношений с Миддлтон. (Кстати, пикантных ситуаций, связанных с этой девушкой герцогиня вытерпела уже немало). Очевидцы уверяют, что после возвращения Уильяма из этого «путешествия» супруги сильно поссорились. Далее было несколько совместных рабочих поездок, где паре приходилось демонстрировать романтику, но после возвращения домой ситуация ухудшилась.

Чтобы привлечь внимание мужа, отчаявшаяся Кэтрин окончила кулинарные курсы. Но и это ей не помогло – готовку жены Уильям не хвалит по-прежнему. Более того, недавно он в очередной раз подтвердил, что стряпня жены не так уж и хороша. В прессе не раз отмечали, что Уильям предпочитает обедать вне дома. Порой даже за тысячи километров от Лондона.

В последний раз в компании супруга Кэтрин появилась во Франции в конце июня. Кембриджские отправились туда, чтобы почтить память погибших в битве на Сомме в ходе Первой мировой войны. А на днях герцогиня посетила премию Art Fund Museum of the Year без Уильяма. Это показало, что даже официальные поводы уже не являются для девушки гарантией возможности общения с мужем.

Сегодня глаза Кэтрин уже не горят так, как раньше. В свои 34 года она выглядит на 45! Герцогиня будто только что перенесла тяжелую болезнь. В ней уже трудно узнать ту жизнерадостную красавицу, на которой 5 лет назад женился принц Уильям и которая мгновенно влюбила в себя миллионы поклонников во всем мире. Навряд ли тогда Кейт могла предположить, до чего доведет ее жизнь в королевском дворце спустя годы…

Подписывайтесь на канал Дней.Ру в Telegram. Коротко о главных событиях дня.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Согласно исследованиям Дж. Дж. Фрэзера, обнаружены следы сказания в Вавилонии, Палестине, Сирии, Фригии, Индии, Бирме, Вьетнаме, на многих островах Индонезии, Филиппин, Андаманских островах, Тайване, Камчатке, Новой Гвинее, Австралии, островах Меланезии, Микронезии и Полинезии, среди множества индейских племён от Огненной Земли до Аляски (учтена почти сотня версий). Однако такие сказания практически отсутствуют в Африке (кроме занесённых европейскими миссионерами), Восточной, Центральной и Северной Азии и редки в Европе (встречаются в Древней Греции, Уэльсе, среди литовцев, трансильванских цыган и манси). [1] .

Шумеро-аккадская мифология

Сказание о Зиусудре

Текст шумерской поэмы о потопе, найденной при раскопках Ниппура, был опубликован Арно Пёбелем в 1914 году. К сожалению, две трети текста на единственной известной табличке разрушено, и содержание поэмы можно реконструировать лишь по аналогии с аккадскими поэмами, хотя шумерская версия могла и отличаться от них (сохранившийся текст предположительно датируется временем I династии Исина).

В начале рассказывалось, как бог ниспослал людям сути (ме) и основал пять городов. Затем упоминается совет богов. Рассказывается, что благочестивый царь Зиусудра (по другому варианту чтения — Зиудзудду), жрец бога Энки, подслушивает обращённую к стене храма чью-то речь (вероятно самого Энки), рассказывающую о том, что на совете богов, по требованию Энлиля, решено было устроить великий потоп. После лакуны описано, что потоп длился семь дней и семь ночей, после чего Зиусудра вышел из своего корабля и принёс в жертву быков и овец.

Последний отрывок сообщает, что Зиусудра падает ниц перед Ану и Энлилем, и те клянутся, что возродят жизнь на земле. Они дают Зиусудре вечную жизнь и поселяют его в стране Дильмун на восходе солнца. [2]

По гипотезе В. В. Емельянова (в статье 1997 г.), в полуразрушенной строке 255 упоминалась женщина, которую боги дают в жёны Зиусудре.

Сказание об Атрахасисе

Аккадская поэма об Атрахасисе («весьма премудром») была найдена при раскопках древнего Сиппара, осуществлявшихся по инициативе турецкого правительства. Дошедший до нас текст создан в XVII в. до н. э., в правление Амми-цадука, и занимает три таблицы — примерно 1000 строк.

I таблица подробно рассказывает, как боги, утомлённые тяжким трудом, решили создать человека. Богиня Нинту вылепила из глины 7 мужчин и 7 женщин. Через несколько столетий («не прошло и двенадцати сотен лет») люди расплодились, и шум от их деятельности стал мешать Энлилю. Тогда бог Намтар насылает чуму, но люди, по совету Атрахасиса, приносят богам жертвы и добиваются прекращения чумы.

Согласно II таблице, Адад по приказу Энлиля насылает на землю засуху, но люди, по совету Атрахасиса, строят храм Ададу, и засуха кончается. Тогда совет богов решает устроить потоп, и по требованию Энлиля все боги приносят клятвы.

III таблица начинается с того, как Эйа (Энки) обращается к Атрахасису и сообщает ему о грядущем потопе, а также рисует на земле чертёж корабля и приказывает взять на корабль «зерна и добра, что имеешь, // Жену, семью, родню, рабочих. // Тварей степных, травоядных и диких // Я пошлю к тебе, к твоим воротам». Атрахасис обращается к старейшинам, передав им слова бога, и те помогают ему при строительстве. Когда наступает новолуние, Атрахасис с семьёй и сородичами заходит на корабль. Поднимается буря, Адад, Нинурта и другие боги организуют потоп. Богиня Нинту оплакивает гибель людей. 7 дней и ночей продолжался потоп. Далее разбито около 60 строк текста (в параллельных версиях в этом месте упоминаются птицы).

После лакуны рассказывается, как Атрахасис подносит богам пищу и воскуряет благовония. Боги, почуяв запах, вкушают жертвы. Энлиль, узнав, что некоторые люди спаслись, гневается, а Энки признаётся в том, что помог людям спастись. Тогда богиня Нинту принимает ряд мер, которые должны помешать чрезмерной рождаемости среди людей (появление некоторых демонов, убивающих младенцев, а также запрет рожать некоторым группам жриц).

По толкованию В. К. Афанасьевой, боги вынуждены даровать Атрахасису бессмертие, чтобы не изменить своей клятве: уничтожить всех смертных. [3]

Сказание об Утнапиштиме

Первоначальный рассказ о потопе в вавилонской версии удалось найти при раскопках знаменитой библиотеки Ашшурбанипала Ормузду Рассаму, христианину-халдею, бывшему дипломату, выполнявшему раскопки в Ниневии для Британского музея в Лондоне. Прочитать и перевести найденные таблички сумел Джордж Смит. Точнее, Смиту удалось разыскать начало эпического повествования о Гильгамеше, который в поисках травы бессмертия отправляется на край земли к единственному человеку пережившему древний потоп — Утнапиштиму. Здесь повествование обрывалось, однако Смит отправился на холм Нимруд, скрывавший древнюю Ниневию, и обнаружил там недостающую часть текста [4] — в общем целом 384 таблички. [5]

История потопа, изложенная в эпосе о Гильгамеше (таблица XI, строки 9-199, где Утнапиштим рассказывает её Гильгамешу), вероятно, была первоначально самостоятельной поэмой, позже целиком включённой в эпос. Имя Утнапиштим — аккадское соответствие шумерскому имени Зиусудра («Нашедший жизнь долгих дней»).

Рассказ начинается с того, что на собрании всех богов было решено уничтожить человечество. Причины такого решения не упоминаются. Один из инициаторов потопа — бог Энлиль — взял с каждого из других богов слово, что те не будут предупреждать людей. Бог Нинигику (Эа) решил спасти своего любимца и преданного ему человека — властителя города Шуруппака на берегу реки Евфрат — Утнапиштима, которого эпос называет «обладающий величайшей мудростью». Чтобы не нарушать клятвы, Нинигику-Эа сообщает во время сна Утнапиштиму, что тот должен построить корабль и готовиться к собственному спасению. Нинигику-Эа также советует Утнапиштиму отвечать тем, кто будет расспрашивать его о причинах неожиданного строительства, так, чтобы те ни о чём не догадались (он говорит, что собирается покинуть город).

Следуя указаниям Нинигику-Эа, Утнапиштим приказывает горожанам строить корабль (чертёж рисует сам Утнапиштим) — квадратное в плане сооружение с плоским днищем площадью три десятины, шестью палубами, высокими (сто двадцать локтей) бортами и кровлей. Когда корабль был готов, Утнапиштим погрузил на него своё имущество, семью и родичей, различных мастеров для сохранения знаний и технологий, домашний скот, зверей и птиц. Двери корабля были засмолены снаружи.

Нагрузил его всем, что имел я,
Нагрузил его всем, что имел серебра я,
Нагрузил его всем, что имел я злата,
Нагрузил его всем, что имел живой я твари,
Поднял на корабль всю семью и род мой.
Скот степи, зверей степи, всех мастеров я поднял. [6]

С утра начался дождь и в туче явились бог бури, бог смерти и иные грозные божества, неся смерть и разрушение. На землю спустились тьма и ветер, убивающий людей в их укрытиях. Потоп был столь страшен, что сами боги пришли в ужас и поднялись к отцу богов Ану, проклиная себя за необдуманное решение.

Иштар кричит, как в муках родов,
Госпожа богов, чей прекрасен голос:
«Прежние дни обратились в глину,
Ибо в совете богов я решила злое,
Зачем в совете богов решила я злое,
На гибель людей моих я войну решила?
Для того ли рожаю я человеков,
Чтобы, как рыбий народ, наполняли море!»
Ходит ветер шесть дней и ночей,
Потоп и буря покрывают Землю.
При наступлении дня седьмого
Буря и потоп войну прекратили,
Те, что сражались подобно войску.
Утих ураган, успокоилось море — потоп прекратился.
Я взглянул на море — тишь настала,
И всё человечество стало глиной!. [6]

Ветер свирепствовал шесть дней и семь ночей и накрыл потопом всю землю без остатка (земля здесь отождествляется с равниной Шумера). На седьмой день вода успокоилась и Утнапиштим смог выйти на палубу. Всё человечество к тому времени было уничтожено и «стало глиной». Тогда корабль пристал к маленькому островку — вершине горы Ницир. На седьмой день стоянки Утнапиштим выпустил голубя и тот вернулся. Затем выпустил ласточку, но и она прилетела назад. И только ворон нашёл показавшуюся из воды сушу и остался на ней.

Тогда Утнапиштим покинул корабль и принёс богам жертвоприношения. «Божества слетелись как мухи на запах принесённых жертв» и начали ссориться между собой. Эллиль гневается, что люди спаслись. Иштар говорит, что лазурный камень на её шее всегда будет ей напоминать о днях потопа. После ссоры боги убедили Энлиля в его неправоте и тот благословил Утнапиштима и его жену и, подарив бессмертие, поселил вдали от людей в недоступном месте у истока рек (очевидно, Тигра и Евфрата).

Рассказ Бероса

Вавилонская легенда о потопе долгое время была известна европейским учёным благодаря её изложению у «халдейского» историка Бероса (III в. до н. э.), писавшего на греческом языке. Сам труд Бероса не сохранился, но его рассказ был пересказан греческим учёным Александром Полигистором, которого, в свою очередь, цитирует византийский автор Георгий Синкелл. Таким образом, данная версия могла быть искажена и, вероятно, несёт на себе отпечаток греческого влияния.

Согласно Беросу, бог (которого он называет Кронус или Крон) явился во сне Ксисутрусу (Ксисутру), десятому царю Вавилонии и сообщил, что боги решили уничтожить людской род и великий потоп начнётся в 15 день месяца десия (8 месяца по македонскому календарю). Посему Ксисутрусу было приказано написать историю мира и для сохранности закопать её в городе Сиппаре, и, построив огромный корабль, достаточный, чтобы вместить семью царя, его друзей и родственников а также домашних птиц и четвероногих животных, и, когда всё будет готово, отплыть «к богам», но прежде того «молиться о ниспослании добра людям».

Царь выполнил приказание, выстроив ковчег длиной в пять и шириной в два стадия. Из сохранившихся отрывков неясно, сколько дней продолжался потоп. Когда вода стала убывать, Ксисутрус выпустил одну за другой несколько птиц. Но, не найдя себе нигде пищи и приюта, птицы вернулись на корабль. Через несколько дней Ксисутрус снова выпустил птиц, и они вернулись на корабль со следами глины на ногах. В третий раз он их выпустил, и они больше на корабль не вернулись. Тогда Ксисутрус понял, что земля показалась из воды, и, раздвинув несколько досок в борту корабля, выглянул наружу и увидел берег. Тут он направил судно к суше и высадился на горе (называется Армения, хотя неизвестно, принадлежит ли эта деталь рассказа Александру Полигистору, Беросу или его источнику) вместе со своей женой, дочерью и кормчим. Высадившись на опустевшую землю, Ксисутрус воздал почести земле, построил алтарь и принёс жертву богам. Берос уточняет, что Ксисутрус, его жена, дочери и кормчий первыми вышли из корабля, и были отправлены к богам. Остальные спутники больше их никогда не видели, небесный голос объявил им, что за благочестие Ксисутрус и его семья присоединились к сонму богов. Согласно этой версии, человечество произошло от спутников Ксисутруса, вернувшихся в Сиппар. [7]

Библейский потоп

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Согласно Книге Бытие, потоп явился Божественным возмездием за нравственное падение человечества. Бог решил истребить таким образом всё человечество, оставив в живых лишь благочестивого Ноя и его семью — единственных праведников, живущих в то время на земле.

Бог заблаговременно сообщил Ною о своём решении, и повелел построить Ковчег — судно, способное пережить готовящийся потоп. Бог дал Ною точные указания, как построить ковчег и снарядить его для длительного плавания.

К началу работ по постройке ковчега Ною было 500 лет и у него уже было три сына. После постройки ковчега, перед потопом, Ною было 600 лет. Таким образом на постройку ковчега ушло 100 лет.

Когда работа была завершена, Ною было велено зайти в ковчег с семьёй, и взять с собой по паре от каждого вида животных, живущих на земле. Ной исполнил указание, и когда двери ковчега закрылись, воды обрушились на землю. Наводнение длилось 40 дней и ночей и почти всё живое на земле погибло, остался лишь Ной и его спутники. Вода стояла так высоко, что плававший на её поверхности ковчег был выше горных пиков. Спустя 150 дней вода стала убывать, и в семнадцатый день седьмого месяца ковчег пристал к горе Арарат. Однако, лишь первого числа десятого месяца показались горные вершины. Ной ждал ещё 40 дней, после чего выпустил ворона, который, не найдя суши, каждый раз возвращался назад. Затем Ной трижды (с перерывами по семь дней) выпускал голубя. В первый раз голубь также вернулся ни с чем, во второй — принёс в клюве свежий масличный лист, что означало, что показалась поверхность земли. В третий раз голубь не вернулся. Тогда Ной смог покинуть корабль, и его потомки вновь заселили землю.

Выйдя из ковчега, Ной принёс жертвоприношения, и Бог обещал восстановить порядок вещей и более никогда не уничтожать людской род. Как знак этого обещания в небесах воссияла радуга — завет Бога с людьми. Бог благословил Ноя, его потомков и всё, что на земле.

Кроме канонических книг Библии, рассказ о потопе содержится также в поздних апокрифах. Наибольшую известность получила Книга Еноха. Рассказ в основных линиях совпадает с изложнным в Бытие, однако причина потопа указана более подробно. Согласно Книге Еноха, смешение ангелов с дочерьми людей привело к появлению исполинов, что вызвало социальное неравенство и угнетение, войны, распространение среди людей магии и колдовства, падение нравов.

В еврейской Аггаде [8] также рассказывается, что перед тем, как Бог наслал потоп, он семь дней был в трауре по миру, который создал. Согласно одной версии [9] , потоп не коснулся земли Израиля. Рассказывается также, что оливковый лист, принесенный голубем Ною, был сорван на Масличной горе. На некоторых средневековых рисунках этот голубь изображается не с листом, а с ветвью в клюве. (Так же изображается и порождённый этим рассказом общеизвестный символ мира).

Филон Александрийский доказывал всеобщность потопа из морских раковин, которые находятся на вершинах самых высоких гор (Phys. Sacr. t. 1). Креационисты отстаивают историчность Великого потопа, основываясь на различных исследованиях [10] , хотя большинство современных археологов и геологов не разделяют подобную точку зрения.

Потоп разделил библейскую историю на допотопные времена и послепотопные времена.

Происхождение библейской истории

Сравнительный анализ литературных источников

Предания о Всемирном потопе встречаются у десятков народов мира. Однако библейская история Ноя обнаруживает особое сходство с легендами других ближневосточных народов. [11] Наиболее древняя из датированных клинописных вавилонских табличек с рассказом о потопе относится к ок. 1637 г. до н. э. и, таким образом, оказывается значительно старше библейской версии. Были также найдены фрагменты шумерской поэмы, которая, по видимому, повлияла на создание вавилонского произведения [12] (табличка относится к XVIII в. до н. э.). Само шумерское сказание весьма древнее, его окончательную литературную обработку относят ко времени III династии Ура. [13]

Сравнение легенд о потопе

ТемаБиблейская историяШумерская легенда,
III тыс. до н. э.
(сохранилась в фрагментах XVIII в. до н. э.)
Вавилонская легенда,
XVIII—XVII вв. до н. э.
ИсточникКнига БытиеКлинописные таблички, найденные при раскопках Ниппура.1) Вавилонский историк Берос, III в. до н. э., дошёл в перессказе греческих историков;

2) Клинописные таблички из библиотеки царя Ашшурбанипала, вставной рассказ в XI таблице «Песне о Гильгамеше»;
3) То же, другой вариант текста.

ПерсонажНой,
в 10-м поколении после Адама
Зиусудра,
царь и жрец бога Энки
Зиусудра в буквальном переводе с шумерского означает «нашедший жизнь долгих дней»
1) Ксисутрус (Зиусудра), 10-й царь Вавилона;

2) Ут-напишти в переводе с аккадского: «тот, кто нашёл дыхание»,
сын Убара-Туту, предок Гильгамеша;
3) Атрахасис

Спасающий богЯхвеЭнки (Эйа)1) Кронус;
2) Эа
ПриказПостроить ковчег, взять с собой семью и животныхВ тексте лакуна, но видно, что он близок к аккадской версии: упоминается обращение бога к стенке хижины, которое слышит ЗиусудраБоги принимают решение на совете, но Эйа в тайне от остальных богов сообщает их решение Ут-напишти и советует построить ковчег, взять с собой семью и животных
Длительность ливня40 дней и 40 ночей7 дней и 7 ночей7 дней и 7 ночей
ПтицыВыпускает ворона, затем трижды выпускает голубя(текст отсутствует)1) несколько птиц;
2) голубь, затем ласточка и ворон
Место причаливанияг. Арарат1) Армения;
2) г. Ницир
Жертвоприношение после спасенияПостройка алтаря и принесение жертвыПринесение в жертву быков и овецПостройка алтаря и принесение жертвы в виде воскурений от мирта, тростника и кедра
БлагословениеБог заключает Завет с Ноем и благословляет егоАн и Энлиль даруют Зиусудре «жизнь как боги» и «вечное дыхание» и поселяют его вместе с женой на острове блаженных Дильмун (Тильмун в аккадском варианте)Ут-напишти и его жена (либо Атрахасис без жены) по выходе из судна получают благословение бога Эллиля

Мнения исследователей о происхождении библейского рассказа можно разделить на три группы:

  1. библейский рассказ непосредственно восходит к аккадским или вавилонским легендам о потопе или заимствован из них; [7]
  2. рассказ о потопе является универсальным фольклорным мотивом [7] ;
  3. возможно также сочетание предыдущих двух подходов.
Отличие библейской истории от древнемесопотамских

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Внешнее сходство с повествованием Книги Бытие очевидно: в обоих текстах речь идёт об уничтожении всего человечества в водах Потопа, о спасении одного человека с семьёй, о том, что он берёт с собой в корабль животных, посылает птиц на разведку, а, выйдя из корабля, приносит жертвы.

Однако гораздо большее значение имеют те отличия, которые при беглом знакомстве ускользают от внимания. По мнению Сончино, вавилонский эпос не основывается на каких-либо морально-этических нормах. Всё происходящее описывается в нём, как результат прихоти или игры божеств. Впрочем, С. Н. Крамер отмечает, что уже в шумерском сказании Зиусудра «предстаёт как набожный и богобоязненный царь, во всех своих делах руководствующийся указаниями, полученными от богов в сновидениях и предсказаниях» [14] .

С традиционной точки зрения, Библия раскрывает пути управления мира Творцом, подчёркивая, что ничто в мире не происходит случайно. Господь посылает на землю Потоп только потому, что сам человек извращает пути свои на земле, «наполняя» её грабежом, насилием и развратом. Тут же, хотя и в скрытой форме, содержится мысль о том, что ответственность за состояние общества разделяют все, кто вольно или невольно принял его нормы и не выразил протеста. Ной спасается не по причине каприза божества и не потому, что он «обладает величайшей мудростью» (что не исключает возможности творить зло и приносить горе другим), а потому, что он человек праведный, то есть стремящийся к добру. Бог спасает Ноя не для того, чтобы тот мог бы вечно блаженствовать, а для того, чтобы он и его потомки стали фундаментом обновлённого человечества. [15] Согласно Й. Вейнбергу, в Пятикнижии «Потоп изображен как испытание, которым и в процессе которого завершается превращение допотопного предчеловечества в послепотопное истинное человечество». [16]

Морально-этическую силу, заложенную в библейском рассказе о Потопе, признают и исследователи из школы «Библейской критики»:

— Германн Гункель (Hermann Gunkel)

Анализ и датировка истории Потопа
Подход приверженцев «Библейской критики»

Библеисты, принадлежащие к школе «библейской критики», утверждают, что текст, содержащий рассказ о Великом потопе, был записан в гораздо более позднее время, чем то, когда жил Моисей. По их мнению, многочисленные устные предания со временем оформились в несколько групп текстов, впоследствии объединённых одним или несколькими редакторами. Выделяют четыре основных источника (в хронологическом порядке): «Яхвист» (J), «Элохист» (E), «Дейтерономист» (D) и «Жреческий кодекс» (P). По этой версии, в основу первой и второй глав Книги Бытие легли, [7] по крайней мере, два источника: Яхвист, названный так в силу того, что в нём используется четырёхбуквенное имя JHWH (Господь) и «Жреческий кодекс», главным отличительным признаком которого является употребление имени Элохим (Бог). Каждому из источников свойствен особый характер и стиль, что, по мнению исследователей, свидетельствует о том, что они относятся к различным историческим эпохам. Текст «Яхвиста» является, вероятно, наиболее древним, тогда как «Жреческий кодекс», как в настоящее время принято думать, является позднейшим по времени из всех четырёх источников. [7]

Для этих версий примечательно не только то, чем они отличаются, но и то, что факты, в принципе совпадающие в обеих версиях, всё же упоминаются дважды, например:

  • У Ноя было три сына: Сим, Хам, Иафет (об этом сообщается в Быт.5:32 и Быт.6:10.
  • Бог видит, что велико зло на земле (в одном случае названо имя Яхве Быт.6:5, в другом случае — имя Элохим Быт.6:12).
  • К Ною дважды обращается бог и указывает ему спасение в ковчеге: один раз названо имя Элохим Быт.6:13-21, а во второй раз — имя Яхве Быт.7:1-4.
  • Дважды повторяется формула «и сделал он так, как ему повелел бог» (Быт.6:22 и Быт.7:5).
  • Дважды описывается, как Ной вместе с семьей и животными входят в ковчег (Быт.7:7 и Быт.7:13)
  • Дважды описывается, как Ной выходит из ковчега (Быт.8:18 и Быт.9:18).

Помимо этого, при прочтении библейской истории Всемирного потопа бросаются в глаза ряд противоречий:

Отличия между версиями

Источник I (J)Источник II (P)Вывод библейской критики
Проводится различие между чистыми и нечистыми животными: первые были взяты в ковчег по семь пар от каждого вида, а последние — только по одной паре.Отсутствует разделение на чистых и нечистых животных, число спасаемых в ковчеге животных ограничивается одной парой от каждого вида.Возможно, по представлению источника P, различие между чистыми и нечистыми животными было впервые открыто богом Моисею, так что Ной ничего об этом не мог знать; автор же Яхвиста полагал, что различие между чистыми и нечистыми животными является естественным и существовало с давних времён.
Ливень, вызвавший Потоп, продолжался 40 дней и 40 ночей, после чего Ной оставался в ковчеге ещё 3 недели, пока не спала вода и не показалась земля. Всего 61 день.До спада воды прошло 150 дней. Всего Потоп длился 12 месяцев и 10 дней.Принимая во внимание, что у евреев принят лунный календарь, 12 месяцев составляют 354 дня. Таким образом, Потоп длился 364 дня — целый солнечный год, что указывает на знакомство с вычислениями солнечного цикла.
В качестве причины Потопа указывается ливень — вода с небес.Вода хлынула одновременно с неба и из-под земли.
Описывается принесение жертв Ноем в благодарность за спасение от гибели во время Потопа.Жертвоприношение не упоминаетсяВозможно свидетельствует о более позднем происхождении текста, когда появился запрет жертвоприношений вне Иерусалимского храма.

Выделяют также и семантические отличия, часто не отражающиеся в переводе текста Библии на другие языки. Так, например, слову «истребить» соответствуют в обоих источниках два разных слова.

Доводы в пользу традиционной точки зрения
  • Предположение о механическом совмещении двух источников, использующих разные имена Бога, весьма сомнительно. Имя Элохим, использованное в первой главе Книги Бытие, встречается также во второй и третьей главе 20 раз вместе с Тетраграмматоном (четырёхбуквенным именем). «Библейские критики», разрешая эту проблему, объясняют её работой «редактора» или «редакторов». [17]

С точки зрения еврейской традиции, появление в тексте разных имён Бога и их сочетание друг с другом не вызывает трудностей: имя Элохим употребляется всегда, когда говорится о проявлении правосудия Творца, а имя Тетраграмматон (отдельно или в сочетании с именем Элохим) — тогда, когда говорится о проявлении Его милосердия. Эти имена сменяют друг друга в зависимости от контекста. Три авторитетных учёных (Д. Гоффман, В. Грин и Б. Джейкоб) произвели тщательный анализ текста Книги Бытие и показали во всех без исключения случаях соответствие имени Бога контексту: в зависимости от проявления качества милосердия или правосудия. [17] Рассмотрим один из многочисленных примеров: «и вошедшие [к Ною в ковчег] мужеский и женский пол всякой плоти вошли, как повелел ему Бог (Элохим). И затворил Господь (Тетраграмматон) за ним [ковчег]» (Быт.7:16). Здесь в одном отрывке встречаются оба имени Бога. Адепты школы «библейской критики» утверждают, что этот отрывок написан на основе источника P. Но если это так, то, согласно их же теории, в тексте должно было бы встретиться только имя Элохим. Поэтому они разбивают этот отрывок на два и приписывают «основной текст» источнику J, а «вставку» относят к источнику P. [17] В то же время, с традиционной точки зрения, употребление в этом стихе двух имён легко объяснить: четырёхбуквенное имя употребляется в связи с тем, что Всевышний закрыл вход в ковчег, спасая находившихся в нём от гибели, что, без сомнения, является проявлением милосердия Творца.

  • Противоречие в указаниях, которые даются Ною, также нетрудно объяснить. В 6:19 Ною приказано взять в ковчег по паре каждого вида животных, в то время, как в следующей главе ему велено взять по паре нечистых животных и по семь пар чистых.

Однако, фактически, стих 6:19 может рассматриваться как общее указание о том, что животные, которые войдут в ковчег, должны составлять пары. Это указание даётся за какое-то время до начала Потопа. В следующей главе даётся Ною конкретное указание непосредственно перед его выполнением. Здесь разъясняются детали, которые ранее были опущены: чистых животных должно быть по семь пар, так как впоследствии они будут нужны Ною для принесения жертв и для употребления их в пищу. Такой порядок описания заповедей Торы, — когда сначала приводится общее правило, а вслед за ним конкретизация, — отражён в одном из правил толкования Торы, которое определяет соотношение между общим правилом и его частной деталью. [17]

  • Выводы школы «библейской критики» выглядят ещё более сомнительно при рассмотрении вавилонской версии описания Потопа, которая в целом совпадает с библейской историей. Между сведениями, приводимыми в вавилонском тексте и целым рядом сведений, приписываемых источнику P, наблюдается ряд соответствий: например, точные указания, как должен быть построен ковчег, тот факт, что он остановился на горе и т. п. Есть также несколько характерных совпадений вавилонского текста с теми отрывками Книги Бытие, которые приписывают источнику J. Например, посылание птицы, строительство жертвенника и принесение жертв. Само по себе совпадение вавилонского текста с теми текстами, которые приписывают источникам P и J, может считаться веским доказательством цельности библейского текста, повествующего о Потопе. [17]

Греческая мифология

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

По наиболее распространённой греческой версии, потопов было три: Огигов, Девкалионов, Дарданов (в таком порядке). По Сервию, их было два, [18] по Истру, четыре, [19] по Платону, множество.

Огигов потоп

Огигов потоп произошёл в правление Огига, одного из мифических фиванских царей и основателя Элевсина. Вследствие потопа Аттика была опустошена и её полисы разрушены: наступил период безвластия, длившийся около двухсот лет и окончившийся лишь с воцарением Кекропа. Согласно Сексту Юлию Африкану, христианскому историографу III в. н. э., время Огигова потопа соотносится с исходом евреев из Египта. [20]

Девкалионов потоп

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Девкалионов потоп был вызван нечестием Ликаона и его сыновей, предложивших Зевсу человеческие жертвы. Зевс решил погубить в потопе греховное людское поколение. Сын Прометея Девкалион спасся со своей женой Пиррой в ковчеге, построенном по указаниям отца. На девятый день потопа ковчег остановился на горе Парнас или одной из вершин Офрийского хребта в Фессалии.

Сойдя на землю, они отправились к святилищу титаниды Фетиды у реки Кефисс, где вознесли молитву о возрождении людского рода. Фетида ответила им: «Покройте головы ваши и бросайте кости праматери через голову!» — поскольку у Девкалиона и Пирры были разные матери, они сочли, что «кости праматери» — это камни — кости Геи. Они стали собирать камни и бросать их через голову; из камней, брошенных Девкалионом, появлялись мужчины, а из камней, брошенных Пиррой, — женщины.

Однако Зевс не достиг своей цели: кроме Девкалиона спаслись и жители города Парнаса, основанного сыном Посейдона Парнасом, который изобрёл искусство предсказания. Они были разбужены волчьим воем и следом за волками направились на вершину горы Парнас, где переждали потоп. Часть из них затем переселилась в Аркадию и продолжила там Ликаоновы жертвоприношения [21] .

В «Метаморфозах» Овидия Девкалионов потоп является попыткой Юпитера остановить ужасы начинающегося железного века, воссоздав человеческий род заново. [22]

Индуистская мифология

Вайвасвата, седьмой из Маннов (родоначальников человеческого рода), во время купания случайно поймал крошечную рыбку, которая обещала спасти его от грядущего потопа, если он поможет ей вырасти. Рыба (которая была воплощением Брахмы или Вишну) выросла до огромной величины, и по её совету Вайвасвата построил корабль и привязал его к рогу рыбы. На корабль он взял многие риши и семена всех растений. Рыба пригнала корабль к горе, а когда воды отхлынули, Вайвасвата принёс богам жертву, из которой появилась девушка, ставшая женой Манна.

Результаты научных исследований

В 1927—1928 году, при раскопках древнего Ура, Леонард и Екатерина Вуллей раскапывали, так называемые, «царские гробницы Ура», относившиеся, по всей видимости, к шумерийскому периоду. Неожиданно, прямо под ними исследователи наткнулись на 20-метровый слой аллювиальной (наносной) глины без каких-либо следов человеческого присутствия. Наиболее вероятным объяснением возникновения подобного слоя в этой местности могло стать катастрофическое по своей силе и последствиям наводнение, вызванное многодневными проливными дождями и как результатом — катастрофическим разливом обеих рек. Это открытие привело Вуллея к исключительно смелому выводу, что «благочестивый жрец» — Зиусудра, Утнапиштим — и он же — библейский Ной мог быть историческим лицом, шумером по происхождению, достаточно наблюдательным, чтобы заметив грозные признаки начавшегося наводнения, вовремя принять меры. [23]

Археологические данные

Научные гипотезы

В Эпоху Просвещения представления о всемирном потопе, освобождаясь от нормативности священного предания, по-прежнему сохраняют актуальность для естествознания. До появления эволюционной теории Дарвина смена биологических видов объяснялась теориями катастрофизма. В частности, Кювье считал, что описывает допотопных животных. Буланже объяснял потопом изменения поверхности земли и выводил многие религиозные ритуалы из ужаса первобытных людей, переживших эту глобальную катастрофу.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

История о всемирном потопе распространена у многих народов, обитающих за десятки тысяч километров друг от друга. Реконструкции абсолютного возраста потопа дают примерно схожий массив данных от 8 до 10 тыс. лет назад. Из данных палеогеографии известно, что последнее покровное оледенение (Лаурентидский ледниковый щит в Северной Америке) в Северном полушарии исчезло от 8 до 10 тыс. лет назад.

Существует гипотеза Райана — Питмена (Уильям Райан и Уолтер Питмен из Колумбийского университета) о том, что история о потопе является своеобразным отражением глобального процесса подъёма уровня Мирового океана. Согласно В. А. Сафронову, общепланетарную катастрофу, вызванную быстрым таянием ледников, следует датировать 8122 годом до н. э. [24]

В частности, Райан и Питмен связывают со Всемирным потопом подъём уровня воды Чёрного моря на 140 метров около 5500 г. до н. э. (см. Теория черноморского потопа). Ими установлено (по данным анализа затопленных береговых линий и распространения слоёв осадочных пород), что в это время уровень моря поднялся на десятки метров от −50 до 0 метров (в современной системе абсолютных координат), одним из следствий чего было образование Босфорского пролива и увеличение площади Чёрного моря почти в 1,5 раза. Эффект от подобного затопления значительных прибрежных пространств мог, по мнению исследователей, сыграть свою роль в появлении и глобальном распространении истории о потопе.

В пользу гипотезы о Потопе могло бы говорить, связанное с подъёмом уровня Мирового океана, изменение базиса эрозии рек и соответствующей резкой одновозрастной перестройки всех речных долин на Земле. [25] . Эта перестройка заключалась бы в повсеместном затоплении речных пойм и прилегающих к долине речных террас. В теории, всё пространство от уреза реки до таяния покровных ледников и вверх по склонам речной долины на высоту в 50 метров должно было быть затоплено рекой и занесено её наносами. Естественно, что подобные, примыкающие к рекам участки были местом повышенной концентрации людей, и, наблюдая подобные процессы, человек мог создать историю о потопе. Получив информацию о «потопе» на побережьях морей и данные о «потопе» вдоль всех рек Земли, любой разумный человек (а тем более группа) создаст миф о всемирном масштабе наблюдаемого явления [26] . Затопление долины реки при Потопе прекращает действие линейной эрозии, присущей работе водного потока в русле, что несомненно бы оставило отпечаток в геологической летописи и строении древней долины, повлияло на структуру отложений, а также сместило базис эрозии. Если принимать концепцию Всемирности Потопа, то подобные явления наблюдались бы в долинах всех крупных древних рек планеты, чего нет.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Добро пожаловать

Приветствуем Вас на сайте Therapy.by !

Очень надеемся, что материалы, публикуемые на сайте therapy.by , смогут помочь всем, кому требуется психологическая помощь или консультация психолога, тем, кто пытается найти выход из сложной жизненной ситуации, и кто хочет помочь себе и своим близким, тем, кто нуждается в поддержке.

Мы вместе, а вместе мы можем все!

Статьи

02.11.17 —>Coral Detox — набор для системной детоксикации

CORAL DETOX — эффективная программа системной детоксикации организма. Авторы этой уникальной разработки — супруги Владимир Матвеевич Подхомутников (доктор медицинских наук, заслуженный врач России, профессор) и Ольга Валентиновна Подхомутникова (кандидат медицинских наук, доцент).

Цель разработанной ими системной программы детоксикации организма «Корал Детокс» – оказывать помощь в выведении накопившихся токсинов и способствовать восстановлению утраченных регуляторных механизмов организма. Детокс-программа помогает организму вывести водорастворимые и жирорастворимые токсины.

Набор «Корал Детокс» не является лекарственным средством!

07.02.17 —>Правильная концепция здоровья

«Ты можешь иметь много денег, машин, квартир, особняков и других вещей, но все это держится на одной тоненькой ниточке — она называется Здоровье. Как только у тебя начинаются проблемы со здоровьем — перестаёт существовать всё. Восстанови и Береги его!»

Благодаря правильной концепции здоровья множество людей в разных странах мира уже решили свои проблемы по здоровью. На первый взгляд, она кажется слишком простой. Но за этой простотой скрывается правильность и глубинное понимание процессов, а так же системный подход к оздоровлению и здоровью. Именно поэтому популярность правильной концепции постоянно растет.

Любой человек хочет жить долгой, полноценной, здоровой жизнью. Почему тогда так много больных людей, причем независимо от пола, возраста, социального статуса? Почему с увеличением количества врачей и больниц, количество больных не уменьшается, а скорее — наоборот? Почему даже среди врачей, которые должны помочь нам быть здоровыми, так много хронических больных? Кто виноват в том, что к 40-50 годам, а то и раньше, наше здоровье стремительно разрушается? Почему в странах СНГ человек живет в среднем всего лишь 60 лет, в то время когда ученые доказали, что органы человека рассчитаны на 120-140 лет жизни?

Сложившаяся ситуация связана с отсутствием культуры сохранения и восстановления должного уровня здоровья, что и приводит к таким печальным последствиям.

Увы, ни одно живое существо на земле не расправляется со своим здоровьем так жестоко, как человек! В результате удивительный дар природы растрачивается с поразительной легкостью.

Но если для вас важно ваше здоровье и вы готовы позаботиться о себе не «за три дня до смерти», а за три года до появления болезни — эта информация для Вас!

Человек уверен, что здоровье должен дать ему кто-то со стороны — врач, целитель, надеется на чудодейственные препараты и приборы. Он считает, что от него мало что зависит, рассчитывая на современную медицину и специалистов, которые должны вернуть ему здоровье: «Я пришел на прием к врачу, и врач обязан меня вылечить!»

Именно таково отношение большинства людей, которые не задумываются о своем здоровье, а вспоминают о нем только когда заболевают! И тогда мы стонем и свыкаемся, превращая недуги в привычку, или начинаем лечиться. Отравляя свой организм химическими медикаментами, мы снимаем острые формы, убираем симптомы болезней, не затрагивая причины их появлений. В результате здоровье начинает ухудшаться, вызывая новые заболевания.

Правда нынешней жизни в том, что сами медики не знают как жить не болея. Их учат как правильно лечить, а не как быть здоровыми. И уж если вы поддаетесь роли «больного» — это только ваша личная ответственность, а не врачей.

К сожалению, у нас нет привычки быть здоровыми, на протяжении многих поколений нам объясняли, как правильно болеть и лечиться.

А если вы намерены быть здоровыми, красивыми, молодыми, то вам предстоит освоить науку – Науку как сохранить и восстановить здоровье .

10.01.16 —>11 шагов благодарности

Многие успешные люди начинают свой день с того, что выражают свою благодарность Вселенной за все, что они имеют. Они не действуют по схеме большинства людей “сначала я получу, а уже после поблагодарю”, а находят в своей жизни то, за что они могут быть благодарны, так как осознают, насколько великой силой обладает благодарность.

07.01.16 —>10 привычек людей со скрытой депрессией

В состоянии депрессии человек теряет интерес к жизни, становится раздражительным, а иногда просто уходит в “ступор” и не реагирует на окружающую действительность. Чувство усталости, вины, обиды на весь мир, неспособность принимать решения и концентрироваться на важных вещах, страх и грусть – постоянные спутники депрессии. Гораздо опаснее другая, “скрытая” депрессия, которую человек никак не проявляет, и чаще всего даже сам не знает о ее существовании, а тем временем она делает жизнь человека все труднее, не позволяет ему радоваться даже самым счастливым событиям в его жизни.

22.07.15 —>Ипохондрики: как научиться жить с «мнимыми» больными

Люди-ипохондрики постоянно жалуются на недомогания и плохое самочувствие, а при появлении таких симптомов, как насморк или сыпь в панике бегут в поликлинику сдавать анализы, требуют серьезных медицинских исследований, настаивая на неизлечимости и серьезности своего заболевания. Как научиться жить с «мнимыми» больными?

29.06.15 —>Распространенные ошибки несчастных людей

Большинство людей абсолютно уверены в том, что судьба делает их несчастными. Они пропускают последний троллейбус, на работе их не ценят и дают повышение сотрудникам, которые меньше всего этого заслуживают, в семье у них постоянные скандалы и дети не слушаются. Одним словом, не жизнь, а ужасная сказка с трагическим концом. Эти люди большую часть времени ходят мрачные и угрюмые, их достаточно просто узнать в толпе.

15.06.15 —>9 секретов, о которых женщины предпочитают умалчивать

Во взаимоотношениях с женщинами главный принцип мужчин прост: если женщина молчит и не высказывает претензий, значит, ее все устраивает. И в этот момент мужчины часто расслабляются, позволяют себе всяческие вольности и перестают контролировать ситуацию. Просто мы привыкли к тому, что женщины очень коммуникабельные создания (мягко говоря), потому всегда обо всем могут нам рассказать.

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Кэтрин Хогарт и Чарльз Диккенс

В день своего двадцатитрехлетия молодой журналист “Морнинг кроникл” Чарльз Диккенс созвал в Фернивалз-инн, где снимал квартиру, гостей. У него был прекрасный повод устроить праздник: зарисовки из лондонской жизни, которые он публиковал в “Кроникл” и “Мансли мэгэзин” под псевдонимом Боз, читали все. Незадолго до того его бросила Мария Биднел, женщина, в которую он был влюблен до безумия, — она не верила, что из Диккенса “выйдет толк”. И хотя молодой Диккенс не воспользовался растущей славой и признанием, которые принесли ему “Очерки Боза”, чтобы вновь добиваться ее благосклонности, он мог позволить себе маленькую месть. В субботу вечером устроил праздник. С танцами. Ему помогали мать и сестры, и одна из них, прелестная, талантливая Фанни Диккенс, радовала гостей своим пением.

В числе приглашенных были еще один журналист из “Морнинг кроникл” Джордж Хогарт и кое-кто из его семьи. Диккенс испытывал к старшему коллеге глубочайшее уважение — тот был признанным писателем, добрейшим человеком, а в пору, когда жил в родном Эдинбурге, другом и советчиком сэра Вальтера Скотта. Диккенс родился в семье портового кассира, известного лишь тем, что он не мог содержать семью. Джордж Хогарт, напротив, занимал прочное положение в том чарующем мире литературы, куда стремился попасть Диккенс. Молодой человек гордился этой дружбой и с удовольствием бывал в доме коллеги. Пожалуй, никому не было так весело в гостях у Диккенса, как старшей дочери Хогарта — двадцатилетней Кэтрин. “При ближайшем знакомстве мистер Диккенс только выигрывает: очень благовоспитанный и приятный человек”, — писала она позднее шотландской родственнице.

А в конце весны того же 1835 года Кэтрин Хогарт и Чарльз Диккенс объявили о помолвке. Она была на три года моложе его, хорошенькая, с голубыми глазами и тяжелыми веками, свежая, пухленькая, добрая и преданная. Он любил и ценил ее семью. Хотя Кэтрин не будила в нем такой страсти, как Мария Биднел, она, казалось, идеально ему подходила. Диккенс намеревался громко заявить о себе. Он знал, что ему предстоит долго и упорно трудиться, а он любил все делать быстро. Ему хотелось иметь жену и детей. Он обладал страстной натурой и, выбрав спутницу жизни, искренне к ней привязался. Они стали одним целым. Она была “его лучшей половиной”, “женушкой”, “миссис Д.” — в первые годы их брака он называл Кэтрин только так и говорил о ней с безудержным восторгом. Он определенно гордился ею, а также тем, что сумел получить в жены такую достойную спутницу. Они поженились в апреле 1836 года и в целях экономии остались в квартире Диккенса в Фернивалз-инн — маленькой, но элегантной: в гостиной стояла мебель розового дерева, в столовой — красного. В доме было многолюдно и весело: младший брат Диккенса Фредерик и семнадцатилетняя сестра Кэтрин Мери поселились вместе с ними. Всеми любимая, очаровательная Мери дружила с Диккенсом не меньше, чем с сестрой. Они везде бывали втроем и все радости делили на троих. Мери была свидетельницей счастливого союза Чарльза и Кэтрин: “Она стала прекрасной хозяйкой и совершенно счастлива. Мне кажется, после свадьбы их любовь стала еще сильнее, если это, конечно, возможно”[1]. Похоже, они радовались жизни — как сегодня радовались бы студенты, вырвавшиеся из-под родительского гнета и поселившиеся в общежитии, — от сознания того, что молоды, свободны и всегда вместе. Немногим позже Диккенс уже ностальгически писал о первых днях своего брака: “Никогда я не буду так счастлив снова, как в той квартирке на третьем этаже — даже если буду купаться в славе и богатстве”.

В семье быстро появились дети. Чарльз-младший родился через девять месяцев после свадьбы, в начале января 1837 года, незадолго до восшествия на престол королевы Виктории. Роды помогали принимать Мери Хогарт и мать Чарльза Элизабет Диккенс. Кэтрин быстро выздоравливала, но все же еще долго не могла ухаживать за ребенком, что ее очень печалило. При взгляде на него она всякий раз заливалась слезами, полагая, что мальчик не будет ее любить, раз не она о нем заботится. “Если бы не это, — философски замечала Мери Хогарт в письме к шотландской кузине, — она была бы счастливейшей из женщин: ее муж — сама доброта — непрерывно печется о ее удобстве и покое. Его литературная слава растет день ото дня, все великие мужи этого великого города наперебой его хвалят. Он очень занят, и все издатели почитают за честь получить написанное им”.

Мери Хогарт была права: в 1837 году Диккенс уже был знаменитостью. Многие понимали, что перед ними гений. Его фантазия поражала. Создавалось впечатление, что у него в голове целый мир, наполненный удивительными картинами и персонажами, и ему лишь нужно время, чтобы перенести все это на бумагу. В год, когда родился сын Чарльз, Диккенс писал и публиковал частями, по мере написания, “Записки Пиквикского клуба” и одновременно “Оливера Твиста”. Покончив с “Пиквиком”, он тут же принялся за “Николаса Никльби”, который опять же выходил параллельно с “Оливером Твистом”. По-моему, история литературы не знает ничего подобного этому извержению вулкана даже по количеству созданного Диккенсом в двадцать с небольшим лет. К тридцати годам за плечами у него были не только “Очерки Боза”, “Пиквик”, “Оливер” и “Николас Никльби”, но и “Барнеби Радж” и “Лавка древностей”.

Дети Диккенса появлялись на свет почти так же регулярно, как и книги. За Чарльзом в 1838 году последовала Мейми, далее — в 1839-м — Кейт, а в 1841-м родился Уолтер (между Чарли и Мейми у Кэтрин был выкидыш). С иронией Диккенс стал отзываться о прибавлениях в семействе лишь после того, как родился Уолтер. Известно, что первые четверо детей были для него огромной радостью. Он беспокоился о здоровье Кэтрин во время беременности и родов. Ему очень нравилось чувствовать себя семейным человеком, центром расширяющегося круга близких людей. Он испытывал удовлетворение от сознания, что может их прекрасно содержать. Из маленькой квартирки в Фернивалз-инн семья перебралась в большой дом на Даути-стрит, а оттуда — в просторный и роскошный особняк на Девоншир-террас, неподалеку от Риджентс-парк.

Романы Диккенса часто венчает картина семейной идиллии: счастливые супруги, исправно производящие на свет счастливых детей. Семья, которая размножается, подобно бактериям в чашке Петри, была его идеалом, решением всех проблем. Вот, к примеру, отрывок из заключительной части “Барнеби Раджа”:

А Джо Уиллет и Долли Варден не стали, конечно, откладывать свою свадьбу в долгий ящик. Они поженились очень скоро, и так как слесарь имел возможность дать за своей дочкой хорошее приданое, у них оказалась кругленькая сумма в банке, и они снова открыли “Майское Древо”.

Очень скоро, разумеется, в “Майском Древе” появился краснощекий мальчуган, ковылявший по коридору или кувыркавшийся на зеленой лужайке перед домом. Через короткое время (если считать по годам) забегала по дому и краснощекая девочка, потом — опять краснощекий мальчик и постепенно появилась целая стая мальчиков и девочек. Так что, когда бы вы ни заглянули в Чингуэл, вы непременно увидели бы на деревенской улице, или на лужайке, или во дворе фермы… столько маленьких Джо и маленьких Долли, что их нелегко было сосчитать[2].

Современному читателю этот сентиментальный тон может показаться фальшивым. Нортроп Фрай[3] полагал, что, живописуя прелести домашнего очага, Диккенс преследовал коммерческие цели. А с тех пор как в 1941 году Эдмунд Уилсон[4] создал поразительный образ мрачного, страдающего Диккенса, многие сочли, что описания семейной жизни у Диккенса плохи потому, что в глубине души он был анархистом и бунтарем. Отрицая семью как форму несвободы, он-де заставлял себя превозносить ее на потребу публике. Мне, однако, кажется, что приведенный выше отрывок из “Барнеби Раджа” и подобные сцены в других романах были написаны совершенно искренне. И если их трудно воспринимать всерьез, то не потому, что Диккенс сознательно кривил душой, а потому, что верил в семейную идиллию слишком безоглядно.

Его собственное детство было искалечено расточительностью отца, угодившего за долги в тюрьму (семье великодушно разрешили жить там же), и непосильным трудом на фабрике по производству ваксы — в последнем он винил мать больше, чем отца. Когда мальчик пожаловался родителям, что, живя вдали от семьи и занимаясь бессмысленным трудом среди законченных тупиц, он потерял надежду на лучшую участь и глубоко несчастен, отец, по свойственной ему беспечности, готов был разрешить сыну бросить работу и вернуться в семейное лоно, но мать, требовавшая от сына денег, заставила его остаться на фабрике, чем обрекла на прежнее ужасное и одинокое существование. Он кормил родителей, а не наоборот. Поэтому Диккенс возносил на пьедестал — возможно, чрезмерно высокий — те семьи, где отец работал и содержал домочадцев, мать занималась детьми и домом, а детям оставалось только радоваться жизни. Диккенс обожал семью и был счастлив в кругу родных. В гимнах домашнему очагу, которыми изобилуют его первые романы, не было ничего лицемерного. Я уверена, что в жизни Диккенса и Кэтрин был счастливый период, хотя позднее измученный, разочарованный Диккенс говорил, что такого не было никогда.

Много лет спустя Диккенс уверял, что у них с Кэтрин никогда не было ничего общего. Он приложил немало усилий, чтобы создать образ непонятого гения, обреченного на союз с недалекой, невзрачной особой. Скорее всего, Кэтрин и впрямь не была ему ровней по уму, но много ли на свете умных мужей, чьи жены не уступают им по уму? У Диккенса были друзья-мужчины: юрист и писатель Джон Форстер, художник Дэниэл Маклиз и актер-трагик Уильям Чарльз Макриди, с которыми он часто ужинал и обсуждал профессиональные дела, особенно с Форстером. Диккенс всегда любил мужскую компанию и в первые годы брака, когда еще был настроен на то, чтобы радоваться семейной жизни, не жаловался на отсутствие полноценного общения…

Лишь одна трагедия омрачила первые годы брака Диккенса и Кэтрин, но она принадлежала к разряду тех, что сближают, а не разъединяют людей. Оба они были очень привязаны к сестре Кэтрин Мери Хогарт, которую считали добрым гением своей семьи. В мае 1837 года, вскоре после рождения Чарльза, супруги Диккенс отправились вместе с Мери в театр на спектакль “Это и впрямь его жена?”. Около часа ночи они вернулись домой, и Мери, веселая и здоровая, поднялась наверх. Ей стало плохо, когда она раздевалась. Все произошло стремительно — на следующий день она скончалась на руках у Диккенса. До этого она никогда не жаловалась на здоровье и, вероятно, умерла от болезни сердца. Диккенс был безутешен. Впервые в жизни он не мог писать и не сдал рукописи в срок: в июне 1837 года не вышли ни “Пиквик”, ни “Оливер”. Много месяцев она ему снилась. Когда у Кэтрин случился выкидыш, они решили, что это результат пережитого горя, и, чтобы жена скорее выздоровела, Диккенс увез ее из дома, где они жили вместе с Мери, в тихий Хампстед (тогда это была деревня). Оба не без суеверия полагали, что были слишком счастливы — смерть Мери положила конец безмятежной поре их брака. Это не означает, что все разрушилось в одночасье, но, оглядываясь назад и расставляя жизненные вехи, оба пришли к выводу, что то был конец их семейной идиллии.

Кое-кто находил привязанность Диккенса к юной свояченице подозрительной. Я же усматриваю в этом лишь подтверждение тому, что он чрезвычайно дорожил своими близкими, после Кэтрин Мери была ему ближе всех на свете и умерла первой. Смерть такого молодого и прелестного существа не может не потрясти. Все в жизни Диккенсу довелось увидеть рано, и со смертью он столкнулся тоже рано, осознав в возрасте двадцати пяти лет, что любимый человек может уйти навсегда и что боль этой потери не смягчат ни работа, ни успех, ни талант. Смерть юных героев стала, наряду с семейным счастьем (зачастую оттеняя его), отличительной чертой романов Диккенса.

В июне 1841 года в возрасте двадцати девяти лет он отправился в Шотландию. Для человека, безвыездно жившего в Лондоне и не любившего слишком отдаляться от дома, это стало серьезным событием (позже, однако, выяснилось, что то была лишь легкая разминка перед триумфальной поездкой по Америке в следующем году). Кэтрин, уроженка Эдинбурга, поехала вместе с ним. Она не была там с детства. Родной город встретил ее торжественным обедом в честь мужа. По окончании пиршества в сопровождении ста пятидесяти дам она прошла на галерею, чтобы послушать заранее подготовленные торжественные речи. Главную произнес Джон Уилсон из “Блэквудс мэгэзин”. Этот уважаемый в литературных кругах джентльмен назвал Диккенса величайшим из здравствующих писателей, мастером, снискавшим известность благодаря божественному пониманию законов человеческого сердца. Единственным недостатком, который Уилсон (надо сказать, безосновательно) усматривал в творчестве Диккенса, было отсутствие в его произведениях полнокровных женских образов. Но кто после Шекспира был в состоянии их создать? Миссис Диккенс имела удовольствие выслушать панегирик в свою честь, произнесенный скульптором Энгусом Флетчером, любезно заметившим, что своим успехом Диккенс обязан тому, что выбрал в спутницы жизни шотландку. Если прием в Эдинбурге был большим событием в жизни Диккенса — первым публичным чествованием, подтверждавшим невероятную популярность писателя, то он наверняка был не менее важен и для Кэтрин, чье имя тоже прозвучало во всеуслышание.

Один обед следовал за другим. Всем хотелось видеть у себя самого знаменитого автора современности и его жену. Диккенс впервые попал в лучи славы, и это вызвало у него тоску по дому и маленькому кругу друзей. “Мне стало понятно, — писал он своему лучшему другу Джону Форстеру, — что нет на свете места лучше, чем дом, и я горячо благодарю Бога, давшего мне спокойный нрав и сердце, где есть место лишь немногим”. Он скучал по дому на Девоншир-террас и по маленькому приморскому городку Бродстэрс, куда они с Кэтрин каждое лето вывозили детей. Ему хотелось играть в волан и тихо, по-домашнему ужинать с Форстером, Маклизом и Макриди, его закадычными друзьями. “Единственное, что я чувствовал на обеде в Эдинбурге (и чувствовал сильно), это что, кроме Кейт, мне ни до кого нет дела”.

В Америку Диккенс направился тоже не ради славы. Он жаждал новых впечатлений и надеялся увидеть идеальное, бесклассовое общество — страну своей мечты. Кроме того, ему был необходим отдых. Пять лет он писал ежедневно и выпустил пять книг. Возможно, в Америке он найдет новый материал. Для поездки было много причин. Когда он впервые заговорил об этом с Кэтрин, та расстроилась. Она не могла представить себе, что не увидит мужа несколько месяцев, но и мысль о том, что придется расстаться с детьми, если она последует за ним, была невыносима. Всякий раз, когда речь заходила об Америке, Кэтрин принималась плакать. Диккенс отнесся к этому очень серьезно и посоветовался с Макриди, не взять ли с собой и детей (Макриди, у которого тоже были дети, дважды ездил в Америку и, стало быть, должен был знать). Макриди с женой категорически отсоветовали брать детей, зато сказали, что могут присмотреть за ними в отсутствие родителей. Постепенно возник план, который устроил Кэтрин: свой дом на Девоншир-террас они сдадут, а для детей и гувернанток наймут дом поменьше, неподалеку от Макриди, на Оснабург-стрит. Фредерик, брат Диккенса, поселится с детьми, которые будут ежедневно навещать Макриди. Когда детали этого плана были оговорены, Кэтрин приободрилась и стала вместе с мужем готовиться к захватывающему путешествию. Именно она попросила Маклиза нарисовать портрет четверых детей, и эта картина, ставшая для нее священной, служила ей утешением во время долгого путешествия, подобно тому как сейчас фотографии близких скрашивают нам разлуку.

Пароход отплыл из Ливерпуля в январе 1842 года. Зима — не лучшее время для плавания по океану, и на хорошую погоду рассчитывать не приходилось. Но чета была счастлива и готова к приключениям. Провожавший их Форстер рассказывал Маклизу, как весела была Кэтрин. “Она заслуживает того, чтобы быть любимой, и ее часто так и называют”. Четыре с половиной месяца, которые заняла эта тяжелейшая поездка, Кэтрин и ее горничная Энн Браун были единственным обществом Диккенса. Слабая, изнеженная Кэтрин прекрасно перенесла тяготы пути, хотя ей наверняка было труднее приспособиться к ним, чем мужу.

Пароход был переполнен, путь через океан ужасен, почти все пассажиры страдали морской болезнью — даже Диккенс. “На восемнадцатый день путешествия, — писала позднее Кэтрин сестре Диккенса Фанни, — мы познали ужасы шторма, который бушевал всю ночь и вдребезги разнес колесные кожухи и спасательную шлюпку. Я едва не сошла с ума от страха и не знаю, что бы со мной стало, если бы не поразительная доброта и выдержка моего дорогого Чарльза”. В ту страшную ночь они понимали, что могут погибнуть в любую минуту. Дымовую трубу едва не сорвало ветром, и если бы это произошло, пароход бы неминуемо сгорел. Чарльз и Кэтрин Диккенс думали о детях, которых не надеялись больше увидеть. Возможно, Чарльз был доволен — если только можно испытывать подобное чувство, находясь на волосок от гибели, — что застраховался перед отплытием. Это хотя бы обеспечивало детей материально. По счастью, к утру шторм стих, и все остались живы.

Когда Кэтрин описывала шторм Фанни Бернет, они с Чарльзом были на суше, в безопасности, но уже начинали понимать, что умереть можно и там —от любви почитателей. Они просто боготворили Диккенса. Дни состояли из непрерывной череды встреч, визитов и обедов (Кэтрин даже не пыталась пересказать Фанни, как это происходило, “потому что я не умею хорошо описывать, а Чарльз рано или поздно все тебе расскажет гораздо лучше”).

Ничто в анналах современной литературы не может сравниться с тем, как Америка встречала Диккенса в 1842 году. Прием был таким восторженным, что стал скорее пыткой, чем удовольствием для объекта поклонения. Несмотря на свою кипучую энергию и радость, которую ему доставляли веселые пиршества, Диккенс был не в состоянии принять все приглашения и отозваться на все просьбы. Америка утомила и даже огорчила его. Он жаловался, что люди, которым непременно хотелось дотронуться до него или получить что-нибудь на память, разорвали его пальто в клочья. Если бы он дарил пряди волос всем, кто его об этом просил, то остался бы совершенно лысым…

Когда с Восточного побережья супруги двинулись на Запад, возникли новые проблемы. Толпы поклонников, осаждавших Диккенса в Нью-Йорке и Бостоне, поредели, зато вступила в свои права дикая природа. Горничная Энн Браун поскользнулась на льду и упала, но все обошлось. “О бедах, постигших Кейт, я умолчу, — писал Диккенс Форстеру, — но ты ведь знаешь ее? Если она садится в карету или ступает на палубу, то непременно спотыкается. То же самое происходит, когда мы вновь оказываемся на земле. Она стирает ноги в кровь, отчего появляются огромные волдыри, растягивает связки и то и дело ставит синяки. Тем не менее она преодолела первые трудности, выпавшие на нашу долю в новых обстоятельствах, и показала себя заправской путешественницей. Она никогда не жалуется и не выказывает страха, причем и тогда, когда даже я счел бы это оправданным. Никогда не падает духом, не унывает, хотя мы более месяца без остановок ехали по очень суровому краю; она безропотно приспосабливается к любым обстоятельствам и радует меня доказательствами своей храбрости”. Я подробно цитирую начало письма, подтверждающее, что Кэтрин была крайне неуклюжа, и это вызывало у Диккенса раздражение еще в 1842 году, однако общий тон письма — тон человека любящего, счастливого и снисходительного. Диккенс прекрасно понимал, что любой женщине, не приученной к физическим нагрузкам и подвижному образу жизни, было бы трудно поспевать за ним, как, кстати, и большинству мужчин. Даже при его высоких требованиях она казалась ему героиней.

Когда в конце июня 1842 года чета вернулась в Лондон, счастью детей не было предела. У старшего, Чарли, приезд отца и матери вызвал такую бурю эмоций, что даже сделались судороги и пришлось вызывать врача. В отсутствие родителей дети были здоровы, но несчастны. Порядки в семействе Макриди были гораздо строже, чем в родном гнезде, и детям их дом казался чопорным, угрюмым и скучным. Ежедневные визиты были им в тягость. Можно представить их восторг, когда они снова увидели родителей!

В книге “Отец, каким я его помню” Мейми Диккенс, так и не вышедшая замуж, вспоминала, каким прекрасным отцом был Диккенс. По природе он был человеком домашним, утверждала она. Никому на свете семейный круг не доставлял столько радости, и чем более известным писателем он становился, тем больше удовольствия получал от общения с близкими, особенно с детьми. Он охотно вникал в их заботы, помогал украшать детские комнаты (куда наведывался ежедневно), покупал сласти, устраивал состязания, игры, дни рождения. Но ярче всего его талант устроителя домашних праздников проявлялся на Рождество — праздник прежде всего семейный, и, конечно, его “Рождественские повести” были призваны превратить религиозное торжество в домашнее.

День рождения Чарли приходился на Двенадцатую ночь[5], и, отмечая его в 1843 году, после возвращения из Америки, Диккенс впервые выступил в роли фокусника: так возникла традиция устраивать в эту ночь и в дни рождения, совпадавшие с рождественскими праздниками, “чудеса”. Диккенс и Форстер приобрели у бывшего иллюзиониста реквизит и своим представлением сразили наповал и детей, и взрослых. Диккенс был главным, Форстер ассистировал. Диккенс превращал часы в жестянки для чая, заставлял монеты летать по воздуху, сжигал, не сжигая, носовые платки. По его прихоти маленькая кукла исчезала и вновь появлялась, чтобы сообщить нечто важное тому или иному из сидящих в комнате детей. Но венцом всего было приготовление сливового пудинга в мужской шляпе.

На одном из таких праздников присутствовала Джейн Карлейль, это было 26 декабря 1843 года, в день рождения маленькой Нины Макриди. Гости съехались в дом Макриди, но организовал все Диккенс: он хотел поднять настроение миссис Макриди и детям, дожидавшимся возвращения отца семейства из Америки. Джейн говорила позднее, что никогда ей не было так весело в гостях, как в тот вечер. Диккенс и Форстер, опьяненные успехом, трудились так усердно, что с них градом катился пот. Фокусы шли час без перерыва, и ничего лучше Джейн в своей жизни не видела даже в цирке. Диккенс превращал дамские носовые платки в конфеты, пакет с отрубями — в морскую свинку, а под конец показал свой коронный номер: смешав в шляпе муку, яйца и другие ингредиенты, через несколько секунд достал из нее свежеиспеченный, пышущий жаром сливовый пудинг. Восторгу детей и взрослых не было предела.

Затем начались танцы. Огромный Теккерей, старик Джердан из “Литерари газет” и прочие маститые литераторы “прыгали, как менады”. После ужина веселье вспыхнуло с новой силой: трещали хлопушки, звучали речи, лилось шампанское. Джейн была уверена, что ни один, даже самый аристократический, салон в Лондоне не шел ни в какое сравнение с этой комнатой по части веселья, блеска и остроумия.

Но в то самое время, когда Диккенс куролесил на дне рождения Нины Макриди, “прыгая, как менада”, и вытаскивая пудинги из шляпы, на душе у него было тяжело, вернее, он старался сбросить тяжесть с души, отчего и веселился как безумный. Он только что ценой огромного напряжения закончил “Рождественскую песнь”, которую писал параллельно с “Мартином Чезлвитом”, выходившим, как и прежние романы-фельетоны, по частям. Ему было без малого тридцать два, на семь лет больше, чем когда он так же одновременно писал “Пиквика” и “Оливера”, а затем “Оливера” и “Николаса Никльби”. Доставать подобные пудинги из шляпы становилось все труднее. Предыдущие семь лет, не считая американской поездки, которая была трудна по-своему, он работал без остановки, как машина. И что же? “Мартин Чезлвит” продавался плохо, “Рождественская песнь”, которая, по его расчетам, должна была поправить финансовое положение семьи, принесла гораздо меньше денег, чем он рассчитывал. В надежде больше заработать он в очередной раз поменял издателей (как прежде ушел от Бентли к Чепмену и Холлу, так теперь предпочел Чепмену и Холлу Брэдбери и Эванса), но это ни к чему не привело. Он ненавидел всех своих издателей, полагая, что обогатил их в ущерб себе. Его преследовал призрак Вальтера Скотта, умершего в бедности.

Финансовое бремя, которое он нес, было огромно: помимо Кэтрин и детей, ему приходилось содержать отца, мать и братьев, что было уже непосильно. Особенно невыносим был отец, Джон Диккенс, частенько преподносивший сюрпризы в виде долговых обязательств, которые подписывал, не ставя близких в известность. Родители получили в подарок от сына дом в деревне, но отец предпочитал жить в Париже или Лондоне. В конце концов, не спросив Чарльза, Джон Диккенс дом этот сдал, а деньги, разумеется, забрал себе. Он все время просил взаймы у издателей и банкиров сына. Что бы тот для него ни делал, всего было мало. “Я думаю о нем денно и нощно и не знаю, как быть. Совершенно очевидно, что чем больше мы для него делаем, тем легкомысленнее и наглее он становится”, — признавался Диккенс. Ему казалось, что все они — отец, мать и братья — рвут его на части и видят в нем лишь источник наживы. Их вечные домогательства, страх, что с него потребуют еще больше, повергали его в отчаяние, угнетали и мешали работать. Самым ужасным было то, что с этим ничего нельзя было поделать, — он не мог избавиться от этой докуки: “Мысль о них вызывает у меня тоску”.

Кроме того, Диккенса осаждали читатели: ему все время приходилось надписывать книги, давать советы, оказывать помощь. Он писал по десятку писем на дню и никогда не успевал ответить всем. В конце 1843 года он даже стал подумывать, не уехать ли из Англии навсегда и не поселиться ли во Франции или Италии, где жизнь была дешевле. Сдав дом на Девоншир-террас и ведя скромное существование за границей, Диккенс мог бы урезать расходы и выправить свое финансовое положение. Он полагал, что слава и деньги сделают его богатым человеком, но с горечью убеждался, что это не так. И несмотря на любовь, которую он питал к своим четверым детям, тяжкий груз финансовых обязательств не позволял ему искренне радоваться тому, что Кэтрин ждала очередного ребенка. Она и сама переносила беременность с несвойственной ей нервозностью и унынием, боялась родов. Вряд ли это покажется странным, если учесть, что Диккенс ожидал прибавления в семействе без всякого энтузиазма: “Похоже, мы отметим Новый год появлением еще одного ребенка. В отличие от короля из сказки, я неотступно молю волхвов не тревожить себя более, поскольку мне вполне хватает того, что есть. Но они бывают непомерно щедры к тем, кто заслужил их благосклонность!” Пятый сын Диккенса Фрэнсис Джеффри родился в начале 1844 года. В 1852 году детей стало уже десять.

Мы не знаем, что побудило миссис Генри Уинтер после двадцати четырех лет молчания написать человеку, который в свое время был безумно влюблен в нее и которого она отвергла, когда они оба были молоды. Зато мы знаем, как подействовало это письмо на него. Чарльз Диккенс узнал почерк женщины, которую до того, как женился и стал знаменитым писателем, знал под именем Марии Биднел: “Двадцать три или двадцать четыре года растаяли, как сон, и я взял перо в руки, трепеща, как влюбленный Дэвид Копперфильд”. Диккенс написал ей в ответ длинное послание. Потом другое, третье… Он писал сущую правду: двадцать четыре года растаяли, как сон, и он снова был влюблен в… восемнадцатилетнюю Марию Биднел.

Размышляя над ролью, которую Мария сыграла в его жизни, он пришел к выводу, что она предопределила его судьбу. Потом он никого уже так не любил. Она стала источником его таланта, энергии, страсти, честолюбия и решимости. Благодаря ей он проделал путь от нищеты и безвестности к вершине славы. Ради нее он был готов на все — даже умереть. Она должна была стать ему наградой. Но она отвергла его. Удар был тяжким, и, оглядываясь на прошлое, Диккенс понимал: что-то в нем тогда надломилось навсегда. После их разрыва он уже не мог безоглядно любить, разве что своих детей, да и то когда они были совсем маленькими.

Миссис Уинтер отнюдь не смутило то, что она задним числом превратилась в роковую возлюбленную великого писателя. Его бурный натиск вызвал у нее признания того же рода. Она, как и Диккенс, была уже очень немолода и, без сомнения, тоже гадала, как сложилась бы ее судьба, не отдай она предпочтение человеку заурядному. Непройденный путь представлялся ей весьма романтичным. Что делать, даже порядочные дамы, жены преуспевающих дельцов и матери прелестных дочек, внушив себе, что жизнь с бывшими воздыхателями сложилась бы более счастливо, испытывают иногда потребность — особенно если им сильно за тридцать или сорок — вновь встретиться с прежними возлюбленными и прикинуть, нельзя ли обратить прошлое вспять и начать все заново, вернувшись к последнему объяснению. Жизнь сыграла с миссис Уинтер злую шутку: предпочтя замужество по расчету, она отказала одному из самых блестящих людей своего времени, да еще всего за два года до того, как тот стал богат и знаменит! Отрадно было узнать, что он ее по-прежнему любит и что ее образ вдохновил его на все, что им было создано, — так он по крайней мере утверждал.

У миссис Уинтер было меньше иллюзий, чем у Диккенса. Когда он принялся умолять ее о тайной встрече, она предупредила, что стала “беззубой, толстой, старой и уродливой”, однако он не поверил. Хотя Марии было сорок пять, а Кэтрин сорок, старой, толстой, а также глупой, скучной и вялой была его жена. Но это был особый случай — Кэтрин была хуже всех женщин. Она сама была виновата в том, что старела некрасиво: просто неприятный характер отражался на внешности. А Мария Биднел — очаровательная, юная, веселая Мария — не могла состариться.

Они договорились встретиться в воскресенье у него дома — в отсутствие Кэтрин. Миссис Уинтер приехала между тремя и четырьмя часами, спросила миссис Диккенс и, поскольку той удивительным образом не оказалось дома, засвидетельствовала почтение мистеру Диккенсу, как он и рассчитывал. Ему хватило одного взгляда на предмет юношеской страсти, чтобы мечты о возобновлении отношений рассыпались в прах. Возможно, тучные формы миссис Уинтер были лишь оболочкой, за которой скрывалась юная Мария, но Диккенс этого не разглядел. Интересно, какими банальностями они обменивались во время мучительной беседы, которая, по первоначальному замыслу Диккенса, несомненно, должна была стать прелюдией к обольщению. Прошлое — как давно это было! Дети — какая радость, хотя в молодости этого нельзя себе представить! Возраст! Оказывается, и мы стареем. И так далее, пока она не уехала. Затем Диккенсу пришлось высидеть обед с четой Уинтер и Кэтрин, который “тайные любовники” запланировали еще до первого свидания. Но уж потом Диккенс пустил в ход все свое красноречие, чтобы избежать встреч с прелестницей из романтического прошлого: “Тот, кто посвятил себя искусству, — втолковывал он ей, — должен довольствоваться служением одному ему и в нем одном находить себе награду. Если Вы сочтете, что я не хочу Вас видеть, мне будет очень грустно, но ничего не поделаешь: я, несмотря ни на что, должен идти своим путем”.

Женщина, вдохновившая Дэвида Копперфильда на любовь к Доре Спенлоу, превратилась в Флору Финчинг, ужаснувшую Артура Кленнема: “Он поднял голову, взглянул на предмет своей былой любви — и в тот же миг все, что оставалось от этой любви, дрогнуло и рассыпалось в прах”[6].

Словоохотливая Флора, чья речь не отягощена смыслом и лишена знаков препинания, стала одним из самых ярких персонажей “Крошки Доррит”. “Очень рад, что Вам понравилась Флора, — писал Диккенс герцогу Девонширскому. — В какой-то момент я понял, что у каждого из нас есть своя Флора (моя жива и очень расплылась), и эта правда одновременно и столь серьезна, и столь нелепа, что ее никто никогда не высказывал”. Правда заключалась во всевластии времени. Девическая живость, не изменившаяся за двадцать четыре года, становится курьезной. Красивые женщины стареют, толстеют и теряют привлекательность. Мечты юности, смешно это или прискорбно, оборачиваются неприглядной реальностью пожилого возраста. Можно добиться успеха и славы, но быть несчастным. Можно в двадцать три года жениться на женщине, которую искренне любишь, а в сорок три понять, что вас ничто не связывает, кроме совместно прожитых лет и десяти детей, которых не очень-то и хотелось иметь.

Психологи утверждают, что между тридцатью пятью и сорока пятью годами у мужчин, как правило, возникает острая потребность в критическом переосмыслении прожитого, и это может перерасти в стремление “модифицировать”, выражаясь специальным языком, гнетущую сторону жизни. Гнетущей стороной жизни может быть работа, может — и брак. Но из настоящей тюрьмы, где человек томится, убежать значительно труднее, чем от нелюбимой работы или жены. Юнг, подходя к монументальной проблеме психической перестройки, которая возникает перед стареющим человеком, жалел, что в мире нет университетов, где сорокалетних готовили бы ко второй половине жизни: “Мы совершенно не готовы к переходу от утра жизни к вечеру. Более того, вступая в этот период, мы ошибочно полагаем, что прежние истины и идеалы будут нашей опорой и впредь. Однако вечер жизни нельзя прожить, как утро, ибо то, что утром казалось большим, к вечеру станет маленьким, а то, что утром было правдой, вечером превратится в ложь”. В прошлом, считал Юнг, таким университетом для сорокалетних была религия, но она более не играет прежней роли в жизни людей.

Романы, появившиеся после “Дэвида Копперфильда”, написанного, когда Диккенсу было тридцать восемь лет, заметно отличаются от созданных до этого времени, и критики часто сравнивают ранние книги Диккенса с поздними. В ранних больше юмора и оптимизма, поздние сложнее и изобилуют символами. Есть различия в строении и стиле. Даже рукописи выглядят иначе: в поздних видна новая манера письма, лишенная той стихийной непредсказуемости, какая была свойственна Диккенсу прежде. Он часто переделывает написанное, возвращается к нему снова и снова. Ему стало труднее писать, но сила воображения возросла, хотя и лишилась прежней импульсивности. Творчество Диккенса — прекрасное подтверждение теории Эллиота Жака, считавшего, что стиль и содержание работ гениальных художников радикально меняются в середине жизни и что без таких изменений творческий источник иссякает. Литература давала Диккенсу возможность расти и меняться. Она ни в коей мере не подавляла его. А вот опора семейной жизни подломилась, и только этим можно объяснить ложные надежды, которые возникли у Диккенса в 1855 году после получения письма Марии Биднел.

Он жаждал эмоционально наполненных отношений, чего жена дать ему не могла. Кэтрин Диккенс была славной, но ограниченной. Сказать, что ее невозможно было сравнить с Диккенсом по яркости, энергии и таланту, значит не сказать ничего, но в викторианской Англии такими, как Кэтрин, были почти все женщины ее круга. “Ничего ужасного в моей матери не было, — говорила позднее ее дочь Кейт. — У нее, как и у всех нас, были свои недостатки, но она была кротким, милым, добрым человеком и настоящей леди”.

Диккенс, любивший порядок и буржуазный комфорт, требовал, чтобы домашний механизм работал, как часы. Однако у Кэтрин, кажется, не осталось больше ни сил, ни желания управлять слугами, заниматься счетами и воспитанием детей. За шестнадцать лет она родила десятерых, а ведь были еще и выкидыши. Кэтрин почти всегда была либо беременна, либо кормила, и это ее совершенно изнурило. Она не выдерживала жизни с одним из самых энергичных и пылких мужчин Англии. С домашним хозяйством, по крайней мере, она явно не справлялась, и это взяла на себя Джорджина Хогарт, жившая в доме сестры с пятнадцатилетнего возраста (как в самом начале их брака жила Мери Хогарт). К 1856 году Джорджина прочно заняла место Кэтрин и как хозяйка дома, и как доверенное лицо Диккенса. К ней, а не к матери обращались дети с вопросами. А обессиленная Кэтрин лежала на диване, и ее влияние в доме ощущалось все меньше и меньше.

Ей оставалась только одна обязанность жены — сексуальная, но муж был далеко не в восторге от того, как она ее исполняла. Кэтрин не будила в нем прежнего желания. К тому же она все время беременела и рожала! Недовольство Диккенса прибавлениями в семействе, из-за чего увеличивался и без того тяжкий груз расходов, росло, и он жаловался на плодовитость жены, как будто не имел к этому никакого отношения. Но самым невыносимым было то, что беременности, возраст и, возможно, жирная пища неблагоприятно сказывались на ее внешности. Одни только глаза-незабудки напоминали о том, что это расплывшееся лицо в молодости было красивым. Пухлая, бесформенная шея перетекала в громоздкое тело. Это его отталкивало — но не всегда, и должно быть, Диккенс отчасти презирал себя за непоследовательность. Впрочем, он и тут, как обычно, перекладывал вину на нее, поскольку она была виновата во всем, что разрушало их брак. Она непрерывно рожала!

Нам остается лишь догадываться, что испытывала Кэтрин. Ее письма — в отличие от мужниных — почти не сохранились, но можно представить себе ее отчаяние. Его равнодушие, раздражительность, множество повседневных мелочей доказывали, что он не просто охладел к ней, а с трудом ее выносит. Каким-то непостижимым образом все, что раньше приводило Диккенса в восторг, совершенно перестало его радовать. Себе она казалась ровно такой же, как в начале их совместного пути: ласковой, доброй, не хватающей звезд с неба, но бесконечно преданной. Кэтрин не могла понять, что сделала не так, в чем провинилась, однако чувствовала, что муж считает ее виноватой, и была глубоко несчастна. Она ничего не могла с этим поделать, даже сказать ничего не смела, потому что правила, по которым жила ее семья, были установлены мужем. Ее удел был приспосабливаться к нему. “Бедная мама боялась отца, — признавалась Кейт Диккенс. — Она не имела права высказывать свое мнение, ей никогда не разрешалось говорить, что она чувствует”.

В глазах Диккенса Кэтрин была равнодушным, вялым, неповоротливым существом, утратившим человеческий облик! Но неужели она действительно так страшно изменилась? Да, она постарела. Он женился на юной женщине, а теперь ей прибавилось лет. Возможно, они отдалились друг от друга, потому что он был занят своими книгами, а она — детьми. Возможно, они с самого начала мало друг другу подходили, но он был слишком занят, чтобы заметить это, — слишком занят профессиональным самоутверждением и покорением мира, чтобы замечать мелочи домашней жизни. Однако он испытывал к Кэтрин отвращение, которое трудно объяснить лишь тем, что она обленилась и подурнела. Возможно, дело было в том, что по прошествии многих лет он начал видеть в ней свою мать, которую ненавидел: та предала его, заставив работать, когда ему было всего десять лет. Теперь его заставляла работать Кэтрин, без конца производя на свет детей, которых нужно было содержать. Она отказалась заниматься домом, переложив хозяйственные заботы на него и Джорджину. Если бы Кэтрин жила в наше время, она, вероятно, догадалась бы, что, скорее всего, муж ненавидит не ее, а собственную мать. Но в 1855 году она не могла утешиться такой мыслью.

Когда идеальное воссоединение с Марией Биднел и возврат к жизни, полной страстей, не состоялись, Диккенс оказался не способен посмеяться над собой или отнестись к случившемуся философски. Напротив, он впал в еще большее отчаяние. Неужели ему не суждено вновь потерять голову из-за женщины? Неужели он будет вечно томиться в душной семейной клетке? И разве справедливо, что жизнь одного из лучших писателей своего времени лишена той эмоциональной насыщенности, которая наполняет его произведения? Он завидовал Бальзаку и Жорж Санд, творившим в рамках более свободной французской морали. Он завидовал и откровенности, которую они могли позволить себе в книгах, и легендарной эмоциональной полноте жизни.

Но главным было, наверное, то, что он испытывал постоянное беспокойство. Казалось, он не мог заниматься чем-то одним или оставаться на одном месте, как будто потерял точку опоры — в прямом и переносном смысле слова. Он садился за работу, вскакивал, проходил единым духом двенадцать миль, по дороге решал поехать в Пиренеи, возвращался в кабинет, садился, вставал, ходил из угла в угол, уговаривался о встрече, но на встречу не являлся. Он отправился в Париж. Потом в Булонь. Принялся за “Крошку Доррит”. В какой-то степени беспокойство было выражением той бьющей через край энергии, которую писатель порой бывает не в силах обуздать, приступая к новому, еще лишенному формы произведению, пока дисциплина работы не введет эту энергию в нужное русло. Однако сам Диккенс связывал свое беспокойство с неудавшейся семейной жизнью, с раздражением, которое вызывала в нем постылая жена, и с неудовлетворенной чувственностью. Беспокойство не отпускало его ни на миг, хоть он и старался убедить себя, что оно полезно и что изматывающие, постоянно меняющиеся ощущения неотделимы от его творческого мира, короче говоря, что страдание — часть его таланта. Но почему тогда его талант был так светел в прежние годы? Может быть, тогда он держал свое беспокойство в узде, укрощая его, как норовистую лошадь? Почему он был не в силах смирять его и дальше? Он спрашивал себя: “Прежняя жизнь, прежняя жизнь. смогу ли я вернуть прежний образ мыслей, или этому не бывать никогда?”

Отчасти выходом для его болезненной энергии стал любительский театр, который он организовал у себя дома, в своем лондонском особняке Тависток-хаус. В 1855 году он поставил для детей мелодраму Уилки Коллинза “Маяк”. Диккенс, замечательный актер, обладавший прекрасным голосом и ярким темпераментом, с увлечением отдававшийся каждой новой роли, с блеском сыграл смотрителя маяка, преследуемого мыслью, будто он невольный убийца. 6 января 1857 года, в честь двадцатилетия старшего сына, Диккенс поставил еще одну пьесу Коллинза “Замерзшая бездна”. Вместе с Коллинзом, Чарли, Мейми, Кейт и Джорджиной они репетировали несколько месяцев по два раза в неделю. Диккенс следил за изготовлением декораций, которые расписывал его друг, член Королевской академии искусств Кларксон Стэнфилд. На спектакль пускали по приглашениям, и Диккенс просил посторонним билеты не передавать: мест было очень мало (не в последнюю очередь из-за широких кринолинов дам). Чтобы не платить налоги сверх положенного, Диккенс получил у городских властей специальное разрешение на использование газового освещения. Всем, что касалось постановки, он занимался сам.

Диккенс любил сцену. Сохранился его портрет в роли хвастуна Бобадила из пьесы Бена Джонсона “У всякого своя причуда”. Участие в любительских спектаклях, как позднее публичные чтения, служило для него, судя по всему, отдушиной. Кроме того, театр давал возможность руководить. Диккенс не просто любил появляться на сцене, ему нравилось создавать нечто новое, координируя усилия многих людей: драматурга, художника, труппы; нравилось наблюдать, как произведение искусства рождается в результате совместных усилий, а не в привычном ему кабинетном затворничестве. Готовить пьесу к постановке было все равно, что писать книгу, но только в компании себе подобных, а спектакль позволял “ощутить живую реакцию читателя”. На сцене он мог почувствовать силу слов в минуту их произнесения — это было совсем не то, что писать в одиночестве. Следить за воздействием своей игры на аудиторию, утверждать свою власть над все возраставшим числом людей, сидящих в зале, стало для Диккенса насущной потребностью.

Романтические мелодрамы Коллинза давали Диккенсу прекрасную возможность отвлечься от монотонного и раздражающего домашнего быта. В “Замерзшей бездне”, пьесе, сыгравшей в жизни Диккенса очень важную роль, он изображал человека, который, жертвуя собой, спасает соперника. В Арктике Ричард Уордор попадает на плавучую льдину и встречает там Фрэнка Олдерслея, из-за которого его оставила Клара Бернем и которого он поклялся убить. Но вместо того чтобы убить врага, Уордор тащит его на себе через снежные заносы, перебирается со льдины на льдину, пока не доставляет в безопасное место, после чего умирает. Вновь и вновь, сначала на репетициях, а потом на четырех представлениях Диккенс перевоплощался в человека, который жертвует жизнью во имя другого — ненавистного. Ему казалось, что он играет себя. Он разрывался между стремлением жертвовать собой из чувства долга и желанием бросить все и любой ценой добиваться счастья. В книгах этого периода он проводит одну и ту же тему: и в “Крошке Доррит”, и в “Повести о двух городах” самопожертвование противопоставляется неудовлетворенной страсти.

Роль Уордора принесла Диккенсу славу. Рыдала не только публика, но и некоторые актеры. “О живая реакция зала!” — с тоской писал он Коллинзу, когда представления были окончены. Впрочем, он не собирался навсегда расставаться с “Замерзшей бездной”. Когда в июне умер его друг Дуглас Джерролд, Диккенс организовал три благотворительных спектакля в пользу семьи покойного, для чего снял Галерею графики на Риджент-стрит. Пьеса приобретала известность. Сама королева пожелала ее увидеть, и специально для нее был дан спектакль. Затем Диккенсу, устраивавшему благотворительные чтения в провинции, пришла в голову мысль отправиться с этой пьесой в турне. В Манчестере им предложили зал, вмещавший тысячу человек! Диккенс мог и дальше играть Уордора, но его дочери и Джорджина Хогарт выбывали из труппы: их голоса были слишком слабы для большого театра — необходимо было пригласить профессиональных актрис.

Диккенс не сразу обратился к миссис Тернан и ее дочерям, и это дает основания полагать, что история о том, как весной прошлого года он увидел за кулисами Эллен Тернан, заливавшуюся слезами из-за своего чересчур смелого костюма, в котором ей вот-вот предстояло появиться на сцене, скорее является апокрифом, а если встреча и в самом деле имела место, то впечатление, которое плачущая инженю произвела на писателя, было не таким уж сильным. Или же, напротив, было столь сильным, что он сначала попытался найти другую актрису. Диккенс просил поехать в Манчестер миссис Генри Комптон, но она оказалась занята. И тогда по рекомендации директора театра “Олимпик” он обратился к миссис Тернан и ее дочерям Марии и Эллен. Мария, более талантливая, чем Эллен, получила роль Клары Бернем, на руках у которой умирает Ричард Уордор. Хотя, склоняясь над ним, она поворачивалась спиной к залу и никто, кроме Диккенса, не мог видеть ее лицо — оно было искажено горем. Стоя на коленях, она ловила последнее “прости”, вылетавшее из уст героя. Диккенс рассказывал потом, что струившиеся из глаз Марии слезы попадали ему в рот, стекали по бороде, одежде и рукам, которыми он ее обнимал. “Она рыдала так, будто у нее разрывалось сердце, буквально не помнила себя от горя. Напрасно Уордор жалостливо шептал ей: “Милое дитя, через две минуты все закончится, не надо так плакать, все хорошо”. В ответ она лишь смогла прорыдать: “О, это так грустно, так грустно!” Мистер Лемон не выдержал и тоже заплакал. Когда опустился занавес, плакали мы все”, — впоследствии делился впечатлениями Диккенс.

Диккенса трогали слабость и зависимость женщин, но слабость трепетная, живая, чувственная, которая оттеняла бы его силу, а не апатичная и летаргическая слабость жены. И все же нас не слишком удивляет, что страсть в нем пробудила не Мария Тернан, а ее младшая и менее талантливая сестра, которой было восемнадцать лет — столько же, сколько его любимой дочери Кейт (и Марии Биднел, какой она навсегда сохранилась в его памяти), — и которая предыдущей весной то ли плакала, то ли нет, оттого что должна была выйти на сцену в слишком рискованном туалете. После трех репетиций в Лондоне, двух манчестерских представлений “Замерзшей бездны” и последовавшей затем поездки на поезде через Мидлендс в обществе семейства Тернан жизнь Диккенса резко изменилась. Эллен Тернан стала для него воплощением всего, чем он был обделен в семье. Он влюбился.

Мужчина, недовольный своим браком, но располагающий временем и деньгами, — если он человек чести и к тому же желает избежать неприятных осложнений — может разными способами отвлечься от огорчений, для этого необязательно участвовать в любительских спектаклях. Можно очень много работать. Путешествовать. Устраивать небольшие загулы. Искать приключений в иной социальной среде, проще говоря, спускаться на дно. Все это Диккенс проделывал обычно в компании Уилки Коллинза, большого сибарита и охотника до дерзких забав, да к тому же далеко не моралиста (у него самого была любовница), что с некоторых пор особенно нравилось Диккенсу. Для ухода от семейных неурядиц есть и более сильные средства, вроде покупки нового дома. Это Диккенс тоже испробовал — приобрел весной 1857 года Гэдсхилл-плейс, расположенный неподалеку от Рочестера особняк, о котором мечтал с самого детства, с того дня, когда отец указал ему на него, наставительно заметив, что если сын добьется в жизни успеха, то будет там жить. Однако прямым свидетельством тому, что брак перестал мужчину удовлетворять, становится его любовь к другой женщине. Пусть тайная.

Встретив другую женщину, он встал перед выбором, и его смятение возросло. Он мучился, воображая, какого блаженства лишается из-за жены и семейных обязанностей, но не спешил вступить в связь с Эллен Тернан, и это, надо полагать, еще больше усиливало его чувство. Жизнь распалась на две части, и вся радость была сосредоточена в тайном, запретном существовании. Семейная жизнь все более превращалась в пустой маскарад, в ненавистную рутину, сковывавшую его истинную, пылкую натуру. Внутренние терзания достигли такого накала, что по сравнению с ними прежнее отчаяние казалось ребячеством, и позднее Диккенс говорил, что после второго манчестерского представления “Замерзшей бездны” не знал ни минуты покоя. Раньше он лишь ограничивался неясными намеками на некие несчастные обстоятельства, теперь стал говорить, вернее писать, о своих домашних бедах тщательно продуманные письма. Нетрудно проследить, как с лета 1857 года Диккенс стал преобразовывать свою личную жизнь в художественное повествование, которое нельзя назвать его творческой удачей, как ни долго он его писал.

В наперсники Диккенс выбрал Джона Форстера, своего самого лучшего и близкого друга. Тот всегда был его главным советчиком как в литературных, так и в юридических делах (Форстер получил юридическое образование, поэтому, хотя и сам был писателем, со временем стал для Диккенса и других друзей- тем, кого сейчас назвали бы литературным агентом). В свете того что Диккенс написал позднее, его первые послания к Форстеру, в которых он касается отношений с женой, звучат сравнительно мягко:

Бедная Кэтрин и я не созданы друг для друга, и помочь этому невозможно. Дело не только в том, что она ставит меня в неловкое положение и делает несчастным, но и в том, что я играю в ее жизни сходную роль, только еще более тяжелую. Она такая, как ты знаешь: добрая и уступчивая, но, несмотря на связывающие нас узы, мы друг другу совершенно не подходим. Видит Бог, она была бы в тысячу раз счастливее, если бы вышла замуж за другого человека… У меня часто щемит сердце при мысли о том, как ей не повезло, когда она встретила на жизненном пути именно меня. Если бы завтра я заболел или со мной что-либо случилось, я уверен, она была бы безутешна — я и сам опечален тем, что мы так отдалились друг от друга. Но как только я поправился бы, между нами снова выросла бы стена: ничто на свете не поможет ей понять меня или сделаться ближе. Ее темперамент совсем не соответствует моему. Это было не так важно, когда касалось лишь нас двоих, но теперь возникли обстоятельства, которые делают безнадежными поиски новых путей примирения. Я знал, что когда-нибудь окажусь в таком положении, знал с тех самых пор, как родилась Мери, помнишь? И я прекрасно понимаю, что ни ты, ни кто-либо другой не в состоянии мне помочь. Не знаю, зачем я все это пишу, разве только чтобы испытать горестное утешение от того, что тебе теперь известна правда. Сама возможность, не жалуясь и никого не виня, высказаться, приносит мне облегчение, а кроме как с тобой, я об этом ни с кем говорить не могу.

Его признание не вызвало у Форстера горячего сочувствия. Лучший друг считал, что неудовлетворенность — неизбежная сторона брака и с ней нужно мириться. Он говорил, что Диккенс порой слишком нетерпелив, что ему следует обратить внимание на собственные недостатки и постараться их исправить, чтобы улучшить отношения с Кэтрин. На человека, жаждущего сострадания и подтверждения того, что его дом превратился ловушку, это подействовало как холодный душ, но Диккенс так жаждал исповедоваться в обуревавших его чувствах, что с готовностью подхватил предложенный Форстером тон:

Я согласен, что положение многих людей, вступивших в брак в юном возрасте, ничуть не лучше моего. Я остро чувствую все прекрасное, чем дарит нас жизнь в ее лучших проявлениях, и много лет совершенно искренне говорил себе: что ж, это обратная сторона медали, не стоит жаловаться… Однако с годами нам обоим все труднее становится это переносить, и я не могу не испытывать желания как-то изменить создавшееся положение ради ее и собственного блага. Хотя понимаю, что это невозможно.

В том же 1857 году в английском парламенте проходили чтения закона о браке, в соответствии с которым разрешался гражданский (но не церковный) развод. Диккенс наверняка читал газетные статьи о дебатах, сотрясавших парламентские стены, и, возможно, втайне лелеял надежду, что когда-нибудь сможет избавиться от Кэтрин на законном основании и даже вновь жениться! Но это было невозможно, поскольку в случае, если бы закон был принят (а это становилось все более реальным), развод разрешался, только если один из супругов был виновен в разрушении брака, доказательством чего служила супружеская неверность. Если бы Кэтрин завела любовника, он был бы свободен, но об этом смешно было и думать — добропорядочная, ленивая Кэтрин никогда не осмелилась бы на столь дерзкий поступок! С другой стороны, Диккенс вовсе не хотел выступать перед всем миром в роли мужа, обманывающего свою жену. И в этом не был оригинален. Когда закон о разводе был наконец принят, к нему мало кто прибегал вплоть до Первой мировой войны. Потребовалась всеобщая бойня, чтобы высшее общество перестало бояться сексуальных табу и отказалось разыгрывать нелепые спектакли с адюльтером, к чему обычно прибегали пары, разводившиеся по взаимной договоренности. Поэтому Диккенс, как и многие другие, не надеялся освободиться от семейных оков с помощью развода. Самое большее, на что он мог рассчитывать, было раздельное проживание, избавлявшее его от необходимости терпеть присутствие Кэтрин, но не позволявшее жениться во второй раз.

При разъезде с женой (а это тянулось два года) он проявил удивительную приверженность стереотипам “Замерзшей бездны”. Летом 1857 года, путешествуя по Камберленду, куда он отправился, чтобы хоть ненадолго избавиться от тоски и беспокойства, он лазал по горам с такой быстротой, что с трудом поспевавший за ним Коллинз в конце концов упал и вывихнул лодыжку — Диккенсу пришлось тащить его на себе, как он сам выразился, “а-ля Ричард Уордор”. Казалось, Диккенс ставил цель хотя бы шутки ради, измотать всякого, кто оказывался рядом; возможно, это давало ему ощущение превосходства над теми, кто не выдерживавал его темпов. Во всяком случае, так он терзал и Кэтрин, и Коллинза. Последнего это пугало: “Человек, ничего не делающий вполсилы, страшит меня”. Форстер тоже считал, что беготня по горам свидетельствует о нетерпении, импульсивности и отсутствии сдерживающего начала.

Заметим, что первый же предпринятый Диккенсом шаг, знаменующий разрыв с женой, был весьма двусмысленным. Он решил завести отдельную спальню, о чем уведомил слуг Тависток-хауса, дав подробные указания. Миссис Диккенс оставалась в прежней спальне. Его гардеробную следовало переоборудовать в его личную спальню. Дверь между этими двумя комнатами надлежало заложить и завесить книжными полками. Он распорядился купить ему новую железную кровать. Зачем нужна была эта стена? Кому и куда нельзя было входить? Диккенс не был застенчиво стыдлив, а Кэтрин не была алчной распутницей, от которой лучше держаться подальше. Зато если бы Диккенс решил заглянуть к Кэтрин, то путь ему преградили бы полки с книгами, а железную кровать, где ему предстояло проводить ночи, делить было не с кем, и он мог сколько угодно упрекать себя в том, что многие годы не имел сил отказываться от легкого удовлетворения потребностей в общей спальне.

Кэтрин же не увидела в поступке мужа ничего неоднозначного. Ей был нанесен прямой и жестокий удар. Рождество 1857 года, которое Англия отмечала особенно радостно из-за снятия осады с Лакхнау[7], в Тависток-хаусе не праздновали. Дети не увидели обычного представления. Миссис Диккенс, плачущая дни и ночи напролет, стала думать, что если будет жить от мужа отдельно, то это принесет ей меньше унижений и страданий, чем теперешнее положение. Диккенс не мог выдворить ее из Тависток-хауса, но вел себя так, что даже эта пассивная женщина решила от него уйти (причем ее поддержали собственные родители).

Весной 1858 года в Тависток-хаус доставили из ювелирного магазина браслет, предназначавшийся Эллен Тернан. Подарок Диккенса по ошибке принесли к нему домой. Диккенс заявил, что Эллен Тернан ему не любовница и что он часто дарит драгоценности юным дамам, участвующим в его спектаклях. Трудно заподозрить Диккенса в том, что он специально подстроил это происшествие, которое так сильно огорчило его жену, но с другой стороны, он мог бы проявить большую осмотрительность, диктуя ювелиру адрес молодой особы, независимо от того, связывали их интимные отношения или нет. К тому же Диккенс ухитрился обратить случившееся против Кэтрин, выдав ее горе за подтверждение безумной ревности — тем самым он впервые опробовал на деле эту давно вынашиваемую им идею. За много лет до описываемых событий, когда они жили в Италии, Диккенс лечился месмеризмом у мадам де ла Рю — жены своего друга. Они сблизились примерно так, как сейчас сближаются психоаналитик и пациент, и в какой-то момент Кэтрин стало тревожить то, что они проводят столько времени наедине. Диккенс обиделся и сказал, что своими подозрениями она испортила их отношения с друзьями и даже заставил ее извиниться перед мадам де ла Рю. И вот теперь, чтобы освежить память о необоснованной ревности Кэтрин, он написал письмо де ла Рю:

Мои отношения с некой известной вам несчастной особой отнюдь не улучшились с тех пор, когда мы жили на вилле Пескиере. Отнюдь. Они стали гораздо хуже. То же я могу сказать и об ее отношениях с детьми, и старшими и младшими. Она сама себе в тягость и, разумеется, несчастна. (С тех пор как мы уехали из Генуи, она не переставала мучить меня ревностью и теперь располагает неоспоримыми доказательствами моей самой тесной близости по крайней мере с пятнадцатью тысячами женщин всех возрастов и сословий.)

Когда произошел случай с браслетом, Кэтрин обвинила мужа в том, что у него роман с Эллен Тернан. Он это отрицал, списывал все на ее патологическую ревность и приводил в пример эпизод с де ла Рю: как и тогда, она опустилась до самых гнусных подозрений. В прошлый раз он заставил ее извиниться перед невинной женщиной за домыслы, равно оскорбительные как для мадам де ла Рю, так и для него. Теперь он требовал, чтобы она извинилась перед мисс Тернан. Кейт Диккенс проходила мимо спальни матери в минуту, когда та, плача, надевала шляпку. “Твой отец сказал, чтобы я поехала к Эллен Тернан”, — прорыдала она. Дочь утверждает, что топнула ногой и заявила: “Никуда ты не поедешь!” И тем не менее, миссис Диккенс отправилась к мисс Тернан. Когда она рассказала своим родителям о браслете и принесенных ею извинениях, те заявили, что она должна уйти от мужа. Диккенс поначалу противился этому, но затем согласился. Поскольку идея раздельного проживания исходила не от него, не нужно было мучиться угрызениями совести.

Теперь он мог направить всю свою энергию на то, чтобы убедить окружающих в собственной невиновности. Особенно важно было склонить на свою сторону Анджелу Бердетт-Кутс — не только потому, что он ее искренне уважал, но и потому, что при ее богатстве и связях она была едва ли не главной фигурой лондонского общества. Проследим, как, рассказывая в письме к мисс Кутс о своей семейной драме, Диккенс постепенно превращает обычную повесть о несходстве характеров в историю мрачной тирании: “Все эти годы мне казалось, что мы оба несчастны в браке. Мне казалось, что на свете не было людей, более несхожих по интересам, привязанностям, убеждениям и чувствам, чем я и моя жена”. Природа, дескать, возвела между ними непреодолимый барьер. Кэтрин была единственной из всего его окружения, с кем он решительно не мог ужиться. Врочем, с ней никто не мог ужиться. (Тут начинаешь подозревать, что дело нечисто.) Ее общества чуждалась собственная мать. Ее не выносили собственные дети: “Она никогда не была к ним привязана, не играла с ними, когда они были маленькими, не старалась завоевать их доверие, когда они становились старше, не была им матерью в полном смысле слова. Я видел, как они отдаляются от нее, что было совершенно естественно, и сейчас мне кажется, что Кейт и Мери… каменеют, когда оказываются с ней рядом”.

Правда, судя по всему, заключалась в том, что Джорджина, более умная, предприимчивая и энергичная, чем старшая сестра, больше привлекала детей и пользовалась их любовью и расположением. Диккенс считал, что без Джорджины его дом развалится, но, возможно, не будь Джорджины, Кэтрин справилась бы и с хозяйством, и с детьми. (Похоже, дети не столько были враждебны или равнодушны к ней, сколько не привыкли к ее обществу.) Но Диккенс, захваченный сочиняемой им сказкой, увлекается и создает образ монстра, обращающего в камни даже собственных детей: “Она обречена на страдание, ведь ее окружает какое-то роковое облако, в котором задыхаются все, кто ей должен быть особенно дорог”. Его же роль, разумеется, совершенно пассивна. Он — невинная овечка, Спящая красавица, Красная Шапочка и Оливер Твист, которого не пятнает грязь воровского притона.

Мисс Кутс отметила только то, что писатель и его жена разъехались из-за несходства характеров. Она была довольна, что это не связано ни с чем предосудительным, а остальное ее не интересовало. Однако сочувствовала она Кэтрин, которая никак не походила на зловещего деспота.

На время, пока разъезд оформлялся юридически, Диккенс переехал в редакцию своего журнала “Домашнее чтение” (“Household Words”). Интересы Диккенса представлял Форстер, а редактор “Панча” Марк Лемон, которого Диккенс называл добрейшим из людей, — интересы Кэтрин. Ей положили 600 фунтов в год. Она получала в собственность дом, где с ней должен был жить старший сын Чарли. Другие дети оставались с Диккенсом. Им разрешалось ездить к матери, если они хотели, но Диккенс отнюдь не поощрял эти встречи.

Кейт и Мейми брали уроки музыки напротив дома № 70 на Глостер-кресент, где жила мать, но никогда не заходили к ней. Ее не пригласили на свадьбу Кейт, и позднее дочь мучили угрызения совести: “Мы поступили очень плохо, отказавшись от нее. Гарри так не считает, но он в то время был еще ребенком и не понимал, какое это было горе для нашей матери — потерять всех нас сразу. Мама никогда меня не ругала. Я никогда не видела ее в дурном расположении духа”. Диккенс не заставлял детей выбирать между ним и матерью. Он просто решил: коль скоро закон позволяет, дети останутся с ним. Что они и сделали. С радостью. Отец был энергичным, веселым, знаменитым, обаятельным и сильным. Тем не менее, сам факт, что дети остались с ним, а не с матерью, кажется очень странным, невольно задаешься вопросом: а не была ли она в самом деле таким чудовищем, как утверждал их отец? И тут следует вспомнить, что в то время дети были собственностью отцов. Так же как жена была законной собственностью мужа. Замужние женщины не имели юридического статуса. Они ни на что не имели права. Когда писательница Каролина Нортон ушла от своего распутного мужа, ей пришлось сражаться за возможность видеться с детьми. Все деньги, какие миссис Нортон зарабатывала писательским трудом, доставались ему, независимо от того, вместе они жили или порознь. Когда родители расходились, дети обычно оставались с отцом. Кроме того, дети Диккенса обожали его. По сравнению с ним мать наверняка казалась им удручающе заурядной, особенно Мейми и Кейт, склонным, как и многие дочери, идеализировать отца и недооценивать мать. Им казалось, что мать не стоит отца. Они винили ее в том, что она не смогла удержать его любовь.

Позже Кейт считала, что причиной всех бед была Эллен Тернан. Как и многие в лондонском свете, она полагала: без другой женщины брак бы не распался (тогда еще не было модно видеть в “другой женщине” симптом, а не причину). Однако те, кому не было известно, что именно происходит в доме Диккенса, считали этой “другой” Джорджину Хогарт, много лет занимавшуюся детьми и хозяйством. И это был настоящий скандал, поскольку в то время английские законы по-прежнему запрещали вдовцу жениться на сестре покойной жены — такой союз считался кровосмесительным. Что же говорить о романе со свояченицей при живой жене! Теккерей, вероятно, считал, что защищает репутацию писателя, когда в ответ на заявление какого-то члена Гаррик-клуба, что у Диккенса роман со свояченицей, возразил: “Вовсе нет — с актрисой”. Узнав об этом, Диккенс пришел в ярость и обвинил Теккерея в распространении клеветы, хотя “клевета” Теккерея была намного предпочтительнее той, в которую верили другие, и стояла гораздо ближе к истине. Диккенс решительно отказывался принимать какую бы то ни было версию своего разрыва с Кэтрин, кроме собственной, а то была история трагической несовместимости гения и чудовища. И конечно же ни о какой вине не могло быть и речи. Во всяком случае, с его стороны. А с теми, кого он не сумел переубедить, как, например, Теккерея и Марка Лемона, Диккенс попросту прервал отношения.

В июне 1858 года, через три дня после того, как Кэтрин вручили решение о раздельном проживании (чему предшествовали сложные, ведшиеся в язвительном тоне переговоры), Диккенс совершил весьма необычный поступок. Он бросил дерзкий вызов общественной морали, которая всегда определяла его жизнь, и поставил собственную личность неизмеримо выше общепринятых норм, отдав предпочтение вымыслу перед действительностью. Стремясь оправдать себя перед окружающими, он изложил свою версию расставания письменно, и сначала она появилась в “Таймс”, затем в издаваемом Диккенсом журнале “Домашнее чтение”. “С тех пор как между мной и читателями возникли отношения, связывающие нас и поныне, прошло двадцать три года”, — начинает он объяснение в тоне, по моему разумению, больше подходящем для интимного, любовного разговора. Он-де всегда старался хранить читателям верность, как они хранили ему. Он никогда не играл их чувствами, не обманывал, не просил снисхождения. Он всегда старался соблюдать свой долг по отношению к ним. В общем, из этого документа следует, что отношения с читателями были в его жизни главным, а брак — лишь эпизодом. Больше всего он боялся, что читатели подумают о нем плохо. Далее он пишет:

Давно назревавшая семейная проблема, которой я не считаю возможным делиться в силу ее священной, глубоко личной природы, наконец-то разрешилась таким образом, что это никому не причинило ни зла, ни боли, а все процессуальные стадии от начала до конца, равно как и сопутствующие им обстоятельства, были известны моим детям. Соглашение, к которому удалось прийти, исполнено миролюбия, и детали его обсуждения вскоре будут забыты теми, кто стремился его достичь.

Случилось так, что, по злому умыслу, или по ошибке, или по немыслимому стечению обстоятельств, а возможно в силу всех этих причин вместе взятых, упомянутая проблема была кем-то выставлена в самом ложном, чудовищном и жестоком свете, что отразилось не только на мне, но и на совершенно невинных людях — как на тех, кто мне дорог, так и на тех, кто мне совершенно неизвестен (разумеется, если они в самом деле существуют). Клевета распространилась так далеко, что вряд ли на тысячу читающих эти строки найдется хоть один, кого не коснулось ее гнусное дыхание.

Под “чудовищной и жестокой” клеветой Диккенс, конечно, подразумевает слух о его связи с другой женщиной, будь то Джорджина Хогарт или Эллен Тернан, а уверенность, что из тысячи читателей вряд ли найдется хоть один, кто об этом не слышал, показывает, сколь прочно в его сознании засел миф о том, что его личная жизнь стала всеобщим достоянием, главным предметом интереса для всех на свете. Стоит ли говорить, что эти публикации как раз и способствовали скорейшему распространению слухов о его частной жизни, которые вышли за пределы сравнительно небольшого круга лондонских обитателей, знакомых с ними прежде.

Вслед за этой публикацией в “Домашнем чтении” последовал еще один, более подробный отчет о разрыве с женой, который Диккенс написал в конце мая, а в середине августа передал Артуру Смиту, устроителю его публичных чтений, чтобы тот распорядился этой бумагой, как сочтет нужным, в целях развеивания слухов. Смит счел нужным послать письмо Диккенса в газету “Нью-Йорк трибюн”, после чего его перепечатал целый ряд американских и английских изданий, разнеся известие о семейной драме Диккенса по всему миру. Диккенс заявил, что возмущен, и впоследствии утверждал: опубликованное письмо было “превратно понято”, однако отношений со Смитом не порвал.

“Миссис Диккенс и я жили долго и несчастливо много лет, — говорится в начале этого удивительного письма, больше напоминающего пародию на сказку, — и среди тех, кто близко знал нас, едва ли найдется хоть один, не замечавший, что мы совершенно не подходим друг другу ни по характеру, ни по темпераменту. Полагаю, на свете не было двух других в общем-то неплохих людей, которые, соединив свои судьбы, понимали бы друг друга так же плохо и имели бы столь же мало общего, как мы”. Дальше в этом переработанном варианте послания к мисс Кутс подчеркивается несостоятельность Кэтрин как хранительницы домашнего очага и превозносятся заслуги Джорджины Хогарт — спасительницы семьи, любимицы детей, человека, имеющего больше прав на признательность, уважение и благодарность Диккенса, чем кто бы то ни был. Упомянув вскользь о “душевном расстройстве, которое у миссис Диккенс время от времени усиливается” (имеется в виду ревность), он переходит к отрицанию виновности Эллен Тернан, ни разу не называя ее по имени. Два “злобных человека” (мать и сестра Кэтрин) связали расставание супругов с появлением Эллен. “Но клянусь душой и честью, — продолжает он, — на земле нет существа более добродетельного и безупречного, чем эта юная леди. Я знаю, что она так же чиста, невинна и мила, как мои дорогие дочери”. В “превратно понятом” письме воплощен миф о браке Диккенса в том виде, какой представляется ему окончательным и в какой он, возможно, верил сам, однако здесь нелишне отметить роль, которую автор отвел себе. Он ничего дурного не делал. Он разрывался между двумя женщинами — хорошей и плохой. Предмет терзаний — семья и хозяйство. Проблема эротических потребностей и сексуального удовлетворения полностью отсутствует — ведь брачный союз Диккенса с читателями тоже накладывал на него немалые ограничения. Если Диккенс выступал по отношению к читателям как патриарх, то и они спрашивали с него по всей строгости, предъявляя самые жесткие требования к сказке, которую он преподнес. Ему не простили бы ничего, что заставило бы покраснеть мисс Подснеп[8]. И даже рассказывая историю своей жизни самому себе, он редактировал ее в соответствии с требованиями, обязательными для семейного чтения. Описывая кризис, пережитый им в зрелом возрасте, он обращался к стереотипам детства. Ему хотелось, чтобы публика воспринимала его домашнюю драму, как беды Оливера Твиста, или Поля Домби, или юного Дэвида Копперфильда.

Но публика не так легко поддавалась внушению, как хотелось Диккенсу. Она отказывалась верить, что самый любимый и знаменитый писатель эпохи, имевший славу, деньги, детей, собственный журнал (а возможно и любовницу), всего лишь жертва… Многие разделяли ироническое отношение к сложившейся ситуации, которое выразил один из современников Диккенса: “Ходят слухи, что этот прославленный певец домашнего очага убежал с актрисой, и его разрыв с женой — впрочем, тому нет прямых доказательств — означает, что он все-таки не был счастлив в семейной жизни, хотя и писал о ней с таким чувством”.

Кэтрин вместе со старшим сыном Чарльзом переехала в дом на Глостер-кресент, и мучения Диккенса кончились. Чудовищный зуд утих. Как только Кэтрин исчезла из его жизни, он стал практически полностью содержать семейство Тернан, заботясь не только об Эллен, но и о Марии. Иногда он просил посылать ему корректуру в дом к Эллен. Кейт Диккенс полагала, что у них был ребенок, который умер во младенчестве. Как бы то ни было, он до конца жизни любил эту женщину, ставшую для него воплощением вечной юности (она была моложе на двадцать семь лет). Лишь необходимость время от времени расставаться с ней, как, например, в 1867 году, когда ему пришлось поехать с публичными чтениями в Америку, омрачала его счастье. Он лелеял надежду, что она присоединится к нему, если он осмотрится и решит, что это возможно. Они уговорились, что если по прибытии он пошлет телеграмму: “Все в порядке”, то Эллен отправится вслед за ним; если же в телеграмме будет сказано: “Доехал благополучно”, то она останется. Телеграфировать он должен был У. Х. Уиллсу, своему заместителю в журнале “Круглый год”[9] (“All the Year Round”), а тому следовало переправить сообщение Эллен в Италию и Джорджине в Гэдсхилл, но конечно только Эллен было известно, что оно означает. Получив телеграмму “Доехал благополучно”, Эллен осталась с сестрой во Флоренции, куда Уиллс пересылал ей письма Диккенса — таким образом любовники избегали возможной огласки. Диккенс был предельно осмотрителен. Любовь к Эллен Тернан заставила его вести второе, тайное существование. Он не мог появляться с ней в обществе (хотя они вместе путешествовали, и когда в Стейплхерсте он попал в железнодорожную катастрофу, с ним были Эллен и миссис Тернан), ей нельзя было приезжать в Гэдсхилл, где жили его дочери.

В поздних книгах Диккенса появляется новый герой — страдающий, живущий двойной жизнью. Брэдли Хедстон, школьный учитель из романа “Наш общий друг”, чья мучительная страсть к Лиззи Хэксем заставляет его вынашивать план убийства ее возлюбленного, — это один из тех поразительных персонажей позднего Диккенса, которые ведут двойное существование: тайное, исполненное вулканической чувственности — и зеркально спокойное, посвященное общественному служению. Соборный хормейстер Джон Джаспер из “Тайны Эдвина Друда”, который принимает опиум и, возможно, убивает своего племянника, поклоняется индийской богине разрушения Кали — это чуть ли не шизофренический случай раздвоения между загадочной тайной жизнью и добропорядочной, явной! Оба героя занимают солидное положение в обществе. Свои эмоциональные бури они скрывают, им не удается слить две стороны жизни воедино. Чувственные импульсы — стремление к эмоциональному и сексуальному удовлетворению — представлены как разрушительные и убийственные…

Вероятно, Диккенс мучился, принося в жертву приличиям свое счастье, однако на самом деле он не задохнулся и не взорвался. Он продолжал писать. Несмотря на завесу тайны, окружавшую его союз с Эллен Тернан (а возможно как раз благодаря ней), Эллен принесла ему больше радости, чем жена, — пусть половинчатой и скомканной. Все же Диккенс сделал свою жизнь такой, какой она виделась ему “на закате дня”. (После разрыва с Кэтрин он прожил двенадцать лет и умер на пятьдесят девятом году жизни.) Он стал с сочувствием относиться ко всем знакомым мужчинам, чей брак не удался, а его книги пронизаны чувством мужской “загнанности” и сложной эротической притягательности женщин…

Следует сказать тем не менее, что после перенесенных страданий Диккенс не стал лучше разбираться в себе и уж тем более понимать страдания других. Как в годы совместной жизни с Кэтрин он перекладывал ответственность за все семейные неудачи на нее, так в последние свои годы он относил все свои беды на счет сыновей, обвиняя их в лени и вялости, которые, по его мнению, они унаследовали от матери.

Если бурный 1858 год изменил жизнь Диккенса к лучшему, то для Кэтрин все было кончено. Лишенная детей, лишенная общественного положения, она прожила после расставания с мужем двадцать лет. Она жила тихо и достойно, в скромном доме на Глостер-кресент. Она осталась такой же толстой. Когда в 1864 году скоропостижно умер их сын Уолтер, Диккенс не написал ей даже записки. Когда умер сам Диккенс, ее и не подумали позвать на похороны, хотя добросовестная мисс Бердетт-Кутс поехала с визитом соболезнования к ней, а не в Гэдсхилл к Джорджине Хогарт, как это сделали остальные. Кэтрин знала, что с ней поступили несправедливо, и надеялась, что потомки оправдают ее. Незадолго до смерти она передала письма, которые Диккенс писал ей в годы их совместной жизни, своей дочери Кейт и попросила напечатать их. Она надеялась, что эти письма, пронизанные теплом и нежностью, докажут: когда-то Диккенс любил ее.

Кейт так не думала. Ей казалось, что любовь отца к матери выражена там формально. По ее мнению, Диккенс еще до женитьбы сознавал, что Кэтрин не станет ему той спутницей жизни, о которой он мечтал. Кейт не увидела в строках, обращенных к матери, ни души, ни сердца и боялась, что в будущем могут появиться другие письма — к Эллен Тернан, где доказательства любви неоспоримы, и это только подчеркнет лицемерие семейной переписки. В конце 90-х годов Кейт всерьез подумывала, не лучше ли ее уничтожить.

Возможно, она бы так и поступила, если бы не Бернард Шоу, к которому она обратилась за советом: он убедил ее сохранить письма и передать их в Британский музей. Понадобилось заступничество Шоу, чтобы Кейт смогла взглянуть на мать другими глазами. Кейт с ее старомодным романтизмом нравилась история гения, взбунтовавшегося против заурядности жены. Шоу считал, что история была другой. Он сказал ей, что “человек по имени Ибсен показал грубую изнанку сентиментального сочувствия к гению, связанному супружескими узами с заурядной женщиной”. Он предсказывал, что потомки будут скорее сочувствовать женщине, которая, повинуясь желаниям мужа, родила ему за шестнадцать лет десять детей, а не мужчине, который возненавидел ее лишь за то, “что она не была Чарльзом Диккенсом в юбке”. Кажется, Шоу удалось переубедить Кейт — в дальнейшем она помогала Глэдис Стори воссоздать историю расставания родителей, какой она виделась миссис Диккенс. Книга “Диккенс и дочери”, опубликованная в 1939-м, основана на беседах, которые Глэдис Стори и Кейт Диккенс-Коллинз-Перуджини вели в 1923 году. Она посвящена памяти миссис Перуджини и матери Кейт — миссис Чарльз Диккенс.

Считая себя уникальной личностью, Чарльз Диккенс винил в своих несчастьях ту, кого выбрал в спутницы жизни, и в этом ничем не отличался от большинства. Стараясь быть “хорошим”, стремясь к любви, он, выражаясь языком того времени, поступил не по-джентльменски. А для нас стал примером того, как не следует рвать супружеские узы.

ї Phyllis Rose, 1983

ї А. Бураковская. Перевод, 2003

[1] Здесь и далее присьма Ч. Диккенса цитируются по изд.: The Letters of Charles Dickens. Ed. M. House and G. Storey. Oxford, Clarendon Press, 1965.

Парасомния / Parasomnia

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Год выпуска: 2008

Режиссер: Уильям Мэлоун / William Malone

В ролях:
Дилан Пурселл, Пэтрик Килпэтрик, Джеффри Комбс, Шерилин Уилсон, Тимоти Боттомс, Кэтрин Ли Скотт, Бреннан Мандт, Дов Тифенбах, Элисон Бри, Кетрин Карлсберг

Описание: Главная героиня — молодая женщина по имени Лаура Бакстер (Шерилинн Уилсон), которая в детстве стала жертвой несчастного случая. Это послужило причиной того,что она впадает в длительную спячку, лишь изредка просыпаясь. В госпиталь, в котором находится девушка, помещен жестокий маньяк-убийца Байрон Воулп (Патрик Килпатрик). И у него есть свои планы насчет спящей Лауры. Только бойфренд девушки студент Дэнни (Дилан Пурселл), искренне любящий ее, сможет помочь своей возлюбленной.

ABC Service

Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводненияКэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения
Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения Кэтрин и Уильям помогли жертвам наводнения

Лицензия © 2007-2020 Компания Falco Software. Все права защищены. Видео Каталог Фильмов. скачать фильм бесплатно онлайн.
Offshore Programming Скачать Бесплатные Игры Торренты Скачать Games скачать игры хостинг картинок

Нет комментариев

    Оставить комментарий