«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

17 февраля, 2015 г. в 22:19

Кузнецова вела в первом сете, имела хорошие возможности во второй партии,

7 февраля, 2015 г. в 23:55

В решающем сете Кузнецова тоже сразу повела — 2:0. Затем игра выровнялась, было очень много долгих обменов ударами. Кузнецова все чаще пробивала оборону Радваньской.

1 января, 2015 г. в 8:45

«Когда теннис стал неотъемлемой частью моей жизни, все праздники я стала встречать в разъездах во время соревнований.»

26 ноября, 2014 г. в 15:18

Для этого чемпионата специально разработано твердое покрытие, именуемом хардом.

26 ноября, 2014 г. в 15:16

Старейший и престижнейший из всех существующих тенистых турниров.

26 ноября, 2014 г. в 15:14

Турнир назван по имени Ролана Гарроса — французского летчика.

26 ноября, 2014 г. в 15:06

И для начала отправимся на зеленый континент, откуда и начинается календарный сезон. Место проведения выбрано не случайно, так как январь в Австралии – это лето.

26 ноября, 2014 г. в 15:03

Возникновение термина «Большой шлем» относится к 30-м годам 20 века.

21 ноября, 2014 г. в 3:40

«Я просто пребывала в экстазе, наслаждаясь тем, как это круто! «

19 ноября, 2014 г. в 21:02

«Хочу лучше сыграть на турнирах «Большого шлема»».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Древнейшие римские законы Двенадцати таблиц карали за колдовство по мере его вредоносности, наряду с прямым физическим увечьем. Если нанесший вред колдовством (равно как и любым другим способом) не мог выплатить пострадавшему компенсацию, ему должно было быть нанесено такое же увечье. Наказание за колдовство существовало и в классическом римском праве. Однако следует отметить, что в древности, в отличие Позднего Средневековья, колдовство считалось уголовным преступлением, но не преступлением против религии, так как древнему миру была чужда ключевая демонологическая идея, послужившая основой «охоты на ведьм» — идея пакта с дьяволом, благодаря чему в Средние века наказуемым считалось не вредоносное колдовство, а колдовство сами по себе. Кроме того, развитые правовые системы, например римская, не допускали наказания по оговору и карали лишь тех, кто доказанно занимался вредоносной магией (т.е. считал, что занимается ею), что с современной точки зрения есть во всяком случае проявление преступного намерения.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Средневековая Европа и охота на ведам

До 13 в. число преследований за колдовство в Европе было сравнительно невелико. Церковь наказывала колдуна (идолопоклонника) за отпадение от веры наложением духовного наказания (епитимья, временное или пожизненное отлучение, отказ в причастии перед смертью и т. п.). Светская власть карала демонослужителя не за грех — отступление от слова Божьего, а за преступление, совершенное по наущению дьявола.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

В 14 в. количество колдовских историй, доходивших до суда, значительно увеличилось. Нередко светские суды выносили смертные приговоры колдунам, не нанесшим прямого ущерба. Инквизиция в начале своего существования не преследовала колдунов, оставляя их во власти светских и епископских судов. Однако с 13 в., после буллы папы Григория IX «Голос в Риме» и постановлений папы Александра IV, суду инквизиции стало подлежать всякое колдовство — все, что «явно пахнет ересью».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Поворотным пунктом в истории «охоты на ведьм» явилась так называемая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — «Summis desiderantes» (1484). С этого момента инквизиция сосредоточила главное свое внимание не на чистоте христианской веры и правильности отдельных догматов, а на беспощадном искоренении ведьм и колдовства. Количество жертв буллы Иннокентия VIII исчислялось тысячами человек. За 150 лет в Испании, Республики Германии, Италии было сожжено более 30 000 ведьм. Особенно отличились жители Кельна (Германия), где каждый третий оказался либо колдуном, либо ведьмой. Даже папа римский осудил их зверства.(Во многом это объясняют неурожаи, из-за аномальных холодов тех лет) В Лотарингии в течение 15 лет инквизитором Николаем Реми было сожжено 900 ведьм, в Фульде Бальтазар Фосса сжег 700 человек, в Бамберге были сожжены 22 девочки в возрасте от 7 до 10 лет, городской совет города Роттенбурга чувствовал «усталость» от бесконечных процессов и сетовал на то, что скоро в городе не останется ни одной живой женщины. В Нейссе для сжигания ведьм была построена особая печь огромных размеров, а на постоянной службе у инквизиции находилось не менее 10 палачей. В Баварии в 16 в. палач зарабатывал на ведьмах 169 талеров в «плохой» год.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Для заключения под стражу было достаточно доноса, дурной молвы, личных подозрений инквизитора. К даче показаний привлекались свидетели всех сословий и даже преступники и люди, лишенные прав. Нередко доносительство принимало эпидемический и совершенно безумный характер из-за страха доносчика самому попасть под подозрение. В 1630 в Страсбурге магистрат опубликовал закон, ограничивающий деятельность доносчиков, мотивируя это тем, что вскоре не останется ни одного человека вне подозрения.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

На теле арестованного искали, предварительно полностью сбрив волосяной покров, так называемую «дьявольскую печать» — бескровное место, потерявшее чувствительность к боли. Официальные методы следствия, изложенные в знаменитой книге монахов-инквизиторов Инститориса и Шпренгера «Молот ведьм», включали в себя использование обмана, подслушивания, провокации. Осуждение на смертную казнь предполагало признание в содеянном, для получения которого подозреваемых подвергали жестоким пыткам. После вынесения приговора, осужденных ждал костер («аутодафе»). Все расходы по ведовским процессам покрывались из средств осужденных ведьм и колдунов. Конфискации подлежало все движимое и недвижимое имущество, вплоть до одежды как осужденного, так и оправданного.

Пособие для инквизиторов по выявлению и допросу ведьм — «Молот ведьм» (Maleus Maleficarum) Якоба Шпренгера (Jakobus Sprenger) и Генриха Инститориса (Henricus Institoris) опубликованное впервые в 1486 году, было настолько популярно, что одно время по тиражам обгоняло даже Библию.

В протестантских странах, где не было суда инквизиции, ведьм преследовал светский суд. Печально известный процесс над Салемскими ведьмами в Америке в 1692 году привел к смерти 22 человек.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Отмена процессов против ведьм произошла лишь в 18 в. В 1782 году в Гларусе, что в протестантской части Швейцарии, происходит последняя в Европе казнь ведьм.

Молот ведьм

Молот ведьм (нем. Hexenhammer, лат. Malleus Maleficarum) — известнейший трактат по демонологии, написанный двумя германскими монахами, доминиканскими инквизиторами Генрихом Крамером (латинизированный вариант имени — Генрикус Инститорис) и Якобом Шпренгером и опубликованный в городе Шпайере в 1486 году.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

История

Эта книга — инструкция по распознаванию ведьм, выдержавшая в короткий срок множество изданий, стала наиболее популярным обоснованием и руководством в последовавшей вскоре «охоте на ведьм» конца XV — середины XVII века.

Как отмечает в своем предисловии к книге видный российский исследователь истории инквизиции С. Г. Лозинский, — «На долю книги выпал неимоверный успех: в течение девяти лет она выдержала 9 изданий, 7 раз была издана в XVI веке и продолжала выходить новыми изданиями и позднее, так что их общее число равно 29, причем 16 изданий вышло в Федеративной Республики Германии, 11 – во Франции и 2 – в Италии. С первого момента своего появления книга вызвала бесконечное множество восторженных отзывов, и знаменитый нидерландский юрист XVI века Иодокус Дамгудер в своей очень популярной «Практике уголовных дел» заявил, что «книга эта имеет для мира силу закона». Теологи, философы и юристы наперегонки спешат с изъявлением своего восторга по адресу «Молота ведьм», и протестантские ученые присоединяют свои голоса к голосам католических богословов и представителей духовенства. Гениальный художник Альбрехт Дюрер готов посвятить ему свою кисть, а ортодоксальный лютеранин проф. Бенедикт Карпцов считает эту книгу крупным авторитетом. Поэты поют ей гимны, а творцы баварского кодекса Максимилиана исходят при составлении отдела наказания еретиков из книги Инститориса и Шпренгера как из незыблемых и прочно установленных предпосылок. Папы Александр VI, Лев Х и Адриан VI неоднократно подчеркивали правильность всех основных положений «Молота ведьм» и выпустили по этому поводу специальные указания».

В книге описаны многочисленные «случаи из практики» инквизиторов. Приведена детальная процедура определения факта дьявольских козней, справедливости обвинений по отношению к ведьме, методы дознания, порядок применения пыток, делопроизводство при допросе.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Судебный процесс над салемскими ведьмами

Судебный процесс над салемскими ведьмами — судебный процесс в Новой Британии в 1692 году в городе Салем, штат Массачусетс. По обвинению в колдовстве («охота на ведьм») 19 человек было повешено, 1 человек раздавлен камнями и от 175 до 200 человек заключено в тюрьму (не менее пяти из них умерли).

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Социальный фон

Салем был основан в 1629 году пуританами. В 1641 году по английским законам колдовство приравнивается к уголовному преступлению. В январе 1692 года соседний город Йорк был атакован индейцами, в результате многие его жители погибли или были захвачены в плен.

Увеличивавшийся размер семьи порождал споры между соседями и семьями за право владения землёй, особенно на границе продвижения поселенцев, где экономика была основана на фермерском хозяйстве. Неблагоприятные погодные условия или болезни растений могли привести к потере годового урожая. Ферма, которая могла обеспечить существование средней по размеру семьи, уже не могла обеспечить этого следующим поколениям. Это побуждало фермеров продвигаться дальше, захватывая земли коренных обитателей — индейцев.

Будучи религиозными людьми, пуритане объясняли потерю урожая, домашнего скота, смерть детей, землетрясения и плохую погоду гневом Бога. По представлениям пуритан, человеку от рождения было предопределено, должна ли его душа попасть в рай или, наоборот, в ад. Пуритане искали в видимом им мире знаки, которые могли указывать на волю Бога. В невидимом мире, согласно их вере, обитали Бог и ангелы, а также Дьявол — падший ангел, враждебная сущность.

Патриархальные порядки создавали такое положение, когда женщины должны находиться в полном подчинении у мужчин. Считалось также, что женщины легче поддаются влиянию Дьявола, чем мужчины, и что они более похотливы.

В небольшом городе трудно было сохранить секреты, и мнение людей об их соседях принималось как установленный факт. Детские игры и игрушки считались бесполезными и возбранялись, однако на девочек накладывались дополнительные ограничения. Мальчики могли охотиться, ловить рыбу, исследовать лес, они часто становились учениками плотников и кузнецов, в то время как девочек учили прясть пряжу, готовить, шить, ткать и в целом быть в услужении у будущих мужей и своих детей.

Аресты

В январе 1692 года у дочери и племянницы пастора Сэмюэла Пэрриса — 9-летней Элизабет Пэррис и 12-летней Эбигейл Уильямс были обнаружены симптомы неизвестной болезни. Девочки кричали, издавали странные звуки, прятались под мебелью, их тела принимали необычные позы. Дети жаловались на то, что их кто-то колол булавкой и ножом, а когда Пэррис пытался читать проповедь, они затыкали уши.

Доктор Уильям Григгс решил, что причиной болезни стало воздействие ведьмы. В своём диагнозе он опирался на работу Коттона Матера «Memorable Providences Relating to Witchcrafts and Possessions» (1689), где описывался подобный случай. В 1688 году в Бостоне ирландская прачка была обвинена в колдовском воздействии на детей хозяина и повешена. Коттон Матер был выпускником Гарвардского колледжа и являлся священником Северной церкви Бостона.

Девочки указали на предполагаемую ведьму — служанку-рабыню в доме Пэррисов по имени Титуба. По одним источникам, Титуба была африканского происхождения, по другим — индианкой. По словам детей, служанка рассказывала им о колдовстве. Вскоре число заболевших девочек и девушек увеличилось, в частности, заболела 12-летняя Анна Путнам.

1 марта 1692 года по их показаниям было арестовано три женщины: Титуба, Сара Гуд и Сара Осборн. Подозреваемые были допрошены и подвергнуты осмотру в поисках признаков, которые бы указывали на то, что они являются ведьмами. Все три женщины были удобными целями для обвинений: у Титубы была другая национальность, Сара Гуд была нищенкой, Сара Осборн — одинокой тяжелобольной вдовой, вовлечённой к тому же в судебный спор с Путнамами. Против них говорил тот факт, что женщины длительное время не посещали церковь. У них не было защитников, и общественное мнение склонялось к тому, что обвинения справедливы.

В марте произведены другие аресты: 4-летняя дочь Сары Гуд, Марта Кори, Ребекка Нёрс и Рэйчел Клинтон. Марта Кори с самого начала не доверяла словам девочек и с насмешкой относилась к суду, тем самым обратив на себя внимание. 4-летняя Дороти Гуд в силу своего возраста сделала высказывания, которые были истолкованы против Сары Гуд. Чтобы быть ближе к матери, она призналась в том, что является ведьмой, и была помещена в тюрьму. Однако эти обвинения уже обеспокоили общество, так как Кори и Нёрс были прихожанками церкви.

В апреле были арестованы Сара Клойс (сестра Ребекки Нёрс), Элизабет Проктор и её муж Джон Проктор, муж Марты Кори Жиль Кори и ещё несколько человек, в том числе бывший пастор Джордж Берроуз. 10 мая в тюрьме умирает Сара Осборн.

Суд

В мае 1692 года начинается суд (Court of Oyer and Terminer). Губернатор Фипс назначил судей, трое из которых были друзьями Коттона Матера, а один — вице-губернатором. Председателем суда назначен Уильям Стаутон, не имеющий юридического образования. За судебным процессом следит Коттон Матер.

Главным доказательством служили показания пострадавших о том, что они видели дух обвиняемого, который являлся к ним. Теологический спор вокруг использования этих свидетельств заключался в том, должен ли был человек давать согласие Дьяволу на использование своего образа. Оппоненты считали, что Дьявол может использовать образ человека без его согласия, тогда как суд утверждал, что обязательно требуется согласие человека.

2 июня суд признал виновной пожилую женщину Бриджет Бишоп, 10 июня она была повешена. По словам некоторых девочек, дух Бишоп являлся к ним. Другие свидетели показали, что её посещал дьявол. 19 июля 1692 года были повешены Ребекка Нёрс, Сара Гуд и ещё несколько женщин. Примечательно, что перед казнью, уже с петлёй на шее, Сара Гуд обратилась к священнику Николасу Ноесу, вовлечённому в судебный процесс, со словами: «Ты — лжец. Я не бо́льшая ведьма, чем ты — колдун. Отбери у меня жизнь — и Господь напоит тебя кровью». Слова оказались пророческими: через 25 лет Ноес, поражённый кровоизлиянием в мозг, умер, захлебнувшись собственной кровью.

19 августа 1692 года повешены ещё несколько человек, включая бывшего пастора Берроуза. Около 30 жителей подали ходатайство о смягчении приговора Берроузу, однако приговор был оставлен без изменения. У виселицы Берроуз, не запинаясь, прочитал молитву, надеясь на спасение (считалось, колдуны не способны прочитать молитву без запинки).

19 сентября к 80-летнему фермеру Жилю Кори, который отказывался давать какие-либо показания, применена особая процедура peine forte et dure. На грудь Кори положили тяжёлые камни, чтобы «выдавить» признание вины. По одной из версий, отказ давать показания был связан с тем, что имущество колдунов, давших любые показания, подлежало конфискации. Кори хотел сохранить свою ферму и земли для семьи, поэтому отказывался говорить и после применения процедуры. Через два дня он умер во время пытки под давлением тяжёлого груза.

22 сентября повешены его жена Марта Кори и ещё 7 человек.

Среди обвиняемых, были не только жители деревни Салем, но и жители соседнего Топсфелда, а также Бостона. Судебные процессы над ведьмами велись также в Андовере, куда по приглашению местного жителя Джона Балларда приехали девушки из Салема для разоблачения ведовства.

В Бостоне был осуждён за ведовство Джон Олден, который является героем поэмы «Сватовство Майлза Стэйндиша» Лонгфелло. Олден был одним из самых уважаемых граждан города, морским капитаном и участником боевых действий с индейцами. Он бежал из тюрьмы после 5 недель заключения.

Окончание суда

Между тем, отец Коттона Матера — Инкрис Матер, глава Гарвардского колледжа, заявил, что суд не должен рассматривать в качестве доказательств «видения» жертв. Инкрис Матер, в частности, сказал, что «пусть лучше десять ведьм избегут наказания, чем один невиновный будет наказан». Другой священник указал на то, что дьявол может специально являться в виде духа, принимая образ невиновного человека, чтобы обвинили последнего. После ознакомления с этими мнениями губернатор приказал не использовать «видения» как доказательства, прекратить аресты и отпустить 28 из 33 оставшихся обвиняемых (так как они были арестованы на основании «видений»).

Для суда над оставшимися обвиняемыми был учреждён Верховный суд штата Массачусеттс, действующий по настоящее время. В мае 1693 года губернатор помиловал обвиняемых.

Всего за время антиведовской истерии в тюрьме оказалось 150 человек. Осужден был 31 человек. Из них повесили 19 человек, двое умерли в тюрьме, одного задавили до смерти, семеро получили отсрочку приговора, одну держали без суда в тюрьме, затем продали в рабство за долги, одна бежала.

В 1697 году судьи признали свою ошибку, в 1702 году решение суда было признано незаконным. В 1706 году обвинительница Анна Путнам заявила, что была обманута дьяволом, давая показания против невинных людей.

В 1957 году Содружество Массачусетса окончательно постановило отменить приговоры всем осуждённым во время этих процессов.

В 1992 году в городе был установлен памятник жертвам охоты на ведьм. В 2001 году губернатор штата Джейн Свифт подтвердила невиновность обвиняемых.

Объяснения

Существует несколько версий, объясняющих произошедшее — истерия, сговор детей, особенности психологии пуритан, отравление ядовитым веществом.

В 1976 году в журнале Science появилась версия, согласно которой галлюцинации у детей были вызваны отравлением ржаным хлебом, поражённым грибком, известным как спорынья (или Claviceps purpurea). В том же году были опубликованы опровержения данной версии.

Согласно другой версии, дети заболели особой формой энцефалита — «энцефалит летаргический» (encephalitis lethargica), симптомы которого сходны с описываемыми в салемском случае. Высказывается также предположение, что девочки страдали болезнью Хантингтона.

Салемский судебный процесс в искусстве

Суду над ведьмами в Салеме были посвящены произведения писателей и режиссёров.

Пьеса драматурга Артура Миллера «Суровое испытание» (1952).

Драма Лонгфелло «The New Foggy Albion Tragedies» (1868).

Фильм «Суровое испытание» (1996), в главной роли Вайнона Райдер.

Роман Робина Кука «Грань риска» (англ. Acceptable Risk) (1995).

Повесть Кэтрин Ласки «За полыхающим временем» (1996)

Ведовские процессы на Великороссии

На Московии они имели гораздо меньшее напряжение и пыл, однако случай сжигания ведьмы не был в диковинку. Летопись 16 го века сообщает-«Русские люди прелестны и падки на волхование». И, конечно, это явление не могло не тревожить церковь. Согласно записям в Русской Правде — «Аще жена зелейница, чародеица, наузница-её казнить, а митрополиту 6 гривен».

Первые факты ведовских процессов упоминаются в «Поучении» Серапиона 13 века. Он рассказывает, как «волхвей» пытают водой и сжигают, по обвинению в голоде и падеже скота. Характерной особенностью русских процессов, было то, что рассмотрение дел велось по «градским законам», а не церковным судом.

Одним из наиболее крупных и ранних фактов казней, стал случай сожжения сразу двенадцати «жонок вещих» в Пскове в 1411 г. На них списали эпидемию моровой язвы. В 1573 г было четвертовано и сожжено сразу 15 «жен колдовок», схваченных на дворе архиепископа Леонида Новгородского, которого и самого обвинили в ведовстве.

Наибольшее число ведовских процессов приходится на 17 век, редкий год в летописях обходится без упоминания пары-тройки таких процессов. Даже грамота об учреждении Славяно-греко-латинской академии, содержит раздел о преследовании ведунов — «Аще же таковые учителя обрящутся и они со учениками яже чародеи без всякого милосердия да сожгутся».

Одним из самых знаменитых случаев ведьминого дела был случай 17 сентября 1679 года, когда на знаменитом дубе Княжьего лога была повешена 21-летняя Агафья Кожевникова по обвинению в колдовстве — было предпринято 4 попытки казни, первый раз пытались сжечь в срубе, но помешал дождь, потом были попытки повесить, однако две сухие ветки обломились, казнь удалась только на третьей ветке. Столь упорные помехи в казни только укрепляли слуг князя Одоевского в мысли, что девушка точно ведьма. Впоследстви этот случай оброс легендами.

Интерпретации явления

Некоторые учёные отводят «охоте на ведьм» роль пережитка «тёмного» Средневековья, которому противостояла светская культура, олицетворявшая приход Нового времени и связанные с ним прогрессивные явления в общественном развитии. Однако значительное число ведущих демонологов были как раз гуманистически образованными философами и писателями, профессорами, юристами и врачами.

Многие авторы видят в «охоте на ведьм» средство укрепления пошатнувшегося влияния католической церкви. Более того, высказывается мысль, что массовые преследования ведьм и небывалый рост интереса к колдовству были спровоцированы действиями самой инквизиции. Признавая, что за счет «охоты на ведьм» католическая церковь действительно могла пытаться укрепить свои позиции, нельзя согласиться с признанием самодовлеющего значения этого фактора, хотя бы потому, что в охоте на ведьм активное участие принимали как католики, так и протестанты.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Часть исследователей отождествляет «охоту на ведьм» с борьбой против пережитков язычества. Несмотря на то, что некоторые предлагаемые ими реконструкции дохристианских культов и их перенос в позднее средневековье выглядят не достаточно обоснованными, размышления в этом направлении не лишены рационального зерна. Языческие реминисценции на протяжении всего средневековья действительно были характерны для так называемого «народного христианства», и официальная церковь никогда их не приветствовала. Вместе с тем остается непонятным, почему особую ярость церкви пережитки язычества вызвали именно тогда, когда они вместе с традиционным средневековым мировоззрением сравнительно быстро стали уходить в прошлое.

Многие исследователи в своих попытках объяснить причины вспыхнувшей на закате средневековья «охоты на ведьм» исходят из того факта, что огромное количество лиц обвинённых в ведовстве, составляли женщины. В результате «охота на ведьм» зачастую трактуется как эффективное репрессивное средство социального контроля, как массированное применение прямого насилия с целью обуздания потенциальной женской активности и сохранения мужского владычества в условиях резких перемен.

Вместе с тем, исходя из тех же посылок, некоторые исследователи делают совершенно иные предположения. Распространение представлений о всевластии ведьм и ведовства, — не было ли оно также одной из форм проявления самосознания и стремлений к самоутверждению также и самих женщин? Историк Жюль Мишле пишет о создании отчаявшимися угнетёнными женщинами средних веков своего рода «антиобщества» перед мужским засильем, олицетворяемым сельским кюре и сеньором. Особенно интересной представляется гипотеза, согласно которой обвинения в ведовстве выдвигались преимущественно против женщин потому, что женщина была главной хранительницей ценностей устной архаической культуры, через которую они передавались новым поколениям, и именно она в первую очередь сопротивлялась аккультурации. Некоторые исследователи вслед за Д. Фрэзером, полагают, что миф о ведьмах в той или иной мере опирался на реальность, и на протяжении всего средневековья в Западной Европе действовали тайные языческие секты приверженцев культа плодородия, поклонниц «рогатого бога».

Особый интерес представляют воззрения исследователей, работающих в направлении поиска связи между развитием демонологии — идейной базы развернувшейся в переходный от средневековья к новому времени период «охоты на ведьм» — и средневековой народной культурой. В этом направлении, в частности, работал известный российский культуролог-медиевист А. Я. Гуревич. Гуревич исходит из того факта, что к XV в. культура масс (необразованных слоёв населения) и культура элиты слишком далеко между собой разошлись. «Книжная» культура образованных слоёв стала казаться представителям элиты позднесредневекового общества единственно возможной и допустимой, тогда как культуру простого народа они все больше начинают воспринимать в качестве антикультуры. Если первая оценивалась ими как всецело ориентированная на Бога, то вторая, следовательно, должна была быть, с их точки зрения, порождением дьявола. В средневековом народном ведовстве (знахарстве, целительстве), которое своими корнями уходило в язычество, представители «книжной» культуры видели воплощение особенностей мировоззрения широких народных слоев и соответствовавшего ему образа жизни. В связи с этим расправа над «ведьмами» могла быть использована для подавления народной культуры. Для этого достаточно было её «демонизировать». Традиционные формы народной жизни, праздники, обычаи, которые в эпоху расцвета западноевропейского средневековья никому особенно не мешали, в трактатах демонологов эпохи заката западноевропейского средневековья превращались в шабаш ведьм, чёрные мессы, сатанинские культы. С этих позиций можно объяснить не только начало массовых гонений на ведьм, но и их прекращение: «охота на ведьм» затухает по мере изживания средневековой массовой культуры и сходит на нет к тому времени, когда последняя, по сути дела, уже была уничтожена. С этой точкой зрения перекликаются позиции ряда других авторов. Так, Макфарлейн считает, что нарождавшийся индивидуализм приводил к желанию порвать связи соседской взаимопомощи и человек оказывался в трудном положении, так как традиционная идеология поддерживала лишь коллективистские ценности. Вера в существование ведьм, как способ переадресации вины, обеспечивала оправдание разрыва социальных контактов.

Признание «охоты на ведьм» выражением объективного процесса борьбы двух культур во многом примиряет различные варианты объяснения причин развернувшейся на исходе средневековья демономании. Столкновение двух культур было использовано в своих интересах практически всеми слоями общества. Посттридентская католическая церковь переживала упадок и пыталась использовать «охоту на ведьм» в целях укрепления своих позиций (своего рода «католическая реакция»). Протестантская этика не могла мириться с традиционным для средневековой народной культуры отношением человека к труду, семье, тягой к праздному время провождению. Укреплявшаяся абсолютная монархия стремилась полностью подчинить жизнь народа своему контролю, в том числе и через унификацию его культуры. Для представителей церковной и светской элиты в целом в этот период характерно органическое неприятие, отвращение и непонимание «грубой, скотской, нецивилизованной» народной культуры (не составляло исключения в этом отношении и большинство гуманистов). Мужчины пытались задержать женскую эмансипацию, укрепить пошатнувшуюся «цивилизацию мужчин». Женщины искали способа расправиться с привлекательными незамужними соперницами. Врачи конкурировали с повивальными бабками и знахарками. Народные массы, учитывая ту социально-психологическую ситуацию, в которой они находились на рубеже средневековья и нового времени, искали «козла отпущения» для оправдания свалившихся на них бедствий и т. д. Включаясь (порой по совершенно разным причинам) в «охоту на ведьм», все ее участники объективно способствовали подавлению традиционной средневековой народной культуры — своеобразной «культурной революции», знаменующей наступление нового периода истории, пришедшего на смену средневековью.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Ведовство на Британських островах

Хотя статут о ведовстве вышел еще при Генрихе VIII, однако век его был недолог, и отзыв состоялся уже при Эдуарде VI в 1547 г. Зафиксирован лишь один обвинительный приговор, вынесенный согласно этому статуту (да и в том случае от приведения его в исполнение воздержались). Статут королевы Елизаветы от 1563 г. стал результатом давления со стороны духовенства и превратил дьявола в общепризнанный юридический фактор. Любой злонамеренный поступок, повлекший за собой нанесение какого-либо ущерба, этот документ заклеймил как «ведовство»; вскоре этот ярлык стал восприниматься как достаточное доказательство совершения уголовного деяния, даже если никаких свидетельств совершения преступления найдено не было. Статут Елизаветы, также как и статут Генриха VIII, предусматривал смертную казнь в качестве наказания за заклинание злого духа «с любой целью». За этим всеобъемлющим условием следует перечисление конкретных действий, «которые любого человека изнурят и истощат или вызовут немощь в одном из членов». Но заклинание злого духа рассматривалось как уголовное преступление само по себе, даже без разрушительных последствий. Такое отношение к делу усугубляет контраст между ранними и поздними представлениями, между колдовством (которое существует во всех примитивных культурах) и ведовством (колдовство плюс ересь, которое может существовать лишь в христианской культуре).

Статут Генриха VIII. Акт о волшебстве, ведовстве, колдовстве и магии

1. Поскольку некоторые люди незаконно а) изобретают и применяют различные заклинания, чтобы вызывать духов, и заявляют, будто таким способом они узнают, как можно обогатиться и где золотой или серебряный клад зарыт в землю или спрятан в другом потайном месте; и б) занимаются ведовством, волшебством и колдовством с целью уничтожения своих соседей или их собственности; и в) для приведения упомянутых выше ложных приемов в действие изготовляют сами или заставляют других изготовлять куколки и изображения мужчин, женщин, детей, ангелов или демонов, зверей или птиц; а также г) изготовляют короны, скипетры, мечи, кольца, зеркала и другие предметы и, веря и доверяя таким фантастическим занятиям, выкапывают и валят на землю многочисленные кресты по всему нашему королевству, и берут на себя смелость заявлять, что знают, где найти потерянные или украденные вещи; все эти поступки и действия нарушают закон Господа, вредят и наносят ущерб подданным короля, губят души самих преступников к бесчестью Божьему и неспокойствию в государстве.

2. Для исправления этого король, наш суверенный владыка, с согласия членов палаты лордов, как духовных, так и светских, и общин действующего парламента, властью последнего предписывает, любого человека (или людей), который после первого мая сего года использует, задумает, осуществит или приведет в действие или заставит другого использовать, задумать, осуществить или привести в действие любое заклинание с целью вызвать духов, ведовство, волшебство или колдовство с намерением а) получить или найти деньги или клад, или б) изнурить болезнью или погубить человека, или нанести вред одному из членов его тела, или причинить ущерб его имуществу, или в) вызвать в ком-либо незаконную любовь, или с любым другим незаконным намерением или целью, или г) вопреки Христу или ради денег, или собственного обогащения выкопает и повалит крест или кресты, или же такими заклинаниями духов, ведовством, волшебством, колдовством или одним из них возьмется предсказывать, где находятся похищенные или потерянные вещи, все и каждое такое преступление или преступления после упомянутого первого мая считать, принимать и судить как уголовные. А также всех и каждого человека или людей, совершивших указанные выше проступки, вместе с их советчиками, подстрекателями и соучастниками, каждого из них с упомянутого первого мая считать, принимать и судить как уголовного преступника или преступников. Нарушитель или нарушители этого закона, осужденные согласно его положениям теми, кто наделен властью и правом выслушивать и принимать решения по уголовным делам, должны нести наказание смертной казнью, потерей и отчуждением принадлежащих им земель, арендаторов, собственности и движимого имущества как в случае уголовного преступления, согласно общим законам этого королевства, а также утратой духовного сана и убежища.

За ростом суеверия и легковерия в правление королевы Елизаветы можно проследить по отчетам о таких известных и одновременно типичных случаях, как дело челмсфордских ведьм (1566), первом большом ведовском процессе в Великобритании; дело ведьм из Сент-Озита (1582), один из первых процессов, в котором было допущено отклонение от традиционной судебной нормы предоставления доказательств совершенного преступления; и кошмарное дело уорбойских ведьм (1593), когда истерика пятерых больных детей стала причиной казни трех ни в чем не повинных людей.

По законам елизаветинской эпохи женщина, голословно обвиненная в том, что наслала порчу на детей, должна была явиться в суд, где предпринимали попытку разобраться в обвинениях (какими бы смехотворными они не казались). Иногда ведьму отпускали. В том же самом году, когда были повешены ведьмы из Сент-Озита (1582), Элисон Лоуз, пользовавшуюся репутацией колдуньи, приговорили к публичному покаянию на рыночной площади в Дареме «с бумажным колпаком на голове». Как только в силу вошел новый, гораздо более строгий статут о колдовстве Якова I в 1604 г., четырнадцатилетняя Энн Гантер из Северного Мортона, графство Беркшир, обвинила одну старую женщину в том, что та наслала на нее порчу. Процесс завершился оправданием обвиняемой, а суд наложил запрет на использование заклинания для проверки детей на наличие порчи:

«Я, Мэри Пепвелл, заклинаю тебя, белая жаба, выйти из тебя, Энн Гантер».

Позднее актом Якова I (1604), при сохранении прежней фразеологии, предусматривались более тяжелые наказания за те же преступления. В нем идея простого заклинания духов развилась уже до представления о договоре с дьяволом; уголовным преступлением стало считаться «соглашение с… любым злым духом». Именно это соглашение и стало главным поводом преследования ведьм в Британии, несмотря на то что во многих обвинительных актах по прежнему значились обычные случаи порчи.

Какими бы фантастическими не казались судебные процессы елизаветинской эпохи, в них все же присутствовали пусть ошибочные, но попытки отличить добро от зла. «Злом», разумеется, именовался дьявол, прилагающий все усилия к тому, чтобы погубить человеческую душу, даже если известно это становилось только со слов детей. По мере того как судебные процедуры, введенные в обращение новым законодательным актом, обретали конкретную форму, поиск доказательств свелся к выявлению печати дьявола, которой он отмечал лишь тех, кто вступил с ним в союз, подписав соглашение. Так, например, в 1645 г. в Челмсфорде Мэтью Хопкинс, известный охотник за ведьмами, вместо детских бредней использовал в качестве доказательства бородавки. Возможно, он прибег к этой технике специально для того, чтобы обойтись без вызывавших теперь недоверие показаний детей, многие из которых признали, что обвиняли старых женщин в ведовстве с какой-то корыстной целью (или, как девочки из Салема, просто «для забавы»).

Самые первые исследования сохранившихся обвинительных актов, проведенные в Государственном архиве (Лондон) и других местах, показали, что преследования ведьм не всегда происходили равномерно: периоды затишья чередовались с периодами обострения, причем наибольшее количество обвинений в ведовстве пришлось на эпоху королевы Елизаветы. Следующий пик совпадает с периодом республики. Соотношение между числом вынесенных обвинений и приведенных в исполнение смертных приговоров для пяти графств центрального округа (Эссекс, лидирующий по числу повешений, Гертфорд, Кент, Суррей и Сассекс) показывает, что самым опасным для ведьм временем были последние годы царствования королевы Елизаветы и первые годы правления Карла I, а также начало республики. Самое массовое истребление ведьм имело место летом 1645 г., в кампанию Мэтью Хопкинса. После 1667 г. смертных казней в центральном округе не было.

В других округах уцелело слишком мало судебных документов, чтобы на основании их можно было делать какие бы то ни было обобщения. Однако общее изменение атмосферы во второй половине XVII в. заметно даже по процессам Норфолкских сессий. К примеру, в 1668 г. присяжные отказались рассматривать обвинения против Мэри Банистер, выдвинутые тринадцатилетним Джоном Стокингом, который заявлял, что она его околдовала, и визжал при ее приближении. Всего за период Норфолкских сессий с 1661 по 1679 г. было вынесено 15 дел о ведовстве; 6 дел были прекращены, по 8 вынесен оправдательный приговор, и один из обвиняемых умер в тюрьме. В западном округе с 1670 по 1712 г. состоялось 52 ведовских процесса, из которых только 7 закончились вынесением обвинительного приговора (приведение одного из них в исполнение было отложено). Однако параллельно сокращению числа обвинений в ведовстве наблюдался рост обвинений в злонамеренном причинении вреда.

Распространение ведовских процессов зависело от того, насколько решительно были настроены местные судьи и насколько силен был страх обывателей. В Лондоне, например, в 1640 г. толпа линчевала доктора Джона Лэма, алхимика, протеже герцога Бекингема, поскольку молва упорно обвиняла его в ведовстве. Наиболее крупные вспышки преследования ведьм имели место в Эссексе в 1583 г., в Ланкашире в 1633 г., в Шотландии в 1643-1650 гг., в Восточной Великобритании в 1645 г., в Ньюкасле в 1649 г., в Кенте в 1652 г. и снова в Шотландии в 1661 г.

Два примера влияния личности на развитие антиведовской истерии обнаруживают решения, вынесенные сэром Мэтью Гейлом (1609-1676) и сэром Джоном Голтом (1652-1710), каждый из которых был в свое время верховным судьей Британии. Гейл искренне верил в угрозу ведовства, в связи с чем манипулировал судебными процедурами так, чтобы добиться осуждения обвиняемого. Свое презрение к упорядоченному ведению процесса судья Гейл продемонстрировал в Бери-Сент-Эдмондсе в 1645 г., когда, признав «спектральное доказательство», сделал возможной будущую казнь салемских ведьм. Джон Голт оказал на английские суды влияние совершенно иного рода; ни один обвиняемый в ведовстве не был осужден во время его сессий. Авторитет верховного судьи заставил местных судей следовать его примеру, точно так же как раньше они подражали Гейлу. Эти двое оказали намного большее влияние в результате своей деятельности, чем печально знаменитый Мэтью Хопкинс, главный охотник на ведьм, на ком лежит непосредственная вина за казнь 68 человек, известных поименно, а также, возможно, и многих других, записи по делам которых не сохранились. Охота на ведьм в 1645-1646 гг. Хопкинса продолжалась менее 12 месяцев.

Исследователи расходятся во мнении относительно количества повешенных за ведовство в Великобритании, оценки предлагаются самые разные, начиная от смехотворно завышенной цифры в 70 000 только согласно статуту Якова I. За весь период действия законов о ведовстве, то есть между 1542 и 1736 гг., что на практике сводится примерно к 100 годам активного применения этого закона, с 1566 по 1685 г. число казненных оценивается менее чем в 1000 человек.

Первой в новой английской истории женщиной, о которой достоверно известно, что ее повесили за ведовство, была Агнес Уотерхаус, казненная в Челмсфорде в 1566 г. В 1564 г. Элизабет Хоуз была осуждена за убийство при помощи колдовства и была бы повешена во время Эссекской выездной сессии суда, не заяви она о своей беременности. В 1565 г. Джоан Байден могла быть повешена в Кенте за то же самое преступление. Последней повешенной стала Элис Молланд в Эксетере в 1684 г. После реставрации династии Стюартов в 1660 г. казней было очень мало, а все приговоры в процессах по ведовству были вынесены за физическое уничтожение или убийство. Последней повешенной в Центральном округе стала Джоан Невилль, которую казнили 3 сентября 1660 г. за убийство при помощи ведовства. После казней в Бери-Сент-Эдмондсе в 1662 г. новых смертных приговоров не выносили до 1674 г., когда Энн Фостер повесили в Норгемптоне за поджоги амбаров. Мэри Багули повесили в Честере в 1675 г., а в 1682 г. трех женщин казнили в Эксетере (по приговору сэра Фрэнсиса Норта). Однако в 1693 г. в Бекклз, Саффолк, некая вдова Чемберс, обвиненная в ведовстве, скончалась в тюрьме, по-видимому в результате применения пытки «ходьбой». Последней женщиной, признанной виновной в ведовстве, стала Джейн Венхам из Гертфорда в 1712 г.; приведение приговора в исполнение было отложено. А в сентябре 1717 г. в Лестере Джейн Кларк из Грейт-Вигтон с сыном и дочерью было предъявлено последнее обвинение в ведовстве; присяжные их полностью оправдали. В 1751 г. толпа забила Рут Осборн, которую подозревали в ведовстве, до смерти, однако зачинщику было предъявлено обвинение в убийстве, и он был казнен. После 1700 г. любой, рискнувший обвинить кого-либо в ведовстве, сам подвергался опасности. В 1701 г. Ричард Хатауэй обвинил Сару Мордайк в ведовстве; ее отпустили, заставив, правда, заплатить штраф, а вот Хатауэя, «который обвинил Сару Мордайк в ведовстве без всяких на то причин и оснований», продержали в тюрьме до тех пор, пока он не нашел себе поручителя, который внес за него обеспечение долга на следующей судебной сессии. К середине XVIII столетия ведовство как уголовное преступление было официально упразднено.

В сущности, основная идея ведовства мало менялась от страны к стране и от эпохи к эпохе, каков бы ни был ее легальный статус. «Бич еретиков-колдунов» Николя Жакье в 1458 г. рассматривал тот же круг вопросов, что и «Пандемониум» Ричарда Бове в 1684 г.; труды классиков континентальной демонологии, таких как Генрих Крамер или Якоб Спренгер, Жан Боден, Николя Реми, Пьер де Ланкр, были широко известны в Британии.

И все же Ла-Манш защитил Британию от распространения антиведовской истерии в ее наихудших проявлениях, имевших место в континентальной Европе. В Великобритании не применялись варварские пытки: не было ни страппадо, ни каких-либо разновидностей дыбы, ни одного из тех кошмарных приспособлений, которыми пользовались палачи в тюрьмах Федеративной Республики Германии (ФРГ) или застенках инквизиции. Жестокость присутствовала, и признания (в особенности во время террора Мэтью Хопкинса) исторгали силой. Однако между дыбой и подогреваемым на медленном огне железным стулом из Бамберга, с одной стороны, и пыткой бессонницей, связыванием конечностей и диетой из воды и хлеба — пределом английских жестокостей по отношению к ведьмам — разница все же есть.

Кроме того, в Британии ведьм, как таковых, редко сжигали на кострах — обычай, распространенный повсеместно, включая Шотландию. По английскому законодательству сожжение было видом наказания за измену, и до 1790 г., когда этот закон был отозван, примеров его применения находится не так уж и много. Марджори Журдемейн (Журден) была казнена на костре в 1444 г. за государственную измену; ее занятия колдовством рассматривались как побочный фактор. Матушка Лейкленд в 1654 г. в Ипсвиче и Мэри Оливер в 1659 г. в Норвиче были сожжены за убийство собственных мужей. Убийство любого другого человека любыми способами, включая ведовство, согласно тому же закону, наказывались казнью через повешение. «Утка» о якобы сожжении ведьм была, возможно, распространена вводящим в заблуждение заглавием памфлета того времени «Признания матушки Лейкленд из Ипсвича, которую привлекли к суду и судили как ведьму, а затем сожгли на костре в Ипсвиче, Саффолк, во вторник, 9 сентября 1645 года».

Ни в какую эпоху не было в Великобритании массовых казней ведьм, запятнавших историю Республики Германии и Франции, где в течение нескольких недель сжигали сотни людей, как хвастался Пьер де Ланкр или как явствует из городских архивов Бамберга и Вюрцбурга. Примерами самых многочисленных казней в Британии могут служить Челмсфордское дело 1645 г., когда повесили 19 ведьм, или Ланкаширский процесс 1612 г., в результате которого на виселицу угодили 9 ведьм.

Подробные описания оргий во время шабашей, которые стали обычной деталью признаний ведьм во всех французских процессах, в английских делах отсутствовали. Во время шабашей в Великобритании угощались бараниной, как, например, в Малкинг-Тауэр. Шабаш континентального типа, описанный во время одного английского процесса, оказался историей, которую поведал судьям мальчик, подученный католическим священником. Отсутствуют в протоколах английских процессов — и в этом, безусловно, заслуга Реформации — печальные случаи одержимых монахинь, нестабильное душевное состояние которых приводило порой к обвинениям в аморальном поведении, предъявляемым священникам. Помимо шаблонных заявлений (редко содержащих какие-либо подробности) о том, что дьявол имел плотские сношения с подозреваемой (подтвержденных восьмидесятилетними старухами), сексуальную сторону ведовства в старой доброй Британии стыдливо замалчивали.

Ведовство в Великобритании имело свои отличительные признаки. Английские колдуны и ведьмы, как все англичане, любили животных, и потому отчеты о процессах пестрят домашними питомцами, любимцами хозяев, которых в суде именовали бесенятами, духами-помощниками или дьяволами. Искусство применения шипов для обнаружения печати дьявола на теле ведьмы, которое практиковалось и на континенте, имело тем не менее чисто английское происхождение; трудно вспомнить хотя бы один процесс, где не фигурировало бы подобное доказательство. Дети, с которыми при приближении ведьмы случался припадок, выздоравливавшие, когда им давали расцарапать обвиняемую до крови, и заставлявшие ведьму произносить вслух различные заклятия, подтверждавшие ее вину, были опять-таки чисто английским явлением.

Относительной простотой признаний и отсутствием сатанинской дребедени английские ведовские процессы были обязаны тому, что в стране не существовало централизованной обвинительной компании наподобие инквизиции, которая следила бы за тем, чтобы все признания соответствовали образцу, выдуманному ее демонологами. Кроме того, непрекращающийся поток распространяемого Англиканской церковью скептицизма и относительно недолгий период могущества непримиримых кальвинистов привели к тому, что в Британии не успела сложиться альтернативная протестантская модель преследования ведовства.

Статут Елизаветы от 1563 года. Акт против заклинаний, чародейства и ведовства

В настоящем не существует ни установленного, ни специального наказания для тех, кто совершает гнусные преступления заклинания и призывания злых духов, а также колдовства, чародейства, волшебства и ведовства, которые на основании статута, изданного в тридцать третий год правления покойного короля Генриха VIII, были объявлены уголовными и продолжали оставаться таковыми до тех пор, пока этот статут не был отозван в первый год правления покойного короля Эдуарда VI. С момента его отзыва многие склонные к дьявольскому фантазированию личности задумывают и осуществляют заклинания, которыми вызывают злых и вредных духов, а также занимаются ведовством, чародейством, волшебством и колдовством с целью уничтожения людей и принадлежащего их соседям и другим подданным сего королевства имущества, а также для других похотливых целей и намерений, противоречащих законам Всемогущего Бога, чем ставят под угрозу спасение собственной души, а также сеют волнения в королевстве.

1. Для исправления этого ее королевское величество, с согласия членов палаты лордов, как духовных, так и светских, и общин действующего парламента, властью последнего предписывает а) если любой человек или люди после первого дня июня месяца сего года используют, задумают, осуществят или приведут в действие любое заклинание, чтобы вызвать злых и вредных духов, с любой целью или намерением, а также б) если любой человек или люди после упомянутого первого дня июня месяца станут использовать, осуществлять или приводить в исполнение любое ведовство, волшебство, чародейство или колдовство, от которого какому-либо человеку случится умереть, чтобы тогда также каждый нарушитель или нарушители, повинные в описанных выше заклинаниях, их советчики и помощники, а также всякий повинный или повинные в ведовстве, волшебстве, заклинаниях или колдовстве, от которых смерть любого человека воспоследует, их помощники и советчики, будучи за любую из данных провинностей согласно закону осуждены, заслуживают наказания смертной казнью как уголовный преступник или преступники и теряют все привилегии духовного звания и святого убежища. За женой такого человека сохраняется вдовья часть наследства, а за наследниками и преемниками такого человека сохраняется его или их право наследования имущества, титула и другие права, как если бы их предок или предшественник не был лишен гражданских прав.

2. И далее упомянутыми властями предписывается, буде какой-либо человек или люди после первого дня июня месяца сего года используют, осуществят или приведут в исполнение ведовство, чародейство, заклинание или колдовство, а) которое любого человека изнурит целиком или вызовет немощь в одном из членов, или б) которое любую собственность или движимое имущество любого человека уничтожит, разрушит или нанесет ему какой-либо вред, то каждый такой нарушитель или нарушители вместе с их советчиками и помощниками, будучи по закону осуждены, за свое или свои первое или первые преступления должны быть подвергнуты тюремному заключению сроком на один год, без права освобождения под чье-либо поручительство или денежный обеспечение долга и один раз каждые три месяца упомянутого года в базарный или ярмарочный день стоять открыто у позорного столба на протяжении шести часов и вслух каяться в своих ошибках и прегрешениях, а за второе правонарушение, будучи в законном порядке осуждены или лишены гражданских прав, должны быть казнены как уголовные преступники и лишены всех привилегий духовного сана и убежища. За женой сохраняется вдовья часть наследства, а также и за наследниками и преемниками сохраняются его или их права на наследование имущества, титула и другие права, как если бы их предок и предшественник не был лишен гражданских прав.

3. При условии, что виновный в любом из указанных выше преступлений, за которые полагается смертная казнь, окажется пэром этого королевства, то разбирать его дело должны лишь равные ему, как это бывает в случае уголовного преступления или государственной измены, а не иначе.

4. И далее, с целью все способы осуществления, использования и приведения в исполнение ведовства, чародейства, заклинаний и колдовства отныне и навсегда полностью запретить, уничтожить и изъять из обращения, властью нынешнего парламента предписывается в случае, если какой-либо человек или люди начиная с первого дня июня месяца сего года возьмет или возьмут на себя смелость при помощи ведовства, чародейства, заклинаний или колдовства предсказывать или объявлять, где клад золота или серебра должно или можно отыскать или иным способом добыть в земле или другом потайном месте, или где какое-либо добро, включая потерянные или украденные вещи, можно найти или обнаружить, или используют или приведут в действие любое колдовство, чародейство, заклинания или ведовство с целью вызвать в ком-либо незаконную любовь, или с целью уничтожить какого-либо человека, мужчину или женщину, телесно, или вызвать немощь в одной части тела, или уничтожить его или ее имущество, то тогда каждого человека или людей, совершивших данное преступление и осужденных в соответствии с законом, за упомянутое преступление подвергнуть тюремному заключению сроком на год без права освобождения под поручительство или денежный обеспечение долга, и один раз каждые три месяца упомянутого года в каком-либо торговом городе в базарный день или во время ярмарки ставить прилюдно к позорному столбу сроком на шесть часов, где они должны во всеуслышание каяться в своих грехах и ошибках. А если любой человек или люди, будучи однажды осужденными за упомянутое преступление, вскоре совершат другое подобное, то тогда всякий такой преступник, во второй раз осужденный упомянутым способом, лишается всего своего имущества, движимого и недвижимого, в пользу ее королевского величества и ее наследников и преемников и подвергается пожизненному тюремному заключению.

Челмсфордские ведьмы

В Челмсфорде, Эссекс, в летнюю судебную сессию 1566 г. состоялся первый в истории Великобритании действительно заметный ведовской процесс. Все его этапы были подробно изложены в соответствующем дешевом популярном издании, ставшем предвестником множества аналогичных книжонок, которым суждено было появиться в последующие два столетия. Упомянутый памфлет носил название: «Допрос и признания неких ведьм из Челмсфорда, графство Эссекс, сделанных перед судьями ее величества в 26 день июля месяца, года 1566, во время выездной сессии суда, которая проводилась тогда в том городе. Одну из ведьм казнили за это самое преступление, как более подробно показывает их допрос».

Данный процесс может служить типичной иллюстрацией английских ведовских практик, поскольку включает в себя все характерные для более поздних дел признаки. Решение суда превратилось в прецедент, которым впоследствии руководствовались и другие слуги закона. В первый день разбирательства проводили преподобный Томас Коул, священник Челмсфордского прихода, и сэр Джон Фортескью, позднее канцлер казначейства; на второй день дело перешло в руки сэра Гилберта Герарда, главного прокурора, и Джона Сауткота, судьи Королевской Скамьи. Вмешательство главного прокурора показывает, как незначительное дело было раздуто в процесс глобального масштаба.

Обвинения против троих подследственных, Элизабет Фрэнсис, Агнес Уотерхаус и ее дочери Джоан, никак не были связаны между собой; единственное, что объединяло этих женщин, так это общее происхождение — все они были из деревни Хэтфилд-Певерелл в Эссексе, а также то, что миссис Фрэнсис отдала миссис Уотерхаус своего старого кота по кличке Сатана. Элизабет Фрэнсис, жену Кристофера Фрэнсиса, йомена, обвиняли в том, что она заколдовала новорожденного ребенка Уильяма Аугера, «который стал калекой». Она созналась и в других преступлениях, была признана виновной и осуждена на один год тюрьмы. Согласно статуту о ведовстве Якова I ее бы повесили. Позднее Элизабет обвинили в том, что она наслала порчу на Мэри Кок, «которая чахла десять дней»; она отказалась признать свою вину, однако ее все же нашли виновной, но (вместо того чтобы повесить, как и полагалось в случае второго привода) снова посадили в тюрьму на год, в течение которого она должна была четыре раза стоять у позорного столба. В 1579 г. Элизабет опять обвинили в порче, на этот раз некой Элис Пул, «которая чахла до 1 ноября (1578), когда и умерла». Хотя Элизабет и не признала себя виновной, ее осудили и повесили.

Ее признание на суде 1566 г. воспроизводится, как считают, дословно, однако никаких упоминаний обвинительного акта в памфлете не содержится. Но поскольку протоколы суда по делу Элизабет Фрэнсис существуют до сих пор, то памфлет не может быть фиктивным. И все-таки непонятно, где, например, находился Уильям Аугер, отец упомянутого околдованного ребенка, и почему Элизабет осудили на основании сделанных ею признаний, ничего общего не имевших с оригинальным обвинением? Может быть, все дело в том, что публику елизаветинской эпохи больше интересовали похождения миссис Фрэнсис до и после замужества, а также проказы ее кота Сатаны, который умел превращаться в жабу?

Второй подсудимой стала миссис Агнес Уотерхаус, шестидесятитрехлетняя вдова, обвиненная в порче Уильяма Файни, «который чахнул до 1 ноября (1565), когда и умер». С миссис Фрэнсис ее связывало то, что она взяла кота последней, которого, отчаянно нуждаясь в шерсти, устилавшей изнутри его коробку, превратила в жабу. Матушка Уотерхаус созналась и в попытке убийства другого соседа, который, однако, «был столь силен в вере, что она не смогла ему навредить». Кроме того, она созналась и в различных случаях, когда она из мести убивала скот. Почти столь же сильно повредило ей признание в том, что она читает свои молитвы по-латыни (вполне естественно для человека, родившегося в католической Британии в 1503 г.), предзнаменование будущих способов проверки ведьм.

Не считая истории, рассказанной двенадцатилетней Агнес Браун, бесспорные доказательства своей вины матушка Уотерхаус представила сама. Следующие признания вполне типичны:

Также она призналась, что, рассорившись с некоей вдовой Гуди, попросила Сатану утопить ее корову, что он и сделал, а она вознаградила его, как прежде.

Еще она поссорилась с другим соседом и извела трех его гусей таким же манером. Другая отказалась дать ей масла, и она сделала так, что у той соседки два или три дня подряд не выходил творог.

К концу процесса главный прокурор стал расспрашивать матушку Уотерхаус о том, как ее помощник сосал кровь. Хотя к тому времени она сделала множество всяких признаний, на этот прямо заданный вопрос ответила, что ни в чем подобном она не повинна.

Третьей подсудимой была Джоан Уотерхаус, 18 лет, которую обвинили в том, что она наслала порчу на двенадцатилетнюю Агнес Браун, «которая 21 июля сделалась увечной на правую руку и ногу». Джоан «положилась на правосудие» и была оправдана. Самой интересной подробностью этой части процесса является, пожалуй, рассказ Агнес Браун о черной собаке, которая, по ее утверждению, была на самом деле замаскированным белым в пятнах котом по имени Сатана!

В такой-то день (день она назвала с уверенностью), пока она сбивала масло, подбежало к ней какое-то существо, похожее на черную собаку, с обезьяньей мордой, коротким хвостом, цепью вокруг шеи, на которой висел серебряный свисток (так она подумала), и рогами на голове. А во рту у него был ключ от молочной. — А потом, милорд, — продолжала девочка, — я испугалась, потому что он прыгал и скакал туда и сюда, а потом уселся в крапиву. Я спросила, чего он хочет, и он сказал: масла. Я ответила, что у меня для него ничего нет. Тогда он ответил, что сам возьмет, подбежал с ключом к двери молочной и стал вставлять ключ в замок. Но я сказала, что и там он ничего не получит. А он сказал, что получит. Когда дверь открылась, он подбежал к полке и положил свой ключ прямо на новый сыр. Он пробыл там некоторое время, потом вышел, запер дверь и сказал, что сбил для меня немного масла, и с этими словами ушел. «…» И вот, милорд, когда на следующий день он снова пришел ко мне с ключом от молочной в зубах, я спросила: «Именем Иисуса, что это у тебя?» Но он положил ключ и сказал, что я говорю злые слова, повторяя это имя, и исчез. Тогда моя тетушка взяла ключ, ибо он не возвращал его нам два дня и две ночи, и мы пошли в молочную; там мы увидели печатку масла на сыре, а через несколько дней он опять пришел, а в пасти у него был бобовый стручок… Я спросила: «Именем Иисуса, что это у тебя там?» Он положил стручок, сказал, что это злые слова, и ушел, а немного погодя пришел снова с куском хлеба в зубах. Я спросила у него, что он хочет, а он ответил, что хочет масла; и ушел. И, милорд, до прошлой среды, которая была 24 июля, я его не видела… а тогда он пришел с ножом в зубах и спросил, жива ли я еще. А я ответила: «Да, благодарение Господу». Тогда он сказал, что если я еще не умерла, то он воткнет мне в сердце свой нож, и тогда я непременно умру. А я тогда отвечала: «Именем Иисуса, положи свой нож». Но он ответил, что не хочет пока расставаться с ножом своей хозяйки, а когда я спросила, кто его хозяйка, он стал мотать головой и показывать на твой дом, матушка Уотерхаус.

Тогда, единственный раз за все время, миссис Уотерхаус возразила Агнес Браун, заявив, что у нее в доме нет другого ножа, кроме кухонного, стало быть, она не та ведьма, которой принадлежит кинжал.

Перед нами один из наиболее ранних английских примеров спектрального доказательства, когда свидетель подтверждал связь призрака, или дьявола, с обвиняемой.

В дальнейшем в Челмсфорде имели место еще три подобных процесса 1579, 1589 и 1645 гг.

Виндзорские ведьмы

Впервые о способности превращаться в животных заговорила ответчица по делу виндзорских ведьм в 1579 г., именно ее признание придает особое значение всему процессу. Виндзорское дело интересно еще и тем, что оно показывает, кого в основном судили за ведовство в Великобритании и какими методами «обнаружения» ведьм пользовались в этой стране.

28 января 1579 г. в Виндзоре арестовали Элизабет Стайл (иначе Рокингем) и привели к сэру Генри Ньюэллу. Он допросил ее и выяснил, что она «по ясным и неопровержимым свидетельствам соседей порочная и злая женщина, причинявшая зло всем окрестным обитателям».

Матушка Стайл, шестидесятипятилетняя старуха «дряхлой наружности», жила одна. Она была настоящей старой каргой, которую задразнили дети, так что она стала злобной и сварливой. Любую болезнь или несчастье, падеж скота или свернувшееся молоко объясняли злыми чарами старухи. Все давно привыкли думать о ней как о ведьме, на которую не грех бы и донести.

Сэр Генри Ньюэлл принял решение и отправил матушку Стайл в общую тюрьму в Рединге дожидаться следующей сессии суда. Ее тюремщиком там был некий Томас Роу. Он и убедил ее честно рассказать обо всех своих ведовских делах, обещая, что полное признание не только уменьшит гнев Господа против нее, так что Он избавит ее душу от вечного проклятия, но и обеспечит милостивый приговор судей ее величества. Старуха поверила ему и во всем созналась. Томас Роу собственноручно записал каждое ее слово, позвав в свидетели Джона Найта, констебля, Джона Гриффита, трактирщика, и некоего Уильяма Пренталла. Именно из признаний матушки Стайл и выросло все дело виндзорских ведьм; не будь этого документа, ни она сама, ни три сообщницы, имена которых она назвала, не кончили бы свои дни на виселице.

Первыми, кого назвала старуха, были отец Розимонд, вдовец из прихода Фарнхэм, и его дочь. Оба, по ее словам, «были колдунами и чародеями». Отец Розимонд мог обернуться любым животным по собственному желанию. Затем прозвучало имя ее старинной приятельницы матушки Даттон, которая, несмотря на почтенный возраст, жила во грехе с человеком по имени Хоскинс в Клевортском приходе. Если верить матушке Стайл, ее подруга читала мысли, ибо «угадывала, с чем пришел человек, едва увидев его». У нее был «дух или помощник в виде жабы, которого она кормила зеленой травкой и кровью из собственного бока».

Матушка Девел, другая старая знакомая Элизабет Стайл, сделалась ее четвертой жертвой. Она была очень бедна и жила у Виндзор-Паунд, общинного выгона, где паслась приблудная или отнятая за долги скотина, — такие выгоны существовали в любой приличной деревне. У нее была черная кошка по имени Джилл, которую та, по словам подруги, ежедневно кормила молоком, смешивая его с собственной кровью.

И наконец, арестованная донесла на матушку Маргант, другую свою знакомую. Та по бедности жила в виндзорском доме призрения и ходила не иначе как на костылях. У нее тоже был котенок по имени Джинниз, которого она кормила хлебными крошками и своей кровью.

Когда Роу спросил у Элизабет, не было ли у нее самой какого-нибудь «духа», та признала, что был: крыса по имени Филипп, которая сосала кровь у нее из правого бока и запястья.

Если верить матушке Стайл, она и три ее престарелые подружки регулярно встречались позади «дома Доджеса, в оврагах», где выбирали себе жертв и решали, как их наказать. Похоже, смерть была предпочтительным исходом, хотя иногда жертвы отделывались неприятностями поменьше. Зачастую старухи мстили прогневавшим их людям, посылая к ним своих духов-помощников.

Именно во время этих встреч, записал Роу, они и решили «разделаться тайком с Лэнкфордом, фермером, дом которого стоял у реки, позднее его убили; отнять жизнь у бывшего мэра Виндзора, человека по имени Голлз; убить девушку, служившую в доме Лэнкфорда, мясника по имени Свитчер и еще одного, по имени Мастлин».

Матушка Даттон слепила четыре «изображения из красного воска, девять дюймов длиной и три-четыре пальца шириной каждое, для Лэнкфорда, его служанки, Голлза и Свитчера». Этим куклам они воткнули шипы боярышника в левую грудь, «где, как они думали, было сердце». Чем не сцена из «Макбета»: три старые ведьмы над котлом с колдовским варевом. Только здесь четыре карги, одна с костылями, сидят и лепят кукол из красного воска, искренне веря, что, если нашпиговать их шипами, то люди, которых они изображают, умрут.

В каком-то смысле изготовители восковых фигурок — самые заносчивые и самоуверенные адепты темных сил на свете, так как они уверены, что не грубая сила, а контроль над функциями различных органов человеческого тела, осуществляемый издалека, дает им неограниченную власть над жизнью и смертью других людей. Однако в Британии ведьм, которые серьезно претендовали бы на такое могущество, почти не встречалось, и меньше всего к ним можно отнести матушку Стайл, матушку Даттон, матушку Девел и матушку Маргант, несмотря на то что, по их словам, фермер Лэнкфорд, его служанка, бывший мэр и мясник умерли (а они действительно умерли) после того, как их восковые изображения утыкали шипами. Другой мясник, Мастлин, судя по всему, избежал печальной участи, ибо, когда Роу спросил у матушки Стайл, что с ним стало, она не могла вспомнить. Потом она сказала, будто бы они с подружками передумали и решили, что с него хватит простой порчи.

Всего, что Элизабет рассказала до сих пор, с лихвой хватило бы, чтобы вынести ей и трем ее престарелым товаркам смертный приговор. Но Роу этого было мало, и он вынудил ее припомнить все подробности до единой, чтобы она уж наверняка заслужила полное отпущение грехов на том свете. Поддавшись на уговоры тюремщика, Элизабет Стайл призналась, что на ее совести есть и другая жертва, человек по имени Сэддок. Этот Сэддок пообещал как-то отдать ей свой старый плащ, который стал ему не нужен, но, когда она пришла к нему в дом за обещанной вещью, тот выслал к ней слугу сказать, что он передумал. День-другой спустя она увидела Сэддока на улице, подковыляла к нему сзади и изо всех сил хлопнула по плечу. Он тут же вернулся домой, сказано в записях Роу, и умер.

Были и другие, кто так или иначе навлек на себя их гнев: Хамфри Хоузи и его жена, к примеру, Ричард Миллз и Джон Матинглиз. Однако их проступки были недостаточно серьезны, чтобы карать их смертью, и четыре ведьмы, объединившись, совместно наслали на них порчу.

Судя по записям Роу, жертвами четырех ведьм становились прежде всего те люди, которые отказывали им в пище. Уильям Фостер, рыбак, не дал матушке Девел маленькую рыбку, жена Вилли-пекаря тоже прогнала ее. Оба заплатили за свою жадность. Матушка Девел околдовала их, но ненадолго.

Иногда ведьмы помогали другим. Джордж Уиттинг, слуга Мэтью Гловера из Итона, поссорился с человеком по имени Фостер и пришел просить матушку Даттон слепить ему восковую куклу. Она согласилась и позвала матушку Стайл и матушку Девел на помощь. Как только изображение Фостера было готово, матушка Девел позвала Банна, своего помощника, и, когда тот появился, приказала ему: «Мучай его без пощады» — и воткнула шип боярышника туда, где должно быть сердце, так что он долго лежал при смерти, но после матушка Даттон сделала так, что он снова поправился».

Выздоровление жертвы означает, что либо магия оказалась недостаточно сильна, либо, вопреки утверждению Джона Уолша, ведьма все-таки могла исправить вред, который причинила. Возможно, в данном случае речь идет именно о неудачном колдовстве, ведь смерть Фостера была работой «на заказ», невыполнение которого наверняка повредило бы репутации ведьм. А потому, как только стало ясно, что колдовство не удалось, старухи, чтобы смягчить удар, нанесенный их гордости, заявили, будто матушка Даттон намеренно сняла с Фостера порчу. В пользу такой версии свидетельствует запись, которой заканчивается рассказ об этом происшествии: «В конце концов своим колдовством они убили его корову». Другими словами, ведьмы попытались восстановить свою репутацию более мелким колдовством, на успех которого было больше шансов, как они считали, и оказались правы.

Это первый засвидетельствованный случай, когда ведьмы собирались вместе, чтобы совершать свои преступления. Массовые процессы, похоже, именно потому так редки в истории английского ведовства, что ведьмы предпочитали работать в одиночку. А тут на скамье подсудимых оказались сразу четверо. Да к тому же матушка Стайл заявила, что некая матушка Сидр, «которой теперь уже нет в живых, была главной ведьмой». Это означало, что не только эти четверо, но и другие ведьмы округи собирались вместе и даже имели некое подобие фирмы, во главе которой стояла одна из них.

Элизабет Стайл, как матушка Фрэнсис до нее и многие другие после, утверждала, что ее обманом вовлекли в занятия ведовством, и возлагала вину за это на матушку Девел и матушку Даттон. Чаще всего ведьмы упоминали об этом просто как о свершившемся факте, однако матушка Стайл, похоже, надеялась спасти свою шкуру за счет товарок. То же самое желание видно в ее рассказе о превращениях отца Розимонда в разных животных и его колдовстве. К примеру, она утверждала, что он может не только насылать порчу, но и «возвращать всякому околдованному здоровье»; и поведала, как он однажды «повернул руку ребенка задом наперед», а матушка Даттон исправила вред, развернув ее обратно.

Вот какую историю рассказала Элизабет Стайл о своем духе-помощнике Томасу Роу, главному дознавателю. Однажды пошла она в старый Виндзор, где жил один столяр, чтобы купить у него молока. К несчастью, служанка еще только начинала доить, когда она пришла, так что пришлось ей возвращаться ни с чем. Но дома она обнаружила молоко и сливки, которые принес Филипп, ее крыса. Еще она сказала, не без гордости, что против воли «четверых или даже пятерых человек было бы мало, чтобы привести меня» в Рединг, ибо Бани, другой дух-помощник, «повстречался мне по дороге в виде черного кота» и пообещал помочь бежать. Но она отвергла его предложение.

Чтобы уж наверняка очернить старую каргу на костылях, Элизабет Стайл заявила, что сразу после ареста та приходила к ней и предлагала деньги, чтобы только она не выдавала их секреты. Если она их предаст, пригрозила матушка Маргант, дьявол, их общий хозяин, ее накажет.

Сам тюремщик, а может быть, кто-то из призванных им свидетелей, похоже, усомнился в правдивости рассказов матушки Стайл и, возможно, даже предположил, что она все придумала, и потому Роу приложил к рукописи документ, удостоверяющий, что Элизабет Стайл пребывает в добром здравии, ибо, несмотря на свой возраст, с легкостью прошагала 12 миль от Виндзора до Рединга.

На основании показаний Стайл матушка Даттон, матушка Маргант и матушка Девел были арестованы, а 25 февраля 1579 г. все четверо предстали перед судом в Абингдоне, где тогда проводилась выездная сессия. К сожалению, из записей не ясно, что стало с отцом Розимондом и его дочерью; во всяком случае, на скамье подсудимых их не было. Слова Элизабет Стайл признали главным доказательством вины трех других старух. Позже подобные обличения станут привычной частью судебной процедуры, ибо кому же и знать о делах ведьм, как не другим ведьмам.

Правда, один независимый свидетель обвинения все же нашелся. Конюх с постоялого двора в Виндзоре показал, что матушка Стайл часто приходила в дом его хозяина «за помощью». Как-то вечером она явилась очень поздно, и конюху нечего было ей дать. Старуха разозлилась и наложила на него заклятие, от которого у него «разболелись руки и ноги». Тогда он пошел к отцу Розимонду, и тот сначала спросил у него, кто его околдовал, а потом велел найти старуху и поцарапать ее до крови (традиционный способ избавиться от заклятия). Так он и поступил, и боли тут же прошли.

Тот же свидетель рассказал историю о том, как чей-то сын ходил по воду к колодцу возле дома матушки Стайл. По дороге он играл в какую-то игру и кидал камешки, а один возьми да и угоди в стену старухиного дома. Элизабет разозлилась и отобрала кувшин у мальчика. Тот побежал домой жаловаться отцу, который, испугавшись, видно, последствий ведьминого гнева, пошел к ней вместе с сыном просить прощения. Однако его доброе намерение ни к чему не привело, ибо не успели они дойти, как рука мальчика «вывернулась наизнанку». Свидетель так и не вспомнил, кто вернул ее в нормальное положение — отец Розимонд или матушка Девел.

Смертный приговор старухам был обеспечен, и на следующий день, 26 февраля 1579 г., всех четырех повесили в Абингдоне.

Ведовство в Шотландии

Понятие ведовства впервые появилось в статуте Марии Шотландской от 1563 г., однако в соответствии с традициями страны новый закон сосредоточивал внимание преимущественно на белой магии и предсказаниях будущего. Всякий, кто обращался за помощью к ведьме, объявлялся столь же виновным, как и сама ведьма. После вступления этого закона в силу процессы тянулись тонким, но непрерывным ручейком. Бесси Данлоп из Лина, в Эйршире, сожгли в 1576 г. за то, что она была членом конклава ведьм из «восьми женщин и четверых мужчин», а также за то, что она получала травы для лечения у королевы фей. В 1588 г. Элисон Пирсон из Байр-Хиллза, Файфшир, сожгли за то, что она беседовала с королевой эльфов и прописывала магические снадобья: епископу Сент-Эндрюса она порекомендовала в качестве лекарства от ипохондрии вареного каплуна и кларет с пряностями. И эти, и более поздние процессы отличаются подчеркнутым отсутствием спектрального доказательства и обвинений в сексуальных сношениях с дьяволом.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Однако полного расцвета шотландское ведовство достигло только при Якове VI Шотландском (он же Яков I Английский), который лично следил за ходом печально знаменитого процесса ведьм Северного Бервика и наблюдал за пытками ведьм в 1590 г. Его «Демонология» (1597) сделала образцом для шотландских ведовских процессов труды европейских демонологов (в конце жизни король Яков отошел от своих прежних взглядов и сделался чуть ли не скептиком).

Обычно преследования ведьм в Шотландии начинались с того, что Тайный совет назначал комиссию из восьми местных джентльменов, из которых любые трое (или пятеро) имели право принимать меры для расследования предполагаемого случая ведовства. Иногда полномочия подобных комиссий ограничивались лишь расследованием дела, но зачастую они имели право и выносить смертный приговор. Комиссии эти стали настоящим проклятием шотландского правосудия; так, 7 ноября 1661 г. было создано 14 таких объединений, а 23 января 1662 г. еще 14. Если обстоятельства дела подтверждали подозрение в ведовстве, комиссия уполномочивала шерифов собрать суд не более чем из 45 местных жителей, из которых избирали присяжных. Члены комиссии выступали в роли судей. Зачастую местный священник и церковные старшины собирались на заседание, чтобы предъявить кому-либо обвинение в ведовстве, а уже потом обращались в Тайный совет к гражданским судьям, чтобы те вынесли официальный приговор. Генеральная ассамблея Шотландской церкви в 1640-м и 1642 гг. призвала верующих к бдительности, а священникам приказала искать ведьм и наказывать их. И в самом деле периоды наиболее жестоких преследований — 1590-1597, 1640-1644, 1660-1663 — совпадают с владычеством пресвитерианства.

Все расходы, связанные с проведением процесса и устройством казни, оплачивались из кармана обвиняемого еще до того, как король конфисковывал его собственность. Если жертва была арендатором в большом поместье, землевладелец оплачивал все затраты. Если жертва принадлежала к городской или деревенской бедноте, то стоимость содержания ее в тюрьме и сожжения поровну делили между собой церковный и городской советы. Для небогатой общины такие расхода могли быть весьма существенными.

Шотландский закон против ведовства отличался некоторыми характерными особенностями. Ни в какой другой стране обвиняемому не полагался адвокат (однако большинство обвиняемых и не могли себе его позволить по причине крайней бедности). С другой стороны, и в этом прослеживается отличие от охоты на ведьм в Федеративной Республики Германии, личное признание обвиняемого вовсе не было обязательным для вынесения приговора и приведения его в исполнение. Обычно репутация ведьмы считалась достаточным доказательством вины, и если упоминание об этом вносили в обвинительный акт (а так оно чаще всего и бывало), то приговора было не избежать. Иногда эта практика вызывала возражения, как в процессе по делу Айсобел Янг из Истбарнза, Восточный Лотиан, в 1629 г., когда за «ясными указаниями», включавшими очевидность совершения преступления, добровольное признание и показания свидетелей, обратились к Жану Бодену — из всех возможных авторитетов! Однако привычное обвинение «обычая и репутации» оставалось в ходу до начала XVIII в.

Как только обвинительный акт был готов, обвиняемый уже не мог его оспорить, даже если он включал в себя заведомо ложные утверждения. Так, к примеру, ту же Айсобел Янг обвинили в том, что 29 лет тому назад она остановила водяную мельницу и прокляла мужчину, у которого впоследствии отказали ноги. В опровержение этого она доказывала, что мельница могла выйти из строя и по естественным причинам, а мужчина был хромым еще до ее проклятия. Сэр Томас Хоуп, прокурор, в качестве возражения заявил, что такая защита «противоречит исковому заявлению», то есть слова женщины вступали в противоречие с тем, что говорилось в составленном прокурором обвинительном акте. Суд встал на его сторону, и Айсобел Янг осудили, задушили и сожгли.

Разнообразные пытки зачастую применялись в обход закона. Узникам не давали спать несколько суток подряд, держали без одежды на холодных камнях, иногда до четырех недель, закрывали в подземной одиночной камере, но все это были не столь страшные пытки в сравнении с поркой кнутом, переламыванием ног при помощи тисков или испанского сапога, дроблением пальцев или вырыванием ногтей. Некоторые пытки применялись только в Шотландии, когда волосяную рубаху вымачивали в уксусе и надевали на голое тело, так что кожа слезала лохмотьями. За каждую пытку обвиняемый должен был платить особую цену; так, в протоколах абердинского ведовского процесса 1597 г. упоминаются 6 шиллингов и 8 пенсов, взысканные за клеймо на щеку.

Шотландские судьи сочетали жестокости физические с психологическими. 4 июня 1596 г. Элисон (или Маргарет) Бальфур, «известную злую ведьму», 48 часов продержали в специальных железных тисках, которые раздробили ей кости рук, и все это время ей приходилось наблюдать, как сначала ее восьмидесятилетнего мужа раздавили железной решеткой весом в 700 фунтов, потом ее сыну надели на ногу испанский сапог и нанесли 57 ударов по клину, который зажимал орудие пытки все сильнее, пока его нога не превратилась в кровавое месиво, и под конец ее семилетнюю дочь пытали тисками для пальцев. Ее слугу Томаса Пальпа продержали в таких же тисках, что и саму Элисон, 264 часа и отхлестали «веревками такого сорта, что на нем не осталось ни кожи, ни мяса». И Элисон Бальфур, и Томас Пальпа отказались от своих показаний, как только издевательства над ними закончились, но, несмотря на это, их все равно сожгли.

Другой подобный эпизод зафиксирован «английской комиссией правосудия», которая выслушала в 1652 г. двух беглых ведьм из Горной Шотландии, рассказавших о том, как их пытали, подвешивая за большие пальцы, пороли кнутом, прижигали кожу между пальцами ног, во рту и на голове. Четверо из шести обвиняемых скончались под пытками.

В Шотландии вера в ведовство продержалась весь XVII в. и часть XVIII в. Сэр Джордж Маккензи, королевский адвокат, писал в 1678 г.: «В существовании ведьм духовные особы не сомневаются, ибо повелел Господь, что они не должны жить. Также и шотландские юристы не сомневаются в том, что ведьмы есть, ибо наш закон предписывает за их преступления смертную казнь». Преподобный Роберт Кирк, священник из Аберфойла, в 1691 г. без колебаний принял свидетельство печати дьявола («Тайное содружество»), и так же поступал преподобный Джон Белл, священник из Гладсмуира, в 1705 г. («Ведовской процесс, или Ведовство судимое и осужденное»). Но в то же время росла и оппозиция. В 1678 г. сэр Джон Кларк отказался войти в состав комиссии по расследованию ведовства. В 1718 г. Роберт Дандас, королевский адвокат, сделал выговор помощнику шерифа Кайтнесса за то, что тот принял меры против ведьм, не поставив его в известность, ввиду особой трудности обвинений (Уильяма Монтгомери преследовали кошки; он зарубил двух из них, в результате чего умерли две ведьмы). А в 1720 г. он отказался принимать меры против женщин, заключенных в тюрьму на основании обвинений сына лорда Торфикена, одержимого ребенка, который указал на нескольких обитательниц Кальдера как на ведьм; хотя обвинения были признаны несущественными, двое обвиняемых умерли в тюрьме.

Конец преследования ведьм в Шотландии связан с несколькими датами. 3 мая 1709 г. перед судом юстицинария предстала Элспет Росс, последняя женщина, которую судили за ведовство на основании ее репутации и обвинения в том, что она кому-то угрожала. Ее заклеймили и изгнали из общины. В июне 1727 г. в Дорноке, Россшир, сожгли Дженет Хорн за то, что она летала на собственной дочери, которую дьявол подковал так, что она охромела на всю жизнь. Судья капитан Дэвид Росс ограничился, однако, обвинением против матери и отпустил дочь. В июне 1736 г. был официально отозван «Акт против ведовства». Почти 40 лет спустя (1773) служители Объединенной Пресвитерианской церкви издали резолюцию, в которой подтверждали свою веру в существование ведьм, — еще одно указание на ту роль, которую протестантские священники сыграли в поощрении этого суеверия.

Наиболее известные шотландские процессы

1590 г. Ведьмы Северного Бервика: фантастическая история о том, как ведьмы большой группой переплыли на ситах через море и вызвали бурю, чтобы утопить корабль короля Якова.

1590 г. Фиан Джон: предполагаемый предводитель ведьм Северного Бервика, которого подвергли ужасным пыткам.

1597 г. Абердинские ведьмы: вспышка охоты на ведьм, ставшая результатом публикации «Демонологии» короля Якова.

1607 г. Айсобел Грирсон: типичный ведовской процесс, который имел место в разгар охоты на ведьм. Его героиня — женщина, обозначенная как «обычная колдунья и ведьма».

1618 г. Маргарет Барклай: дело, основанное на угрозе со стороны ведьмы, результатом которого стали пытки и смерть четверых обвиняемых.

1623 г. Ведовской процесс в Перте: дословный отчет судебного процесса, в котором были упомянуты элементарные примеры белой магии.

1654 г. Гленлукский дьявол: типичный случай, когда подросток подражал полтергейсту.

1662 г. Айсобел Гауди: добровольное признание наделенной богатым воображением женщины, охватывающее весь спектр ведовства; двое обвиняемых предположительно осуждены.

1670 г. Томас Уир: семидесятилетний старик выжил из ума и сознался в чудовищных извращениях.

1697 г. Мошенница из Баргаррана: 24 женщинам предъявлены обвинения, семеро жительниц Ренфрюшира сожжены на основании утверждений одиннадцатилетней Кристины Шоу.

1704 г. Ведьмы из Питтенвима: пример насилия, совершенного толпой при попустительстве священников и судей, в результате которого погибли две обвиненные в ведовстве женщины.

Томас Уир

Долго еще после казни в 1670 г. Томаса Уира помнили в народе как одного из самых знаменитых колдунов Шотландии. Прежняя репутация Уира как офицера парламентской армии, под чьим началом гвардия защищала Эдинбург, и радикального евангелиста подогревала всеобщий интерес к его фигуре. В возрасте 70 лет он вдруг сознался, без всякого принуждения, в целом списке ужасных преступлений, начиная с прелюбодейства, включая инцест, содомию, и, наконец, самом страшном грехе из всех — ведовстве. Сначала ему никто не верил. Он втянул в это дело и свою сестру Джейн, 60 лет, которую сожгли как ведьму на основании ее собственного признания, без каких-либо дополнительных свидетельств.

Жизнь его, вкратце, сложилась так. Родился он в Ланарке, в хорошей семье, около 1600 г. В 1641 г. служил в чине лейтенанта в Шотландской пуританской армии, и после классовой борьбы не расстался с прежними взглядами, оставаясь ревностным противником роялистов. В 1649 и 1650 гг. он уже в чине майора командовал гвардейцами, которые защищали Эдинбург. На жизнь он зарабатывал, исполняя должность наблюдателя на гражданской службе. Помимо военной карьеры, он отличался и на религиозном поприще, неутомимо посещая встречи протестантов-евангелистов, однако старательно избегал публично молиться и проповедовать на молитвенных собраниях.

Среди строгих пресвитериан он приобрел такую славу, что все знали: если где соберутся четверо, то один из них — непременно майор Уир. На закрытых собраниях он молился так истово, что другие только диву давались, и из-за того многие люди того же склада чрезвычайно ценили его общество. Многие приходили к нему в дом, чтобы услышать, как он произносит свои молитвы.

Достигнув преклонного возраста, в 1670 г. — согласно некоторым хроникам, ему было тогда 76 лет — Томас Уир принялся разоблачать ужасающие тайны своей жизни, которые он так долго и успешно скрывал. Сначала никто ему не верил, однако он продолжал настаивать на своем, и тогда провост послал к нему врачей. Те, однако, сочли его вполне здоровым и заявили, что «причиной его недуга является только воспаленная совесть». Пришлось провосту его арестовать на основании собственных показаний. Майор Уир предстал перед судом 9 апреля 1670 г., ему было предъявлено обвинение из четырех пунктов:

1. Попытка изнасилования сестры, когда той было 10 лет. Продолжительное сожительство с ней же с тех пор, когда ей исполнилось 16, и до 50, когда он оставил ее, «гнушаясь ее возрастом».

2. Сожительство с приемной дочерью Маргарет Бурдон, дочерью покойной жены.

3. Супружеская измена, к которой он склонил «нескольких разных персон»; прелюбодейство с Бесси Уимз, «его служанкой, которую он держал в доме… на протяжении 20 лет, в течение которых он делил с ней ложе так часто, как если бы она была его женой».

4. Совокупления с кобылами и коровами, «в особенности с одной кобылой, на которой он ездил на запад, к Нью-Миллз».

Очевидно, ведовство предполагалось как нечто само собой разумеющееся, так как в официальном обвинении оно не фигурирует, но в свидетельских показаниях упоминается часто. Сестру майора Уира, Джейн, вместе с ним обвиняли в инцесте и колдовстве, «но особенно в том, что она обращалась за советами к ведьмам, некромантам и дьяволам».

Главным доказательством вины Уиров стали их собственные признания, подкрепленные свидетельствами тех очевидцев, в чьем присутствии они были сделаны. Однако сестра жены Уира, Маргарет, показала, что в возрасте 27 лет «она застала майора, своего зятя, и его сестру Джейн в амбаре в Уикет-Шо, где они вместе, обнаженные, лежали в постели, и она была на нем, а постель под ними ходила ходуном, и она также слышала, как они обменивались скандальными словами». Майор Уир сознался и в том, что совокуплялся годах в 1651-м и 1652-м со своей кобылой, за каковым занятием застала его одна женщина и донесла на него. Ей, однако, не поверили, и «общинный палач собственноручно прогнал ее кнутом через весь город (Ланарк) за клевету на известного своей святостью человека».

Джейн Уир еще больше запутала дело рассказом о демоне-помощнике, который помогал ей прясть «необычайно много пряжи скорее, чем три или четыре женщины могли бы сделать то же самое». Очень давно, когда она еще работала учительницей в школе в Далките, она отдала душу дьяволу, произнеся в присутствии одной маленькой женщины: «Все мои горести и печали, идите за мной к двери». Еще в 1648 г. она и ее брат «ездили из Эдинбурга в Маслборо и обратно в карете шестерней, причем лошади выглядели так, словно были из огня». Именно Джейн Уир заявила, что терновый с резным навершием посох майора был на самом деле его магическим жезлом. С ее подсказки люди немедленно вспомнили, что Томас Уир всегда опирался на него во время молитвы, как будто его вдохновлял сам дьявол.

Ведовство в Новом Свете

Пожалуй, нет в истории ведовства более знаменитого процесса, нежели Салемский, и все же в Америке процессы против ведьм проводились редко, да и формы принимали не столь жестокие, особенно в сравнении с массовыми гонениями в Европе XVI-XVII вв. В общей сложности в США казнили за ведовство 36 человек. Чаще всего такие процессы проводились в северных английских поселениях в Новой Великобритании. Южные колонии почти не знали расправ над ведьмами, возможно, по той причине, что их населяли в основном более терпимые приверженцы Епископальной церкви. Там имело место всего несколько происшествий подобного рода. Например, в Вирджинии в графстве принцессы Анны в 1706 г. судили, но, по-видимому, отпустили на свободу Грейс Шервуд, а вот в 1709 г. в Южной Каролине несколько человек понесли наказание за ведовство. В Мэриленде в 1685 г. повесили Ребекку Фаулер — единственную из пяти обвиняемых. Некоторые даже судились со своими гонителями за клевету, порой успешно.

По всей вероятности, в Южной Каролине за верой в ведовство стоял определенный принцип, о чем свидетельствует речь судьи Николаса Трота из Чарлстона, которой он напутствовал присяжных в 1703 г.

Но вот что я могу, как мне думается, утверждать с уверенностью: те люди, которые предоставили нам убедительные доказательства существования призраков и ведьм, сослужили большую службу христианской религии, ибо если доказано, что ведьмы существуют, то, стало быть, существуют и духи, с чьей помощью и при чьем участии они совершают свои преступления, а также и мир духов противоположного им свойства… Итак, у меня нет сомнений в том, что те, кого называют ведьмами, действительно существуют, равно как не сомневаюсь я и в том, что нельзя отрицать их существование, не отрицая тем самым истинность Святого Писания и не искажая грубейшим образом сути последнего.

Пуритане Севера были приверженцами теократической формы правления, когда старейшины церквей (священники и дьяконы-миряне) сами составляли законы согласно собственному пониманию Библии и сами же следили за их исполнением. Как известно, в любом обществе, которое по каким-либо причинам утверждает одну систему взглядов как единственно правильную, всякое отклонение от нее жестоко карается. При всем том в Новой Британии состоялось всего 50 процессов.

До Салема по всей Новой Великобритании с 1648 по 1691 г. казнили немногим более десятка ведьм, нескольких приговорили к порке кнутом и изгнанию. На фоне этих 40 предшествующих лет, салемское дело возвышается, как гора над равниной, и потому кажется, что Салем — это и есть вся история ведовства в Америке. Почти не было процессов в Нью-Йорке; законы против ведовства, существовавшие в Род-Айленде, никогда не применялись на практике; четырех предполагаемых ведьм казнили в Коннектикуте, в их числе оказалась и первая повешенная на американской земле ведьма Альза Янг, приговор над которой привели в исполнение 26 мая 1647 г. В Нью-Хемпшире в 1656 г. обвинение в ведовстве предъявили жительнице города Дувр Джейн Уэлфорд, однако вскоре ее отпустили за хорошее поведение; 13 лет спустя она начала процесс по делу о клевете против своих бывших гонителей и получила 5 фунтов плюс затраты. В Пенсильвании, где никаких законов о ведовстве не существовало до 1717 г., состоялись всего два процесса, оба в 1684 г., и в обоих случаях дело шло о материальном ущербе, но губернатор Уильям Пенн лично настоял на том, чтобы присяжные вынесли вердикт «не виновна», так как при составлении обвинительного акта была допущена формально-юридическая ошибка. Возможно, его поступок уберег Пенсильванию от вспышки охоты на ведьм, которая могла бы по масштабности сравниться с салемской, ибо население штата составляли тогда в основном выходцы из Швеции и Федеративной Республики Германии (ФРГ), где вера в ведьм была традиционна сильна. За исключением вышеперечисленных случаев, остальные американские процессы против ведьм сосредоточивались в Массачусетсе.

Почетное место в истории ведовства принадлежит квакерам. Никто из них не писал трудов, разжигающих антиведовские настроения, зато было несколько таких, которые активно противостояли гонениям. Джордж Фокс, высмеивал такие суеверия, как способность ведьмы вызывать шторм. В 1657 г. в книге «Высказывание по поводу заблуждения» он поучал мореплавателей не заблуждаться и не опасаться ведьм.

Пусть богословы Новой Британии спросят себя, не случалось им утопить в море какую-нибудь глупую нищую старуху под тем предлогом, что она якобы ведьма… Ибо теперь вы видите, что ветер и вихря на море всегда вызывает Господь, а не ваши ведьмы или какие-нибудь еще не в меру языкастые особы, как вы понапрасну полагаете.

Весь XVII в. квакеры постоянно подвергались гонениям, и к случаям физического давления на них прибавлялись сатиры, в которых само название секты прочно связывали с ведовством. «Ибо откровения бывают квакерам, только когда они бьются в нечестивых припадках». Английские и немецкие авторы обвиняли квакеров в том, что те якобы пользуются секретным средством для привлечения сторонников, которое они называли квакерским порошком.

Однако к тому времени, когда квакеры распространились в Америке, вера в ведовство стала повсеместно утихать. Так что их рациональное отношение к этому вопросу не следует считать исключением

Присяжные большинством голосов вынесли Томасу Уиру приговор «виновен», его сестре такой же приговор вынесли единогласно.

Майора Уира удушили и сожгли на специальной площадке для казней между Эдинбургом и Лифом 11 апреля 1670 г., а его сестру Джейн на следующий день на Травяном рынке Эдинбурга. На лестнице перед виселицей женщина обратилась к толпе: «Я вижу толпу людей, которые пришли сюда посмотреть на смерть жалкой старухи, но сомневаюсь, что среди вас много таких, кто скорбит и оплакивает нарушение Завета».

Немало современных памфлетов и страниц личных дневников было посвящено описанию этого события, его продолжали обсуждать еще, по крайней мере, целое столетие. Дом Уиров в Эдинбурге стоял пустой, обогащая местный фольклор историями о привидениях и рассказами о таинственных происшествиях. Призрачные кареты подъезжали к крыльцу, чтобы отвезти майора и его сестру в ад. Сто лет дом пустовал, пока наконец какая-то обедневшая чета, соблазнившись низкой арендной платой, не въехала в него, к величайшему удивлению всего города; но уже на следующее утро они сбежали, утверждая, что всю ночь пролежали без сна, глядя на телячью голову, которая глазела на них из темноты. После этого дом Уиров пустовал еще 50 лет. Незадолго до его сноса в 1830 г. Вальтер Скотт подтвердил, как сильно здание занимало воображение эдинбуржцев: «Дерзок был тот школяр, который осмеливался приблизиться к мрачной развалине, с риском увидеть зачарованный посох майора, дозором обходящий старинные комнаты, или услышать жужжание магического колеса, доставившего сестре его славу искусной пряхи».

Ведовство в Коннектикуте

26 мая 1647 г. в Новой Великобритании повесили Альзу Янг — это была первая казнь за ведовство в Америке, и, начиная с того случая, аналогичные процессы происходили хотя и редко, но регулярно. Мэри Джонсон из Уэзерсфилда обвинили в сношениях с дьяволом и осудили «преимущественно на основании ее собственных признаний… Она заявила, что дьявол являлся ей, ложился с ней, очищал ее очаг от пепла, выгонял свиней с кукурузного поля. Она не могла удержаться от смеха, видя, как он их хватает. В 1645 и 1650 гг. в Спрингфилде на нескольких человек пало подозрение в ведовстве. Одна из подозреваемых, Мэри Парсонз, после долгих разбирательств признала свою вину; ее судили в Бостоне 13 мая 1651 г. и вынесли смертный приговор, не столько „за различные дьявольские дела, которые она учиняла при помощи ведовства“, сколько за убийство собственного ребенка. Приведение приговора в исполнение было отсрочено. В том же году в Стратфорде осудили женщину по фамилии Бассетт. Двух предполагаемых ведьм казнили в Нью-Хейвене, последняя казнь состоялась в 1653 г. В 1658 г. Элизабет Гарлик с Лонг-Айленда судили в Коннектикуте, но оправдали. В 1669 г. заключили в тюрьму Кэтрин Харрисон из Уэзерсфилда по подозрению в ведовстве: „Не имея страха перед Господом, ты вступала в сношения с сатаной, злейшим врагом Бога и человека“. Присяжные в Хартфорде приговорили ее к смерти, но суд отклонил их решение и выслал ее из города „ради ее собственной безопасности“. А в 1697 г. были оправданы, несмотря на отлучение, Уинфред Бенхам и ее дочь; обвинителями в их случае выступали „некие дети, которые притворялись, будто две женщины являлись к ним в призрачном обличье“.

В 1662 г. в Хартфорде у молодой женщины по имени Энн Коул начались припадки, во время которых она то городила всякую чепуху, то говорила на голландском языке, которого она не знала, хотя среди ее соседей были и голландцы. «Некоторые достойные люди» записали ее бред, перевели на английский, и выяснилось, что девушка обвиняет какую-то молодую голландку и «низкую невежественную женщину» по имени матушка Гринсмит, которая уже сидела в тюрьме по подозрению в ведовстве. Голландку благодаря вмешательству родственника, могущественного губернатора Стайвезента из Нью-Амстердама (Нью-Йорк), оправдали; матушке Гринсмит предъявили перевод в качестве неоспоримого доказательства ее вины, и она созналась, что «вступала в сношения с дьяволом». Инкриз Мафер продолжает:

Она также признала, что дьявол поначалу являлся ей в обличье оленя или олененка, скакал вокруг нее, что ее нисколько не пугало, и постепенно она к нему привыкла, и наконец он заговорил с ней. Более того, она заявила, что дьявол неоднократно спознавался с ней телесно. А также сообщила, что ведьмы имели обыкновение встречаться неподалеку от ее дома и что одни приходили в одном обличье, другие в другом, а одна прилетала, обернувшись вороной.

На основании этого признания ее и казнили, а заодно и ее мужа, хотя тот и отрицал свою вину до самого конца. Как только ее повесили, Энн Коул «поправилась и жила в добром здравии много лет».

Другой примечательный ведовской процесс произошел в Гротоне в 1671 г., и снова в дело оказалась замешана полубезумная девушка-подросток, шестнадцатилетняя Элизабет Кнап.

Она страдала очень странными припадками, иной раз она плакала, то, наоборот, смеялась, то кричала страшным голосом, дергаясь и сотрясаясь всем телом… ее язык по много часов подряд оставался загнутым в кольцо у нее во рту, да так крепко, что никто не мог сдвинуть даже пальцами. Иной раз на нее находило такое, что шестеро мужчин едва могли удержать ее на месте, она вырывалась и скакала по дому с жуткими воплями и устрашающим видом.

Позднее, не шевеля ни языком, ни губами, она производила странные звуки, оскорбляя священника. «Иногда во время припадков она кричала, что некая женщина (соседка) является ей и причиняет эти страдания». Однако женщина, на которую пало это подозрение, пользовалась большим уважением в округе и сумела найти достаточно свидетелей в свою защиту. Элизабет Кнап затем поправилась и предположила, что ее донимал сам дьявол в облике порядочного человека. Преподобный Сэмюэл Уиллард, который позднее будет фигурировать в Салемском процессе, был в то время пастором в Гротоне и отметил этот случай одержимости (Инкриз Мафер напечатал о нем в «Американских чудесах Христа»). Возможно, именно происшествие с Элизабет объясняет скептицизм Уилларда в деле 1692 г., так как ее поведение сильно напоминало поведение Мерси Шорт и в самом деле послужило примером для подражания девочкам из Салема.

В общей сложности в Коннектикуте с 1647 по 1662 г. за ведовство совершенно точно повесили девять человек и еще двоих казнили за какие-то сходные проступки, среди казненных было девять женщин и двое мужчин.

Нью-йоркские ведьмы

За исключением двух описанных здесь процессов, мания преследования ведовства в XVII в. обошла Нью-Йорк стороной. Когда суды над ведьмами шли в Салеме, Нью-Йорк стал убежищем для тех, кому удалось бежать из колонии Массачусетс-Бей. Здесь гостеприимно принимали беженцев Натаниеля Гари и его жену, Филиппа и Мэри Инглиш, которые даже были представлены губернатору Бенджамину Флетчеру. Возможно, именно присутствие маленькой колонии изгнанников побудило Джозефа Дадли, который жил в Нью-Йорке с момента своей отставки с поста вице-губернатора Массачусетса в 1689 г., уговорить голландских священников Нью-Йорка послать губернатору Бостона сэру Уильяму Фипсу доклад о шаткости спектрального доказательства, используемого против ведьм.

Главной причиной, почему мания ведовства практически не затронула Нью-Йорк, Джордж Линкольн Берр считает голландское влияние, указывая при этом на целую плеяду голландских мыслителей — Иоганн Вейер, Иоганн Гревий, Бальтазар Беккер, — которые противостояли охоте на ведьм в своей стране, благодаря чему Голландия после 1610 г. не знала ведовских процессов.

Даже если дело по обвинению в ведовстве доходило в Нью-Йорке до суда, и судьи, и присяжные обычно проявляли в таких случаях здравомыслие. К примеру, в 1670 г. обитатели Уэстчестера подали жалобу на Кэтрин Харрисон, которая недавно перебралась из Уэзерсфилда, Коннектикут, с требованием отослать ее туда, откуда она приехала. «Не спросясь согласия жителей города, против их воли, она поселилась среди них; известно, что на ней лежит подозрение в ведовстве, и с момента своего появления в их городе она подала обитателям повод для беспокойства». Месяц спустя, в августе, ее вместе с капитаном Ричардом Пантоном, «в доме которого она обитала», вызвали в Нью-Йорк на суд. Судья пришел к следующему решению: отложить дело до следующей сессии Генерального суда, и к октябрю 1670 г. Кэтрин Харрисон была оправдана.

Еще один протокол (от 1665 г.) составлен на Лонг-Айленде, где первую колонию (в графстве Саффолк) основали обитатели Новой Британии, однако с 1664 г. она полностью перешла под юрисдикцию нью-йоркских властей. Документ представляет особую ценность, прежде всего, как типично американский обвинительный акт по делу о ведовстве (первый образец был опубликован в «Символографии» Уильяма Уэста в 1594 г. Во-вторых, речь в нем идет только и исключительно о колдовстве или порче — ни договор с дьяволом, ни другие характерные условности ведовского процесса не упомянуты в нем ни словом. Надо сказать, что законодательство Нью-Йорка ведовство, как таковое, не считало преступлением; только если возникали подозрения, что при помощи ведовства было совершено убийство, за него могли привлечь к суду, но и то именно как за уголовно наказуемое деяние, а не за ересь. В-третьих, предложенный протокол заслуживает внимания еще и потому, что присяжные нашли свидетельские показания недостаточными, а суд отпустил обвиняемых, связав их клятвой впредь не навлекать на себя подозрений дурным поведением. Точно такие же обвинения в Старой, а также и в Новой Великобритании наверняка повлекли бы за собой смертный приговор и казнь.

Дано во время выездной сессии суда в Нью-Йорке во второй день октября 1665 года.

Слушается дело Ральфа Холла и супруги его Мэри по подозрению в ведовстве.

Имена людей в составе Большого жюри: Томас Бейкер, старшина присяжных, житель Истхемптона; капитан Джон Саймондз из Хэмпстеда; мистер Галлет; Энтони Уотерс с Ямайки; Томас Вэндалл из Маршпат-Киллз (Маспет); мистер Николз из Стэмфорда; Бальтазар де Хаарт, Джон Гарланд; Джейкоб Лейслер, Антонио де Милль, Александр Манро, Томас Серл из Нью-Йорка.

Аллард Энтони, шериф Нью-Йорка, представил обвиняемых суду, после чего им был зачитан следующий обвинительный акт, сначала Ральфу Холлу, затем Мэри, его супруге:

«Констебль и попечители города Ситолкотт (Ситокет, теперь Брукхевн) в Ист-Райдинге, Йоркшир (графства Саффолк), на Лонг-Айленде сообщает его величеству королю, что упомянутый Ральф Холл из Ситолкотта 25 декабря двенадцать месяцев тому назад (1663), в рождественский день, в пятнадцатый год правления его суверенного величества Карла II, милостью Божией короля Британии, Шотландии, Франции и Ирландии, защитника веры, и т. д., и т. д., а также и в другие дни с тех пор при помощи отвратительного и злонамеренного искусства, именуемого обычно ведовством и колдовством, преступно злоумышлял (как подозревают) в упомянутом городе Ситолкотт в Ист-Райдинге, Йоркшир, Лонг-Айленд, против Джорджа Вуда, покойного обитателя тех же мест, который, как подозревают, по этой причине тяжело заболел. Вскоре после того, как к нему было применено упомянутое злодейское и злонамеренное искусство, упомянутый Джордж Вуд скончался».

Ральф Холл злонамеренно и преступно применил… отвратительное и мерзкое искусство против младенца Энн Роджерс, вдовы упомянутого покойного Джорджа Вуда, из-за чего упомянутый младенец, как считают, опасно заболел и стал чахнуть, а вскоре посредством того же отвратительного и мерзкого искусства, как полагают, скончался. На этом основании губернатор и попечители заявляют, что упомянутые Джордж Вуд и младенец указанными выше способами были предательски и злонамеренно уничтожены, и, как подозревают, сделал это упомянутый Ральф Холл в упомянутом выше месте и в указанное время, чем нарушил мир во владениях нашего суверенного властелина, а также законы, существующие в данной колонии для таких случаев.

Аналогичное обвинение было предъявлено Мэри, супруге Ральфа Холла.

Затем суду были зачитаны показания касательно фактов, в которых обвиняли заключенных, однако ни одного свидетеля, пожелавшего лично свидетельствовать против заключенных, сторона обвинения не предоставила.

После этого клерк велел Ральфу Холлу поднять руку и повторять за ним:

Ральф Холл, тебя обвиняют в том, что ты, не имея страха Божьего, 25 дня декабря месяца, в рождественский день, двенадцать месяцев тому назад (1663), а также еще несколько раз с тех пор, как подозревают, при помощи отвратительного и мерзкого искусства, называемого обыкновенно ведовством и колдовством, предательски и преступно злоумышлял против упомянутого Джорджа Вуда и его ребенка, которые, как подозревают, вследствие применения вышеупомянутых искусств опасно заболели и скончались. Ральф Холл, что ты можешь сказать: виновен ты или нет?

Мэри, жене Ральфа Холла, был задан такой же вопрос. Оба заявили, что невиновны, и положились на волю Бога и справедливость сограждан. Вслед за этим их дело было передано на рассмотрение присяжным, которые вынесли следующий вердикт:

Серьезно обдумав вверенное нам дело двух заключенных, представших ныне перед судом, взвесив все представленные доказательства, мы решили, что из обстоятельств дела вытекают некоторые подозрения против женщины, но ничего настолько серьезного, чтобы отнять у нее жизнь. Что касается мужчины, то мы не увидели ничего такого, чтобы вменить ему в вину.

Приговор суда гласил: муж головой и имуществом отвечает за появление его жены перед судом в следующую сессию, и так далее, из года в год, пока супруги проживают на территории, находящейся в юрисдикции Нью-Йоркского суда. Между появлениями в суде супругам вменяется в обязанность вести себя хорошо. С этим их вернули на попечительство шерифа и, когда они, согласно приговору, подтвердили данное суду обязательство, отпустили на свободу.

21 августа 1668 г. в Форт-Джеймсе был подписан документ, освобождавший Холлов, жителей Грейт-Минифорд-Айленда (Сити-Айленд, Нью-Йорк), от «обязательств появляться перед судом и от других обязательств… так как непосредственные доказательства вины отсутствуют, а поведение супругов ни вместе, ни по отдельности не вызывает необходимости дальнейшего судебного преследования».

Современное значение термина «охота на ведьм»

В XX веке название явления получает самостоятельное звучание не связанное с породившим его историческим периодом. Оно стало использоваться как образное обобщенное название кампаний по дискредитации, как правило, больших социальных групп (например, евреев или коммунистов) без должных на то доказательств и оснований. Обычно такие кампании выступают средством для решения определенных политических задач и заключаются в манипулировании общественным сознанием посредством СМИ.

Маккартизм

Маккарти́зм (англ. McCarthyism, в честь сенатора Дж. Маккарти) — проявление тоталитаризма в общественной жизни США, имевшее место между концом 1940-х и концом 1950-х годов, сопровождавшееся обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против инакомыслящих.

Первые ростки маккартизма появились задолго до кампании сенатора Маккарти: уже в 1917—1920 США были охвачены первой «красной истерией», и иррациональный страх перед распространением коммунизма прочно укрепился в массовом сознании американской общественности. Большинство же консервативных американских политиков воспринимали всякие кейнсианские преобразования в экономике, предпринимавшиеся в контексте «Нового курса» Франклина Делано Рузвельта, как социалистические и даже коммунистические и использовали тезис об «инфильтрации власти коммунистами и прочими подрывными элементами» с 1930-ых годов. Эскалация конфликта напряжённости между США и СССР после Второй мировой войны, с началом холодной войны. 1953-1954 годы стали периодом безудержного разгула маккартизма, чему в значительной степени способствовала пассивность, а подчас и потворство со стороны республиканского правительства и самого президента.С активизацией маккартистской кампании многие американцы возлагали надежды на то, что с приходом в Белый дом республиканский президент положит конец преследованиям, но этого не произошло.Зависимый от поддержки консервативных кругов страны, Дуайт Дэвид Эйзенхауэр не мог поступить иначе. Маккартизм бросил тень на американскую народную власть и осложнил отношения США с союзниками. Сенатор Маккарти вполне снискал себе славу Американского Лаврентия Берии, как противника образа жизни своих сограждан.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Борьба с космополитизмом

«Борьба с космополитизмом» — идеологическая кампания, проводившаяся в СССР в 1949 году, и направленная против отдельной прослойки советской интеллигенции, рассматривавшейся в качестве носительницы скептических и прозападных тенденций. Имела определённый антисемитский характер, хотя целиком к антисемитизму не сводилась, и сопровождалась обвинениями советских евреев в «безродном космополитизме» и враждебности к патриотическим чувствам советских граждан, а также их массовыми увольнениями со сколько-нибудь заметных постов и должностей и арестами. Сопровождалась также борьбой за русские (российские) и советские приоритеты в области науки и изобретений, критикой ряда научных направлений, административными мерами против лиц, заподозренных в космополитизме и «низкопоклонстве перед Западом».

«Борьба с космополитизмом» в литературе и искусстве. ЦК КПСС рекомендовал редакторам газет обратить «особое внимание» на данную статью. Немедленно последовали аналогичные публикации против еврейских критиков и писателей (с раскрытием псевдонимов: «политический хамелеон Холодов (Меерович)», «эстеты-остряки типа Вермонта и Кроткого (он же Герман)»). Последние обвинялись в создании «литературного подполья», имеющего «организационные связи», в «идеологических диверсиях», в ненависти к советскому народу и в оскорбительном отношении к русскому человеку; в изображении русских и украинцев как людей, отвернувшихся от евреев, когда немцы гнали их на смерть, в прославлении иудаизма и сионизма, в буржуазном национализме, в засорении русского языка, в оскорблении памяти великих русских и украинских писателей утверждениями о влиянии на них творчества Г. Гейне или «поэта-мистика, реакционера» Х. Н. Бялика; в расизме и ненависти к немецкому народу и т. п.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

В течение последовавшей за публикацией недели литературно-художественная «общественность» Москвы и Ленинграда провела собрания, на которых «обсудила» статью, осудила «разоблаченных» в ней космополитов и назвала своих кандидатов в «космополиты», главным образом из числа бывших «формалистов». 10 февраля в «Правде» появилась статья президента Академии художеств А. Герасимова «За советский патриотизм в искусстве», утверждавшая, что «люди подобные гурвичам и юзовским есть и среди критиков, пишущих по вопросам изобразительного искусства», и тут же называвшая их фамилии — А. Эфрос, А. Ромм, О. Бескин, Н. Пунин и др. Затем последовало множество статей, «разоблачавших» космополитов во всех сферах литературы, искусства и общественной жизни: «Против космополитизма и формализма в поприоритетыГрибачев, 16 февраля, «Правда») «Безродные космополиты в ГИТИСе» («Вечерняя Москва», 18 февраля), «Буржуазные космополиты в музыкальной критике» (Т. Хренников, «Культура и жизнь», 20 февраля), «До конца разоблачить космополитов-антипатриотов» (на собрании московских драматургов и критиков) («Правда», 26 и 27 февраля), «Разгромить буржуазный космополитизм в киноискусстве» (И. Большаков, «Правда», 3 марта) и т. д.

Особая кампания была посвящена псевдонимам и требованию их раскрытия: от авторов требовали указывать свои еврейские фамилии. Была организована дискуссия в центральной печати «Нужны ли нам литературные псевдонимы?». Так, писатель Михаил Бубеннов заявлял, что «социализм, построенный в нашей стране, окончательно устранил все причины, побуждавшие людей брать псевдонимы»; что «нередко за псевдонимами прячутся люди, которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят, чтобы народ знал их подлинные имена», и что по этой причине «настало время навсегда покончить с псевдонимами».

Непосредственно проведение кампании было поручено «Литературной газете» и «Советскому искусству», что вызвало обиду и недовольство у редакторов других газет. В публикациях «Литературной газеты» деятельности «космополитов» придавались конспирологические черты — организованного и широко разветвленного заговора. «Теоретиками» группы были признаны восемь человек: семь названных «Правдой» и Альтман. В Ленинграде их «соучастником» являлся кинорежиссер С. Д. Дрейден. Через «связника» Н. А. Коварского, «кинокосмополита», группа театральных критиков якобы осуществляла связь с главой ленинградских кинокосмополитов Л. З. Траубергом; Трауберга в свою очередь «связали» с «буржуазным космополитом» В. А. Сутыриным (в реальности — старый коммунист, ответственный секретарь ССП). Метастазы заговора космополитов стали обнаруживать на местах: в Харькове, Киеве, Минске. На собраниях и в отчетах акцентировалась идея о «диверсионных» методах «космополитов»: шантаже, угрозах, клевете, запугиваниях в адрес драматургов-патриотов.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

От кампании пострадали не только живые, но и умершие писатели, чьи произведения были осуждены как космополитические и/или очернительные. Так, «Дума про Опанаса» Э. Г. Багрицкого была объявлена «сионистским произведением» и «клеветой на украинский народ»; произведения Ильфа и Петрова были запрещены к печати, как и произведения Александра Грина), также причисленного к „проповедникам космополитизма“). Заочно пострадал от кампании и немецкий еврей Л. Фейхтвангер, до того времени широко публиковавшийся как „прогрессивный писатель“ и друг СССР, а теперь объявленный „прожжённым националистом и космополитом“ и „литературным торгашом“ В большинстве случаев обвинение в космополитизме сопровождалось лишением работы и „судом чести“, реже арестом. По данным И. Г. Эренбурга, до 1953 г. были арестованны 431 евреи-представители литературы и искусства: 217 писателей, 108 актеров, 87 художников, 19 музыкантов.

Одновременно в больших количествах создавались „антикосмополитические“ рассказы, пьесы, фильмы и т. д. „Наглядным пособием“ для компании осуждения „космополитов“ служил фильм „Суд чести“ (сценарий А. Штейна, по его же пьесе „закон чести“, созданной „по мотивам“ дела КР). Фильм весьма кстати вышел на экраны 25 января (с публикацией в „Правде“ выдержек из сценария) и тут же получил Сталинскую премию 1-й степени. При этом даже Агитпроп отмечал в сценарии „схематичность фабулы, упрощенность образов действующих лиц и т. д.“

29 марта 1949 г. на совещании редакторов центральных газет М. А. Суслов предложил „осмыслить“ ситуацию и прекратить публиковать „крикливые“ статьи. Это был сигнал отбоя кампании. Окончательно о прекращении кампании возвестила статья „Космополитизм — идеологическое оружие американской реакции“ (Ю. Павлов, „Правда“, 7 апреля). Эта статья, явившись непосредственным отзывом на создание НАТО, была направлена исключительно против западных атлантистов, которые „загоняют народы в тиски НАТО“; о „внутренних“ космополитах в ней не говорилось ни слова. Сталин на вручении Сталинской премии, когда Маленков назвал настоящую (еврейскую) фамилию лауреата, сказал, что этого делать не следует. „Если человек избрал себе литературный псевдоним — это его право, не будем уже говорить ни о чем другом, просто об элементарном приличии. (…) Но, видимо, кому-то приятно подчеркнуть, что у этого человека двойная фамилия, подчеркнуть, что это еврей. Зачем это подчеркивать? Зачем это делать? Зачем насаждать антисемитизм?“ — рассуждал Сталин. По обычной сталинской практике „борьбы с перегибами“, некоторые особо ревностные исполнители кампании были сняты со своих должностей.

Дело врачей

Дело врачей (Дело врачей-отравителей) — уголовное дело против группы высокопоставленных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров. Истоки кампании относятся к 1948 году, когда врач Лидия Тимашук обратила внимание компетентных органов на странности в лечении Жданова, приведшие к смерти пациента. Кампания закончилась одновременно со смертью Сталина от инсульта в 1953, после чего с обвиняемых были сняты обвинения, а сами они освобождены от преследований.

В тексте официального сообщения об аресте было объявлено, что «большинство участников террористической группы (Вовси М. С., Коган Б. Б., Фельдман А. И., Гринштейн А. М., Этингер Я. Г. и другие) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической компанией „Джойнт“, созданной американской разведкой якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». В связях с этой же фирмой ранее были обвинены и проходившие по делу Еврейского Антифашистского комитета. По мнению множества источников, огласка дела приобрела антисемитский характер и влилась в более общую кампанию по «борьбе с безродным космополитизмом», проходившей в СССР в 1947—1953 годах.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Войти через соцсети:

Если нет своего аккаунта

Если у вас уже есть аккаунт

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Д. Быков ― Добрый вечер, дорогие друзья. «Один», в студии Дмитрий Быков. Как правильно кто-то заметил: когда Быков один в студии, получается как-то интимнее. Сегодня интимность стопроцентная. Но я не исключаю того, что, если в Москве будет кто-то у меня интересный, я всё-таки приглашу. Мне кажется, что, когда мы вдвоём, тоже бывает интимно.

Что касается лекции. Очень много заявок на Башлачёва и Янку [Дягилеву]. Я могу это сделать (я подчитал вроде бы тексты, послушал песни), но мне очень не хочется. Не хочется потому, что я совершенно не хочу наживать себе новых противников в лице некритичных фанатов Янки и Башлачёва, хотя я понимаю, что таких не очень много.

Очень многие просят (видимо, после рецензии) лекцию по Пинчону. Я к этому не готов. Это слишком фундаментально надо перечитать шесть очень сложных книг. Ну, сложность их преувеличена, конечно, но в любом случае они массивные. Поэтому я не хотел бы сейчас на это отвлекаться.

И очень много народу (видимо, учитывая лето) просят почему-то лекцию про Грина. Все едут к морю, и хочется гриновского чего-то. Если не поступят в течение программы новые императивные требования любой ценой рассказывать про Янку и Башлачёва, я всё-таки, ребята, с вашего позволения, расскажу про Грина, потому что вот его-то я люблю. И многие хотят про него послушать. У меня ещё не было про него лекций, давно не было про него выступлений в «Прямой речи», поэтому давайте это сделаем.

Спрашивают очень многие, что в ближайшее время в «Прямой речи» можно слушать. Ну, если вы в Лондоне, то 5-го и 6-го там будут у меня лекции: 5-го — про Бродского, «Война за Бродского», а 6-го — про Маяковского. А в «Прямой речи» теперь уже, видимо, ближайшие выступления в августе, когда будет курс из трёх лекций для детей.

Начинаем отвечать на весьма многочисленные форумные вопросы.

«Как вы относитесь к публицистике Александра Петровича Никонова и Александра Глебовича Невзорова?»

Про Невзорова я говорил в прошлой программе. Повторю, что он мне всегда интересен, особенно когда я с ним не согласен. А не согласен я с ним в основном в вопросах религиозно-метафизических. Но даже не с мнениями не согласен (с мнениями нельзя соглашаться или не соглашаться), а я не соглашаюсь с тоном, с каким он об этом говорит — тон такого злорадства, как будто человек убедился, что Бога нет, и очень этому радуется. Я в любом случае Невзорова уважаю за храбрость, потому что он сегодня действует вопреки тренду. А в какой степени это санкционированно — мне не очень интересно. Как сказал он сам: «Не важно, кто платит рейнджеру, а важно, чтобы рейнджер хорошо стрелял». Мне кажется, что он делает всё правильно, во всяком случае очень многое правильно говорит. Даже когда он говорит вещи, с моей точки зрения, вызывающие и никак не согласующиеся с моей позицией, он, по крайней мере, будит ум. На то и щука, чтобы карась не дремал.

Ну а Саша Никонов — вообще мой давний друг. И я рад его читать. Мне ещё с первого его романа нравился его иронический стиль. Мне больше нравились всегда его автобиографические насмешливые сочинения, нежели теоретические книги, типа «Апгрейда обезьяны». Но я долго и давно знаю Никонова как хорошего и надёжного человека.

«Как защитить детей от клерикализации в школе?»

Видите ли, клерикализация в школе хороша уже тем, что она порождает в детях (как всякое действие порождает противодействие) довольно сильный протест. Как правило, это становится объектом насмешек, и у детей просыпается критическое сознание. Помните, как Павка Корчагин подсыпал перец попу в табак? Если Закон Божий в школе преподаётся плохо, то это растит из ребёнка вдумчивого и глубокого скептика; если хорошо — то тогда я не думаю, что имеет смысл от этого защищать. В любом случае мне кажется, что ребёнку следовало бы понимать, о чём идёт речь в Библии и откуда она собственно появилась в истории.

Что называть клерикализацией? Если вы видите, что детей учат некритично повторять некую антинаучную белиберду (а её очень много сегодня в России), то это уже ваша родительская забота. Понимаете, я вообще своих детей никогда ничему особенно учил, кроме одного: всё-таки то, что тебе говорят в школе, то, что тебе вдалбливают, следует подвергать сомнению; и чем больше повторяют, тем больше подвергать. Те, кто со мной договаривался когда-либо о выступлениях или о сотрудничестве (статью написать для журнала), те знают, что я очень не люблю настойчивых просьб. Вот если просьба прозвучала один раз, я могу подумать, а если два или три — я точно откажу, потому что зачем-то это нужно вам, а не мне. Так и здесь. Надо ребёнку в школе быстро объяснить, что чем больше ему вдалбливают, тем меньше веры. Как известно: «Ты сказал один раз — я поверил. Ты сказал дважды — я усомнился. Ты сказал трижды — я понял, что ты лжёшь».

«Смотрите ли вы чемпионат Европы по футболу? Болели ли за наших? Болели ли за сборную Исландии?»

У меня нет времени, к сожалению, это смотреть. И я вообще не болельщик совершенно.

«Где, по вашему мнению, пролегает грань между свободным выражением своих убеждений и навязыванием этих убеждений окружающим?»

Я уже сказал: «Ты сказал один раз — я поверил. Ты сказал три раза — я понял, что ты лжёшь». Да и вообще я не верю, что взгляды можно кому-то навязать. Можно попытаться человека шантажировать — это да. А вот навязать взгляды — я этого никогда не видел. Вы мне можете возразить: «А как же российская телепропаганда?» Так российская телепропаганда неэффективна. Все же понимают, что это ложь. Это смотрится как фрик-шоу: всем просто очень интересно, как эти люди позорят себя и продают свою бессмертную душу. Это вообще интересное зрелище, когда продаётся бессмертная душа.

«Вам привет и вопросы от участников группы во «ВКонтакте»! — вам тоже. — Во многих фильмах и сериалах действие активно развивается, когда герой случайно подслушивает или подсматривает. Можно ли считать слабым произведение, если ситуация разрешается лишь благодаря случайному стечению обстоятельств?»

Смотря что вы пишете. Если вы пишете готический роман (типа «Эликсиры сатаны» Гофмана), то там случайные стечения обстоятельств, роковые встречи, таинственные подслушивания как раз приветствуются. Если вы пишете детектив, то чем строже интрига, тем, конечно, лучше. Я абсолютно убеждён, что в детективе места случайным совпадениям быть не может.

Кстати говоря, я очень люблю Маринину (не подумайте плохого). Некоторые её романы — например, «Не мешайте палачу» или «Иллюзия греха» — я считаю виртуозно придуманными, и случалось мне даже с увлечением их читать. Интересно (об этом, кстати, Лукьянова писала довольно интересно), что у Марининой обычная интрига разрешается дуриком (в хорошем смысле слова): случаем, догадкой, внезапным озарением, совпадением, подслушиванием — чудом. Это, конечно, не детектив. Это русский детектив, в котором сам Господь обычно осуществляет руководство интригой. Настоящая интрига, конечно, должна быть строгой, как шахматный этюд.

«Песня «Верни мне музыку» на стихи Вознесенского заставляет меня погружаться в какую-то нирвану. Можно ли что-нибудь рассказать об истории написания этих стихов? — ничего не знаю. — Кто этот прекрасный прототип, который нёсся за Вознесенским на водных лыжах?»

И этого не знаю. Знаю, что на водных лыжах он катался обычно со Щедриным, ну и с Плисецкой, естественно, которая тоже этим увлекалась.

«Знакомы ли вам книги Алексея Моторова о докторе Паровозове?»

«Есть ли у русской литературы и современности шансы возродить деревенскую прозу?»

Видите ли, в той степени, в какой она будет деидеологизирована, в какой это не будет рассказ о плохих евреях, погубивших российское хозяйство, и в какой это не будет антикультурный проект. Я писал уже в своей статье довольно подробно о том, что русское почвенничество являло собой до странности антикультурный, как сказали бы сегодня, контркультурный проект. Но ведь настоящая деревенская проза — это не то, что «анти», а это то, что «за», это то, что из любви. Это Астафьева «Последний поклон», это Распутина «Последний срок». Конечно, во всех этих текстах, как вы видите уже по названиях («Прощание с Матёрой» добавим сюда), очень сильна была эсхатологическая интонация, интонация прощания. Но это не значит, что я призываю только прощаться, только страдать. Деревенская проза вполне может быть радостной или, во всяком случае, достаточно боевитой и увлекательной, как в своё время проза Андрея Скалона («Живые деньги»). То есть я совершенно против того, чтобы делать из деревенской прозы сплошной реквием по деревне.

Мне кажется, что какой-нибудь хороший роман о сельской фермерской жизни был бы крайне интересен. Какая могла бы получиться замечательная хроника из описания вот этой сельскохозяйственной коммуны нового типа, когда вполне себе городские люди поехали куда-то на природу и, очень часто обжигаясь, набивая первые мозоли, ссорясь с соседями и так далее, попытались построить там новую идеальную, правильную сельскую жизнь. Это достаточно интересный мог бы быть роман. У Бориса Хлебникова был неплохой фильм на эту тему. Я вообще считаю, что вот эта Россия — ещё непаханая тема (и в прямом, и в переносном смысле).

«Назовите своих любимых скульпторов. И назовите своё мнение насчёт работ Эрнста Неизвестного».

У меня очень примитивные вкусы. Мне, естественно, нравится Роден. Нравится мне и Канова. Ну, чем я вас могу удивить? А что касается Эрнста Неизвестного, то, конечно, это выдающееся явление. Я очень люблю и графические его работы. И вообще он мне нравится, он мне крайне симпатичен как человек. Хотя очень многие его высказывания, записанные замечательно разными российскими журналистами (прежде всего Игорем Свинаренко), вызывают у меня определённые вопросы. Да и вообще не понятно, насколько адекватны были оба собеседника во время этих своих разговор. Несомненно, что Любимов был прав, когда говорил: «В случае пожара Таганки пусть всё горит, а дверь, расписанную Неизвестным, я вынесу на себе». Да, это правильно.

«Роман Флобера «Воспитание чувств» переполнен событиями и страстями». Я бы так не сказал. Мне кажется, что он, наоборот, как-то несколько суховат, по сравнению с «Мадам Бовари», и несколько умозрителен. Хотя я люблю этот роман весьма. «В чём суть истории Фредерика Моро? По-моему, герой воспитал в себе смирение. Достойный ли это итог жизни?»

Нет, там история Фредерика Моро не о том Это вообще роман скорее о французских революционных событиях, а вовсе не о воспитании чувств конкретного человека. Это роман о том, какая пошлость всегда — революционизация толпы, как эта толпа шатается, не зная, куда приткнуться. В общем, роман о том… Как формулировал Горький:

Ах, для пустой души
Необходим груз веры!
Ночью все кошки серы,
Женщины — все хороши!

Горький, как известно, собрался целый роман «Жизнь Клима Самгина» назвать когда-то «История пустой души». Мне кажется, что к Фредерику Моро это гораздо более применимо. И вообще мне кажется, что Флобер был большой мизантроп. Я, кстати, совсем недавно перечитывал «Воспитание чувств» и очень порадовался тому, как хороши там психологические портреты. Но, ничего не поделаешь, кроме красной шали главной героини, из любовной линии почти ничего не запоминается. Вот недаром Блок помнил из всего романа только это видение на пристани.

«Фильмы Ларисы Шепитько можно пересматривать бесконечно, — совсем так не думаю. — Помню, как меня восхитил «Зной». Какой её фильм вам особенно дорог? И ваше мнение о главной теме Ларисы Шепитько».

Видите ли, Лариса Шепитько не сняла свой главный фильм. И его блистательно доснял Элем Климов, сняв свою, на мой взгляд, лучшую работу. По её сценарию и, в общем, по её планам, по экспликациям со своей замечательной пластической силой (чего стоит там один кадр с Петренко, где у него репродуктор вместо рта) он сумел доснять «Прощание» — экранизацию распутинского «Прощания с Матёрой». Мне кажется, это вообще лучший фильм Климова. И, соответственно, поскольку Лариса Шепитько была сценаристом этого фильма, и кастинг провела она, то это, конечно, и её удача.

Что касается её фильмов, помимо этого. Из снятых фильмов я больше всего, наверное, люблю всё-таки «Крылья» по сценарию Ежова и Рязанцевой, потому что там главная тема как раз та самая, которая есть главной темой Рязанцевой, и она у Шепитько получилась замечательно: в жизни всегда проигрывает человек последовательный, а выигрывает хитрый, приспосабливающийся, мимикрирующий. Страшная судьба этой лётчицы — честной, последовательной, грубой, жёсткой, всеми нелюбимой — это мне близко, это мне понятно. Понимаете, вот где трагедия: она — ещё такой кристалл, а мир вокруг — уже болото; она ещё абсолютно прямая, а мир вокруг уже гибкий, уже такой flexible, уже мнущийся под пальцами. И в «Крыльях» это замечательно схвачено.

Тогда две картины об этом вышло — о неуместности ветеранов в новой жизни (они-то ещё другие, а вокруг них уже гниль) — это, конечно, «Крылья» и «Белорусский вокзал» Смирнова, которого я, кстати, пользуясь случаем, радостно поздравляю с выходом очень хорошей книги прозы «Лопухи и лебеда». Сценарии эти неоднородные, неравноценные, но «Стойкий оловянный солдатик» и «Предчувствие» — по-моему, это два шедевра. И, конечно, очень интересна вот эта работа… Я с ней во многом очень не согласен, но она страшно интересная, — «Тёмная вода», которую он всё-таки собирается снимать под названием «Француз». Я не очень люблю фильм «Восхождение» — может быть, потому, что это тот случай, когда «нажал и сломал». В этом фильме отчасти подготовлена стилистика «Иди и смотри». Всё-таки есть там некоторое ощущение пережима. Хотя, конечно, замечательна картина.

«Поделитесь вашим мнением о стихах Игоря Северянина».

Я не люблю совсем Игоря Северянина, может быть, кроме его одного стихотворения — «Все они говорят об одном». Помните:

Соловьи монастырского сада,
Как и все на земле соловьи,
Говорят, что одна есть отрада
И что эта отрада — в любви…

Это очень тривиально, но как писал Ваншенкин, «здесь драгоценна человеческая интонация», которой, вообще-то, у Северянина мало. Я не большой любитель его лирики, но судьба его вызывает у меня, конечно, горечь, сострадание и уважение.

«Пара слов о движении смогистов. И почему в отличие от футуристов, из него не вышло действительно легендарных писателей и поэтов, да и судьба у большинства трагична? Неужели опять масштаб эпохи?»

Нет, Вася, не совсем так. Видите, во-первых, всё-таки из них вышли выдающиеся люди. Конечно, Леонид Губанов и Башилова [Басилова] Алёна — это интересное явление, и они много значили, многое изменили. Смогизм, СМОГ — «Самое Молодое Общество Гениев», как они себя называли, — это то, что существовало во второй половине 60-х в Москве. Началось ещё в первой, но процвело по-настоящему, когда уже действительно цензура давила. Губанов, вождь этого направления, умерший от водки в 36 лет, очень мало сумевший напечатать при жизни — по-моему, всего один кусок из поэмы «Полина» («Полина! Полынья моя!»). В юности там у него что-то вышло — и всё. Почему это не состоялось? Тут, кстати, просят рассказать ещё о Роальде Мандельштаме (не путать с Осипом). Я попробую потом.

Видите ли, в чём дело. Я говорил много раз о том, что важен не вектор, а масштаб. И, видимо, давление в 60-е годы, во второй их половине, было недостаточно сильным, а иллюзии слишком сильны, и поэтому отковывались очень немногие. Вот 70-е годы выковывали поэтов. И, кстати говоря, я абсолютно убеждён, что всё, что писал Чухонцев в 70-е, гораздо выше по классу, чем всё, что он писал в 60-е, хотя и там были замечательные стихи. Кстати, «Чаадаев на Басманной», по-моему, написан всё-таки уже в 70-е, надо проверить. А «Курбский» — в 60-е. У каждого по-своему.

Вот Юрий Кузнецов, например, в 60-е годы был поэтом почти ничем непримечательным, а в 70-е стал лидером. То, что Кушнер писал в 60-е, было хорошо, но это понятно, как сделано. А вот Кушнер времён «Канвы» — это прорыв. И особенно, конечно, Кушнер времён «Дневных снов» или времён «Голоса». Мне кажется, что 70-е годы отковывали поэтов тех, кто готов был отковаться («Дробя стекло, куёт булат»). А смогисты — либо они слишком много иллюзий питали, либо они всё-таки несли в себе заряд шестидесятничества.

Что касается Роальда Мандельштама. Это был прекрасный культовый, как теперь говорят, поэт, друг художников, более друживший с художниками, нежели с поэтами; очень рано умерший от туберкулёза — в начале 60-х, насколько я помню. И его почти никто не знал. И хоронили его только художники, и только очень небольшой, узкий круг авангардистов. Мне о нём рассказал впервые Дмитрий Шагин, которого я считаю замечательным художником, основателем движения «Митьки». Хотя многие — Флоренский, например, или Шинкарёв — оспаривают у него пальму этого первенства, но для меня Шагин действительно остаётся символом митьковства: добрый человек в тельняшке, и вообще он очень милый. И вот он мне впервые рассказал о поэзии Роальда Мандельштама. Его отец — Шагин-старший, тоже очень хороший художник — близко с ним дружил.

Дело в том, что поэзия Роальда Мандельштама тоже, может быть, не доросла до того, чтобы стать таким всемирного значения прорывом, просто потому, что действительно 60-е годы — время половинчатое. И большинство тогдашних поэтов очень сильно зависят от половинчатой эпохи. Ну, Мандельштаму повезло в том смысле, что у него не было соблазнов в публичности — он не печатался совсем, его знали очень немногие. Он жил, как классический проклятый поэт: слабогрудый, умирающий, постоянно больной, действительно в нищете, с матерью жил он; немножко похожий по стихам и по облику на Тристана Корбьера, такого замечательного тоже французского poète maudit, проклятого поэта. Мне представляется, что именно красочность, именно пейзажность стихов Мандельштама, наполненность стиха такими чисто визуальными, очень яркими метафорами делало его близким к художническому авангарду Ленинграда. И, конечно, для своего времени он поэт замечательный. Ни на один соблазн легального шестидесятничества он не купился. Мне нравится вот эта интонация ранней обречённости, которая есть в его стихах.

«Если бы Маяковский встретил свою Анну Сниткину, это могло бы остановить самоуничтожение?»

Нет конечно. Я же доказываю всё-таки (в частности в этой лекции «Самоубийство, которого не было»), что это не столько самоубийство, сколько последний акт трагедии, которая была подготовлена с самого начала и не могла быть другой. Если бы он встретил свою Анну Сниткину, он бы её вовлёк в самоубийство. Обратите внимание, сколь многие люди, в контакте с Маяковским пребывавшие, потом кончали с собой, а особенно женщины: взять Гумилину, взять Марию Денисову, взять ту же саму Лилю Брик. Он не стал бы ни с кем спасаться. Он стал бы, наоборот, губить, потому что он вовлекает в свою орбиту очень внятно. Это не его недостаток. Господи, а мало ли мы знаем людей, которые своим самоубийством сподвигли очень многих последовать их примеру? Кстати, довольно загадочна история вот этой таинственной женщины, которая застрелилась в день его смерти, узнав о его самоубийстве, и при этом застрелила дочь. Это изложено подробно и у меня в книжке, а ссылаюсь я при этом на материалы следственного дела Маяковского, опубликованные давно (есть такой сборник «В смерти моей прошу никого не винить?»). И там у меня есть ощущение, что эта женщина тоже была, по всей видимости, как-то причастна к его судьбе.

«Ваше отношение к «Нищете историцизма» и вообще к Карлу Попперу и его идеям?»

Не готов отвечать на этот вопрос. Поппера не перечитывал 20 лет. Помню, что когда-то мне нравилось. Нравился мне и Поппер, нравился мне и Ясперс даже, даже что-то из Хайдеггера я читал, потому что у нас историю зарубежной философии преподавала исключительной красоты девушка, молодая аспирантка, Вера её звали. Изумительная совершенно! И мы все были в неё влюблены, и все читали, господи, «Философию как строгую науку» Гуссерля — что в принципе невозможно читать, но мы читали. А за ней заезжал мрачный такой, видимо, научный руководитель, бородатый, и увозил её в машине. Она влюблённо на него смотрела. Видно было, что между ними отношения трагические и серьёзные. И мы замирали в отчаянии, понимая, что только через Гуссерля или Поппера можем к ней хоть как-то приблизиться.

«Вопрос о Чацком, — Наташа задаёт этот вопрос. — Всё-таки он болтун или обличитель? Уже почти два века литературоведение пытается ответить на этот вопрос. Ну ладно — Белинский, но даже Пушкин считал Чацкого не умным человеком, раз он мог метать бисер перед такими, как Репетилов. Неужели Пушкин не увидел, что главное в «Горе от ума» — это не столько критика нравов фамусовского общества, сколько страстное желание человека (в данном случае Чацкого) быть понятым? Отсюда и его метания, и страстные обличительные речи, уходящие в облако».

Понимаете, какая штука? «Горе от ума» — это тоже пьеса, выдержанная в жанре высокой пародии, чего, к сожалению, не увидело большинство современников, потому что они, даже до перевода Полевого, знали о существовании «Гамлета», но его толком не читали. А так «Горе от ума» — это, конечно, травестийная, пародийная версия «Гамлета», совершенно однозначная. Про этого Гамлета, правда, распускают слух, что он безумен, но здесь странным образом предугадана история Чаадаева. Она вовсе не тогда осуществилась, а гораздо позже, но, конечно, странное созвучие «Чаадаев — Чацкий» оказалось вот здесь таким даже не предсказанием судьбы, а приказанием судьбе.

Но если говорить объективно, просто рассматривая типологию этих двух драм и рассматривая «Горе от ума» именно как высокую пародию на «Гамлета», мы не можем не обратить внимания на разительные совпадения. Тут есть свой Полоний — Фамусов. Нет, правда, своей Гертруды и своего Клавдия (они как бы не нужны), но есть Офелия, которая, правда, не гибнет, а сама распускает слух о безумии своего принца. Вернувшийся из заграничной поездки и проучившийся в зарубежных университетах Чацкий, конечно, недвусмысленно отсылает к Гамлету, а также миф о безумии его сопровождает, и знаменитые его монологи там есть. И даже там есть свой Фортинбрас — это полковник Скалозуб, совершенно очевидно.

В чём проблема Гамлета? В том, что Гамлет вообще добрый. Он человек нерешительный — в том смысле, что он вместо того, чтобы сразу убить одного злодея, громоздил гору трупов и в конце наверху этой горы оказывается сам. Вот с Чацким та же проблема. Дело в том, что дурак не умеет любить, а умный старается любить, он как раз не хочет презирать. Умный пытается найти во всех хорошее. Он даже в Софью не верит плохую:

С такими чувствами, с такой душою
Любим. Обманщица смеялась надо мною!

Вот у Товстоногова именно такого Чацкого играл Юрский. Он играл доброго Чацкого, очень молодого. Злой был Молчалин — не слабый, не хитрый, не подхалим, а хозяин жизни — его играл Лавров: отточенный темперамент, отточенный на ролях положительных советских героев. Его Молчалин был секретарь парткома, а Чацкий — это был такой… ну, не скажу даже диссидент, а это был очень молодой усомнившийся человек, молодой усомнившийся интеллигент.

И Пушкин как раз не понимает, он говорит: «Что же это за умный человек, который не понимает ничего про Софью и мечет бисер перед Скалозубом, перед Репетиловым и перед Фамусовым?» Да дело в том, что добрый всегда мечет бисер, потому что они же так и не выучились презирать. Презрение — это инструмент жалких, бездарных, это то, с помощью чего они стараются возвыситься. А Чацкий к этому совершенно не склонен, поэтому он до конца так и остаётся в своей гамлетовской нерешительности. И даже уезжая… Там говорит Грибоедов: «Мой Чацкий расплевался со всеми — да и был таков». Он не расплевался. Настоящую душевную рану наносит себе он, а болото за ним смыкается.

Ах! Боже мой! что станет говорить
Княгиня Марья Алексевна!

— финальная реплика Фамусова говорит нам больше, чем монолог Чацкого.

Ладно, вернёмся через три минуты.

Д. Быков ― Продолжаем разговор, Дмитрий Быков в программе «Один».

«Известно, что прототипом одного из героев «В круге первом» был литературовед и правозащитник Лев Копелев. Какие его работы вы можете посоветовать? Насколько интересным человеком был Копелев? Смог ли он реализовать свой талант?»

Копелев был специалистом по истории немецкой литературы, очень хорошим переводчиком, привёз в Москву Бёлля и с ним в основном общался, служил таким своеобразным мостиком между Бёллем и русской литературой. Он впоследствии довольно резко порвал с Солженицыным. Строго говоря, образы Нержина и Рубина вполне точны, вполне честны. То, что разрыв между ними неизбежен, было очевидно уже после круга первого. В чём причина этого разрыв — понятно. Потому что всё-таки Копелев, как и Рубин, как вообще многие герои «В круге первом», не идут до конца, а Нержин идёт. И как раз Копелеву не нравилось в Солженицыне… Существует их переписка, обмен открытыми письмами. Писем Копелева больше, Солженицын потом перестал ему отвечать.

Дело в том, что Копелев не принимал в Солженицыне его авторитаризма, его культа собственной правоты и веры в собственную непогрешимость. Он считал, что Солженицын манипулирует людьми и не жалеет их. Ну, тут у каждого своя правда, потому что всё-таки Солженицын добился весьма многого. «Бодался телёнок с дубом, но дуб-таки свалился», — конечно, не вследствие усилий телёнка, но и не без них тоже. Для разоблачения советской власти за границей, для разоблачения людоедской природы ленинизма-сталинизма, наверное, Солженицын сделал гораздо больше всех. Хотя опять-таки то, что ему представляется альтернативой этому проекту, а именно — проект России монархической или России земской — тоже вызывает определённые вопросы.

Копелев — наоборот, скорее такой классический западный либерал. Но из того, что он сделал, самым ценным мне представляется его предисловие к сборнику «Кафки», которого он же, кстати, в 60-е и привёл. Благодаря Копелеву мы впервые за 50 лет, отделявшие нас тогда от смерти Кафки, стали его читать по-русски в переводах Райт-Ковалёвой. Правда, всё равно не был напечатан «Замок», а напечатан был только «Процесс». Я уж не говорю про дневники прочее. Но «Письмо к отцу», большинство рассказов и притч, в частности «Превращение», «В исправительной колонии», «Сельский врач» — всё это привёл Копелев. И за это ему, конечно, огромное спасибо. Ну и его переписка с Солженицыным тоже чрезвычайно интересна и показательна.

«Знакомо творчество режиссёра Виктора Аристова? Ценю его фильм «Порох» о начале блокады Ленинграда. Получается, что предельное насилие над человеком имеет смысл и цель?»

Нет. Я могу лишь сказать, что предельные условия, так называемые «экзистенциальные ситуации» (когда действительно голый человек на голой земле, и у него нет никакого выбора, или есть только последний выбор — жить или не умереть) — такие ситуации выковывают человека, безусловно. Я не могу никого призвать к попаданию в такие ситуации, более того — к созданию таких ситуаций для себя и ближних.

Я не думаю как раз, что тема Аристова — вот это. Аристов был очень хороший режиссёр. Мне очень нравится его картина «Дожди в океане», которую пришлось за него заканчивать другому. Конечно, «Порох» — замечательное кино абсолютно. Очень интересной была картина… кажется, «Потоп» она называлась — про то, как затопило ленинградское метро в 70-е годы. Он был крупный и настоящий ленфильмовский мастер. К сожалению, умер рано. У него была очень интересная картина «Сатана». Мне нравится, что при формальных сходствах с социалистическим реализмом (даже с таким суровым стилем) он был на самом деле режиссёр метафизический, фантаст, сказочник, и это делало его особенно обаятельным.

Понимаете, вот какая штука. Советские режиссёры с хорошей школой умели делать фантастику, потому что для того, чтобы создать достоверный вымысел, нужно уметь изображать реальность социальную очень точно, очень глубоко. Чем глубже и точнее проработаны детали, тем скорее из них вырастает метафизика. Вот «Хрусталёв, машину!» — замечательный фильм Германа, не самый мой любимый, но, конечно, замечательный. Как там мальчик начинает молиться из-за того, что его душит вещный мир, душат вещи — так же у Аристова прорыв в метафизику, фантастику осуществляется именно из-за того, что он плотно, глубоко знает реальность.

Я мог бы сравнить это, пожалуй, только с совершенно выдающимся фильмом, единственным настоящим советским триллером Мкртчяна «Прикосновение». Это тот же самый Мкртчян, который снял «Землю Санникова», который снял несколько таких сугубо реалистических картин, но при этом «Прикосновение» — это самый страшный советский триллер. Не рекомендую никому на ночь его смотреть. Там несколько сцен выдающегося качества, конечно. Но он потому сумел снять это и потому Аристов умел снимать такие вымышленные страшные истории, что они хорошо чувствовали реальность. Это, может быть, было основой их глубокой «метафизической грамотности», как назвал бы это талантливый донельзя Иоселиани.

«Мучает вопрос: что могло заставить Толстого с упоением описать страшные мучения Ивана Ильича? Понимал ли Толстой, что создаёт гимн жизни?»

Он никакого гимна жизни, Андрюша, не создавал, у него другие задачи. Толстой всю жизнь зациклен на теме смерти. Вот у меня как раз 3 июля (приходите те, кто может) в «Ясной Поляне» будет лекция о «Войне и мире». Так вот, я там доказываю (это общеизвестно), что «Война и мир» — это фуга, это фуговое построение. Но что такое тема этой фуги — тут мнения расходятся. На самом деле тема этой фуги — избавление от собственной личности как главный способ победить смерть. Капли должны утратить свои границы — тогда они сольются и будут более полно отражать Бога. У Толстого всегда очень наглядная метафора есть, наглядное плотское, вещное объяснение самых абстрактных душевных порывов.

И «Смерть Ивана Ильича» — это история о том, как человек сначала под гнётом своей личности всё глубже проваливается в страх и отчаяние, а потом, избавившись от этой личности, побеждает смерть. Вот об этом вещь. И не зря Мопассан, прочитав «Смерть Ивана Ильича», сказал: «Я вижу теперь, что все мои десятки томов ничего не стоят». Потому что главная тема у Мопассана — это как раз культивирование личности, развитие её, оберегание её от растворения в других. Даже Жорж Дюруа всё время боится, что он растворится в окружающих. А Толстой к этому только и призывает. Хотя далеко не всегда эта тема отказа от личности встречает уважение и любовь у современного читателя.

«Русские писатели создали немало образов незаурядных женщин. В разные времена читателей волновали Татьяна Ларина, Калитина, Каренина, Ростова, Настасья Филипповна, Аксинья, Ольга Зотова, — это из «Гадюки». — А есть ли сейчас женские литературные образы, которые будоражат умы?»

Когда-то Валентин Берестов довольно точно сказал: «Главная лирическая тема современного поэта — это он сам. И ему естественно было бы написать: «Я помню чудное мгновенье: передо мной явился я». Действительно, для того, чтобы писать о любви, нужно иметь в виду некоторое «ты», нужно разомкнуть своё мировоззрение, нужно увидеть другого человека. Это очень важно. Из женских образов мне, честно говоря, трудно что-то вспомнить за последнее время, потому что я-то предпочитаю в литературе:

Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.

— образ героини Симонова, образ лгуньи из одноимённого романа Георгиевской. Вот такая публика мне нравится. Или уж тогда она должна быть доброй, светлой, таким немного толстым ангелом.

Трудно себе представить… За последнее время правда даже в женской литературе не вижу женских образов, а в мужской — подавно трудно их найти. Вот в романе Михаила Шишкина «Письмовник» довольно симпатичные женские письма, но потом становится понятно (не буду спойлерить), что это не реальная женщина, а некий такой вневременной образ. Трудно, трудно… Нет, так не назову. Может быть, в стихах каких-то скорее — да, там есть какие-то такие подвижки.

На самом деле очень интересный женский образ и интересная тема любви всегда у Чухонцева, есть у него стихи совершенно волшебные в этом смысле. Весьма интересный женский образ в прозе Валерия Попова, в «Третьем дыхании» — жена. Конечно, это вымысел в огромной степени, а не просто автобиография, но образ Нонны там чрезвычайно сильный. Очень интересная женщина у Александра Мелихова. Он в разных вариантах берёт душечку, конечно, но эта душечка чрезвычайно мила и вообще интересна. А с другой стороны, рядом с лирическим героем Мелихова, таким интеллектуалом-эгоцентриком, кем можно быть, кроме душечки? Но в любом случае у Мелихова весьма интересные женские образы.

«Ваша рецензия на «Край навылет» заставила меня задуматься о природе перевода. Где грань, которая отделяет плохой перевод от оригинального сочинения? — очень хороший вопрос. — Можно ли сказать, что некоторые переводы являются уже самодостаточными текстами, которые вышли за оригинал? Например, переводы Немцова песен Тома Уэйтса, — имеется в виду Максим Немцов, — выглядят как оригинальные тексты, потому что они не похожи на оригиналы. Возможно, я заблуждаюсь. Хотелось бы лекцию про «The Pale King». Татьяна из Химок».

Таня, про «The Pale King» давайте сделаем, хотя у Уоллеса главные вещи не переведены — «Чистка системы», «Infinite Jest». А говорить про незаконченный роман — это уж совсем для гурманов, типа нас с вами. Ну, поговорим. Мне очень нравится эта книга, она интересная. Я многому у него научился. Вот спрашивают, почему «Маяковский» посвящён памяти Уоллеса. Да потому, что Уоллеса убили те же вещи. И кроме того, потому, что само строение книги немножко отсылает скорее к «Бледному королю», конечно. А «The Pale King» отсылает уже, в свою очередь, я думаю, к «Pale Fire» Набокова — такой роман-комментарий, попытка написать сноски к роману вместе романа, как Мандельштам с «Египетской маркой».

Что касается переводов из Тома Уэйтса. Я не знаю, к сожалению, этих переводов. Но стихи Немцов, конечно, переводит лучше, чем прозу. Что касается степени авторского переводческого произвола в трансляции чужих текстов. Я не разделяю пристрастия Набокова к буквализму, требования переводить стихи только прозой и так далее. Я не разделяю требования любой ценой расцвечивать перевод и придавать ему сугубо русское звучание. Мне всегда казался тяжеловесным (хотя и очень привлекательным иногда) перевод в стиле Елены Суриц.

Мне как-то хочется, чтобы переводчик был как можно нейтральнее, чтобы его как можно меньше было видно. В этом смысле идеальным переводчиком я считаю Риту Райт-Ковалёву, например, или Зверева, или Владимира Харитонова — то есть людей, которые не выпячивают себя. Облонскую, конечно. А особенно я люблю Суламифь Митину, Галь. Мне очень нравились всегда, естественно, поэтические переводы Грингольца — то, что он делал из Киплинга. Он не был профессиональным переводчиком, но работал лучше многих профессионалов. Нельзя, конечно, Слепакову не назвать, потому что её переводы из Киплинга вообще, мне кажется, эталонные.

Но с другой стороны, понимаете, много ведь вольничал, например, Заходер в переводе «Винни-Пуха», но он так талантливо вольничал, что ему это можно простить. Для меня грань очень проста: выпячивает переводчик себя или всё-таки пытается представить автора в наиболее выгодном виде. Переводов самовыпячивающихся, переводов, в которых каждое слово кричит «посмотрите на меня!», я не люблю — они отвлекают внимание от чужого текста.

«Итог референдума в Великобритании обозначил раскол страны надвое. С перевесом в несколько процентов ведь могли победить и сторонники невыхода из ЕС. Одновременно: и очередное подтверждение незыблемости британской демократии, и неожиданно возникший ухаб на пути объединения Европы. Насколько это драматично? А как вы сами воспринимаете случившееся и не ощущаете ли потребности что-то написать по этому поводу?»

Надя, я написал уже по этому поводу стишок в «Собеседнике». Но я, как вы знаете, этим стишкам серьёзного значения не придаю. Это такие игрушки-однодневки, которые разминают мои «поэтические мускулы» перед какой-либо серьёзной работой.

Я отношусь к этому референдуму без той радости, с какой его встречают здесь противники Европы. И главная радость эта очень недальновидна. Сами же эти люди кричат, что «англосаксы — главный геополитический враг России». Два самых употребительных слова у них — «англосаксы» и «геополитика». И тем не менее они говорят: «Как хорошо, что англичане вышли из ЕС. Теперь они наши братья. Они победили европейскую демократию, бюрократию. Они это сделали, чтобы вывести нас из-под санкций», — и так далее. Это очень глупо и недальновидно. И Англия, убежав из объятий ЕС, конечно, в объятия России не побежит.

«Послушал вашу отповедь Радзиховскому, которую вы свели к своему привычному «не троньте оппозицию, её и так не любят!» Ни одного аргумента против Радзиховского по существу его высказываний».

А какие могут быть аргументы против Радзиховского? С его констатациями спорить невозможно. Когда на вас сидят верхом, связав вам руки и зажав рот, то естественно, что вас не видно и не слышно. Я совершенно с этим согласен.

«За что вас (не лично вас, а в смысле — «либеральных» оппозиционеров) любить?»

Абсолютно не за что. Никого не надо любить вообще. Уважать стоит за многое, конечно. Голосовать за них, я думаю, стоит. Подумать о них стоит. Это пока ещё ведь не предвыборная агитация, верно? И у нас ещё нет запрета на агитацию. Я никого не агитирую. Просто констатация Радзиховского, особенно в таком виде — в максимально унизительном для оппозиции, в таком максимально брезгливом, как он это изложил, — эта констатация сейчас не служит делу праведной критики оппозиции, а она служит делу её шельмования. А зачем присоединяться к тем, кто её шельмует и так — я не понимаю, не вижу смысла.

«Если выдавить вас (опять же не лично вас, а вас, так сказать, «как класс») из страны, кто и что от этого потеряет?»

Отвечаю: никто и ничто. Более того, в нынешней политической конструкции из страны можно выдавить практически любой класс полностью — и никто ничего от этого не потеряет. Больше того, можно и всю страну разогнать по эмиграции или (не дай бог, конечно) загнать в самоистребление — и никто ничего от этого не потеряет, потому что никому ничего не надо. Построена такая удивительная система, в которой и жертва всех вместе, и жертва каждого отдельного человека не вызовет ровно никакого сотрясения. Как писал Игорь Иртеньев: «Уход отдельного поэта не создаёт в природе [пространстве] брешь».

«Большая просьба — не надо говорить про «без меня народ не полный». Когда бы глисты, лобковые вши, раковые клетки и прочая микробиология умела устраивать митинги, с утра до ночи бы митинговала под транспарантом «Без нас организм не полный!».

Во-первых, без очень многих бактерий организм действительно не полный. С другой стороны, дорогой Саша, задайте себе вопрос: почему в вашем тексте так много грубостей и, главное, так много всех этих мрачных деталей — глисты, лобковые вши, раковые клетки, микробиология? Такое пристрастие к грязному, такая «эстетика безобразного», как это называется применительно к Бодлеру, — мне кажется, этого многовато. Это выдаёт какое-то ваше глубокое озлобление. В России очень мало оппозиции, в России её нет практически. Давайте не будем всё время обсуждать российскую оппозицию. Меня интересует ваша позитивная повестка. Осталось несколько «мальчиков для битья», на которых можно клеветать как угодно, приписывая им самые низменные мотивировки, но вы покажите мне позитивные ваши результаты. Яровая? Мизулина? Спасибо.

«Что думаете о прозе Дениса Осокина? Продолжение ли это розановской традиции?»

Да нет конечно. Такая фрагментарность скорее и до Розанова была, ничего здесь нет особенного: это и тургеневские «Стихотворения в прозе», и много чего за границей было подобного, начиная с Лотреамона — ну, такие абзацы, прозаические строфы. Что касается других отличительных черт, например, Розанова, а именно его культа семьи, культа традиций, то у Дениса Осокина (даже в «Овсянках») всё-таки этого нет. Другое дело, что у него есть большой интерес к язычеству, к языческим практикам — розановский интерес, конечно, но он не только розановский.

«Очень люблю романы Ричарда Форда. Жаль, что их перевели всего два. Что думаете об этом писателе?»

Уже довольно подробно отвечал на этот вопрос программ шесть назад. Хороший писатель.

«Кого вы можете порекомендовать из писателей, кто очень медленно разворачивал бы повествование, но от этого бы захватывало дух, а не было бы скучно?»

Трудно вам сказать. Наверное, в наибольшей степени Стайрон. По-моему, он замечательно разворачивает повествование, снимая слой за слоем с ситуации, пока вам не предстаёт прямо противоположная картина. И даже рекомендую скорее не «Выбор Софи», а «Признание Ната Тернера». И в наибольшей степени, конечно, «И поджёг этот дом» — это, по-моему, просто выдающийся роман и, кстати, гениально переведённый.

«Совершенно не понимаю рекомендованного вами Лео Перуца. Почему вы его сравнили с Кафкой? Перуц — мастер своего дела, но не удивляет сюжетом и показался мне очень простым».

Ну, если вам простым показался Перуц — специалист по высшей математике и мастер такой же высшематематической фабулы — значит, у вас действительно очень мощное мышление. «Маркиз де Болибар», «Мастер страшного суда» и даже «Ночи под каменным мостом» — они меня поражали хитросплетенностью сюжета. А особенно, конечно, «Маркиз де Болибар».

«Вы как-то заметили в своей передаче, что вы не театрал. Тем не менее, скажите несколько слов о вашем отношении к Виктюку».

Я очень люблю Виктюка-человека. У Виктюка-режиссёра я, честно говоря, очень мало могу назвать спектаклей, которые бы на меня сильно действовали. Помню хорошо я только «Спортивные игры [сцены] 1981 года» в театре Ермоловой — по-моему, тогда это называлось «Наш Декамерон»… Нет, по-моему, именно «Спортивные игры», с Догилевой был спектакль. По-моему, «Поле битвы после победы принадлежит мародёрам» тоже ставил Виктюк, хотя я в этом и не уверен. Но вот «Наш Декамерон» — это был спектакль довольно сильный. Ну, там скорее пьеса сама, конечно, очень мощная.

«Служанки» производили на меня сильное впечатление когда-то. Другое дело, что это казалось мне таким забавным извращением, скорее шуткой. Тех глубоких парадоксов, которые там видели другие, я не видел. И я не очень люблю Жана Жене, между нами говоря, — ни «Керель», ни «Видение Розы» (или как там оно называлось?), ни его вот эти драмы. Не нравится он мне, и не понимаю, что в нём находят. Но «Служанки» — это было очень интересно. И, конечно, грандиозный был спектакль «М. Баттерфляй», совершенно грандиозный.

«Немножко о Гарсиа Лорке, в идеале — лекцию. Ваше личное отношение? Кто лучше всего переводил на русский? Насколько, по-вашему, соответствуют переводы Гелескула?»

Я не настолько знаю испанский. Гелескул как поэт мне очень нравится, очень симпатичен.

«Рассказ Алексея Толстого «Ибикус» — взгляд авантюриста на смутное революционное время. Непотопляемый Невзоров придумал бега тараканов. Это образец приключенческого жанра или сатира?»

Это плутовской роман, о чём я говорил уже многажды. И для меня, безусловно, «Ибикус, или Похождения Невзорова» — это дебют Алексея Толстого и, может быть, дебют всей русской литературы в очень важном жанре, который оказался в 20-е годы главным. Почему плутовской роман стал главным — не пролетарский, не военный, не народный, а именно плутовской, — я уже много раз рассказывал. И могу повторить, что это, конечно, восходит к первым плутовским романам («Ласарильо с Тормеса» и так далее), в которых, в свою очередь, травестируется Евангелие, которое, в свою очередь, тоже первый в мире плутовской роман. В страшном, жестоковыйном таком архаическом, консервативном мире отца появляется волшебник, маг — вот эта плутовская тема очень существенна в 20-е годы как тема христологическая.

Вернёмся через… А, нет, ещё не возвращаемся. Продолжаем.

«В кинокартине «Телец» Сокурова Ленин предлагает Сталину два способа проехать по дороге, которую перегородило дерево: ждать, пока дерево истлеет, или оттащить дерево в сторону. Сталин подсказывает третий способ — изрубить корягу в кусочки. Ленин соглашается. Более верного определения репрессивного характера российско-советской власти не встречал. Как вы прокомментировали бы этот эпизод? И попутно просьба рассказать о Юрии Арабове».

Я считаю Юрия Арабова таким масштабным явлением, таким без преувеличения великим сценаристом, таким крупным писателем, что в одну лекцию совершенно это никак не уложишь. Во всяком случае, без подготовки эту лекцию не прочту. Я, может быть, когда-нибудь позову Арабова в студию, это будет лучше. Пусть он сам о себе расскажет. Конечно, то, что писал Арабов для Прошкина (в частности «Доктор Живаго»), то, что писал Арабов для Сокурова, — это интереснее всегда, чем любая режиссура. При том, что Прошкин мне кажется режиссёром очень крупным, а Сокуров — менее крупным, но тоже интересным.

В чём проблема? В чём, как мне кажется, проблема фильма «Телец» (который в кинокритических кругах назывался «Те́льце»)? Когда вы рассказываете о Ленине, взять больного Ленина и показать его беспомощность, как бы надругаться над этим — это очень лёгкое дело. Вы попробуйте поспорить с Лениным, когда он в полной силе, а не тогда, когда он перемножить 13 на 17 не может. Поэтому весь «Телец» проникнут такой странной, довольно рабской идеей, которая потом и в «Фаусте» звучит у Сокурова: человек в гордыне своей не должен (это же такой анти-Фауст на самом деле) слишком много познавать, не должен слишком менять мир. Вот «Телец» — это история о том, как Ленин хотел изменить жизнь, а жизнь вместо этого его покинула, сама его изменила и сама превратила его в такое ужасное беспомощное существо. Понимаете, если всю жизнь бояться что-либо изменить, если всю жизнь упиваться своим ничтожеством, бояться знания, бояться перемен, то ты так червём и проживёшь. А альтернатива — телец и червь? Телец, мне кажется, лучше.

Короче, мы всё-таки через три минуты-то вернёмся.

Д. Быков ― Доброй ночи всем, кто присоединился. Продолжается наш разговор с ответами на бесчисленные вопросы. Посмотрим, что за это время понабежало в письмах.

«Как вы думаете, не является ли пьеса Булгакова «Иван Васильевич» шаржем на Сталина, где двойником Грозного является простой управдом?»

Да нет конечно. Видите ли, дело в том, что культ Ивана Грозного начался по-настоящему ещё не в 1933 году, когда пишется эта пьеса, а значительно позже — помните, когда Пастернак писал Фрейденберг: «Нашему «стилю вампир» уже мало Петра с его зверствами, а нужен Грозный с его зверствами». Может быть, Булгаков это так предугадал, но, конечно, никакой отсылки к Сталину — разве что подсознательная.

«Как бы вы объяснили смысл происходящего в третьем стихотворении из пастернаковской «Болезни»?»

Может статься так, может иначе,
Но в несчастный некий час
Духовенств душней, черней иночеств
Постигает безумье нас.

Стужа. Ночь в окне, как приличие,
Соблюдает холод льда.
В шубе, в креслах Дух и мурлычет — и
Всё одно, одно всегда.

Ночь тиха. Ясна и морозна ночь,
Как слепой щенок — молоко,
Всею темью пихт неосознанной
Пьёт сиянье звёзд частокол.

Будто каплет с пихт. Будто теплятся.
Будто воском ночь заплыла.
Лапой ели на ели слепнет снег,
На дупле — силуэт дупла.

Кстати, замечательно это — «На дупле — силуэт дупла». Ну, негатив такой. Что происходит? Это описано, на мой взгляд, гораздо точнее в стихотворении Набокова… не в стихотворении, а в рассказе Набокова «Ужас». Вот это безумие, о котором говорит Пастернак, — это мир, увиденный после долгого забытья и как бы вне всех привычных связей, вне флёра ассоциаций; мир, увиденный после болезни, не так, как мы его видели прежде, увиденный с отвычки. Вот у Набокова в «Ужасе» как раз он рассматривает свою комнату и своё лицо в зеркале так, как будто видит их впервые, и поражается страшной этой новизне. Отчасти это напоминает, конечно, «арзамасский ужас» Толстого.

Вот хороший очень вопрос на самом деле: «Многие гуманитарии не нюхали жизни, а пытаются учить нас жить».

Видимо, это и ко мне относится. Понимаете, я не думаю, что надо так уж нюхать жизнь. Вот эти все «нюхатели жизни», которые вообще кричат: «Ты дерьма не нюхал! Понюхай его!» Ну а что за доблесть — постоянно нюхать дерьмо? Это немножко напоминает мне анекдот классический про то, как сантехник старый, высовываясь периодически из канализации, своему ученику кричит: «Давай поворачивайся, а то так и будешь всю жизнь клещи подавать!» Действительно, он стоит и подаёт клещи, а этот сидит весь в дерьме и чувствует себя чрезвычайно полезным и продвинутым.

Я вообще не думаю, что количество жизненного опыта, количество понюханного пороха или дерьма делает человека лучше. Мне кажется, что как раз чем меньше этого негативного опыта, чем меньше вас «забивали по шляпку», тем свежее ваш взгляд на мир, тем вы добрее к окружающим. Я люблю балованных детей, потому что балованные дети что-то такое знают о жизни.

Вот когда-то Тамара Афанасьева, хороший детский психолог, очень точно заметила: «Все цитируют фразу Шварца, которую там говорит атаманша разбойников: «Балуйте детей, господа! И тогда из них вырастут настоящие разбойники». Но никто не обращает внимания на то, что именно маленькая разбойница выросла приличным человеком». И Набоков наоборот на это отвечает: «Балуйте детей, господа. Вы не знаете, что их ждёт в жизни, что их ждёт в будущем».

Поэтому я против того, чтобы всех принудительно заставляли нюхать навоз или заставляли заниматься грубой физической работой. Есть такое выражение в России (когда-то Константин Крылов об этом писал очень забавно): «Трындеть — не мешки ворочать». А все должны обязательно ворочать мешки? Как будто в этом есть какой-то смысл. Видите, вот каких бы гадостей ни писал и ни говорил обо мне Константин Крылов, я продолжаю радостно вспоминать те его стилистические удачи, которые мне помнятся ещё по ранним его сочинениям.

Тут несколько одинаковых вопросов…

«Очень смешно наблюдать, как коллега — ярый борец за семейные ценности и духовные скрепы, одним словом, ура-патриот — выходит из столовой, где накрыт стол в честь дня рождения другого нашего коллеги, с десятью кусками разных пирогов, кучей разбросанных по тарелке и даже торчащих из карманов!»

А вы не наблюдайте за вашими коллегами. Вы присматривайте лучше за собой. Я абсолютно уверен, что человек вполне демократических убеждений тоже может выносить десять пирогов, потому что ему есть нечего. «Что мы знаем о лисе? Ничего. И то — не все», — как писал Заходер.

«Когда-то вы говорили, что книги Бориса Виана для вас — одни из самых жизнеутверждающих и что их желательно читать человеку, лежащему в больнице, для улучшения настроения. По этой вашей наводке прочитал «Пену дней». Но там же все умерли в итоге! Да и предшествующее развитие событий не особо позитивно».

Ну, Виан вдохновляет хотя бы в начале «Пены дней». А потом, вы рассказики почитайте, такие как «Пожарные», например, или «Вечеринку у Леобиля». Это будет весело.

«Стимулирую пятилетнего сына к чтению деньгами. Как вы относитесь к такой идее? Можете посоветовать что-нибудь лучшее?»

Есть много способов стимулировать ребёнка к чтению. И ваш, конечно, не лучший — хотя бы потому, что он довольно дорогой, довольно затратный. Но абсолютно не могу отрицать полезности этого способа в целом, потому что у ребёнка ум, начитанность будут ассоциироваться с деньгами. Мы-то все привыкли: «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?» А мальчик у вас будет умный и богатый. Очень хорошо, пожалуйста, продолжайте в этом же духе. Можно ему ещё за каждый добрый поступок начислять процент — и тогда он привыкнет, что доброе дело сопровождается наградой.

«Как-то мне не везёт в последнее время с вашими ответами, – нет, почему, Саша? Я совершенно готов… Это Гозман из Славянска. — Мне кажется, что вы любите бардовскую песню. Согласны ли вы с суждением, что те, кого мы с почтением именуем бардами, в давние века должны были обладать тремя талантами: талантом сказителя, талантом поэта и талантом артиста».

Нет, вот с этим я не согласен совершенно. Видите ли, Саша, талант артиста, наверное, барду желателен потому, что бардовская песня (действительно по менестрельской своей природе) ролевая. «Песня — пьеска. Песня — действо», — как называла это Новелла Матвеева и называет. Действительно ролевой элемент здесь довольно силён, но он силён не у всех.

Вот у Окуджавы, например, его нет совсем. И нет у него также таланта сказителя, он не рассказывает историй, он не перевоплощается в разных героев. А когда он пишет ролевые песни — например, «Песня Карабаса-Барабаса» или «Песня Буратино» для мюзикла, или «Женюсь, женюсь…», — то у него получаются безделки. Прелестные, милые, талантливые, но безделки. Окуджава гениален там, где у него есть только один талант — талант абсолютно точного попадания в настроение, в настрой.

И я не думаю, что как раз главной чертой Галича является его повествовательный талант. Галич, на мой взгляд, силён в своём саморазоблачении, в саморугании, в самоанализе — в таких гениальных песнях, как «Песня об отчем доме». Хотя он замечательный рассказчик — возьмите «Она вещи собрала, сказала тоненько» или «Даёт отмашку Леночка». Но для меня Галич — это прежде всего автор такой песни как «Желание славы», страстной и саморазоблачительной.

«Расскажите немного про ваши «открытые уроки». И второй вопрос: похожи ли ваши школьные уроки на открытые?»

Нет, не очень похожи, потому что всё-таки в школе больше рутины. А так вообще — да, они примерно одинаковые. Я вам могу открыть свой главный педагогический принцип: дети должны говорить больше, чем я, на уроке. Вот так мне кажется. И это очень важно. Я должен им задавать вопросы и провоцировать их на дискуссии, на споры. И надо им всё время давать поводы для самоуважения, надо всё время подчёркивать, что они умные, надо спрашивать их, подводить их к правильному ответу и ликовать вместе с ними, когда они этот правильный ответ дают. Вообще главный способ сделать класс хорошим — внушить ему, что он хороший, что они умные. Не самые умные, не самые лучшие (от этого один шаг до сектантства), но внушить им, что они молодцы — и они станут молодцами.

«Каким образом в вас уживаются религия и любовь к Стругацким?»

Да вот таким образом и уживаются, потому что Стругацкие — это писатели хотя и не религиозного склада, но и не вовсе атеистического. Эксперимент есть эксперимент, понимаете. «Град обреченный» — как раз глубоко религиозное произведение.

«Пригласите, пожалуйста, Виктора Шендеровича».

Ну, я чего 7 сентября и так приглашу на «Литературу про меня». Приходите, посмотрите. Но попробую. Он был у нас на новогоднем эфире, и все очень веселились. Может быть, позову.

«Я однажды задала вам вопрос. А сегодня Муратов сказал, что вы гений и наш выдающийся современник, — спасибо Муратову. — Придумываю сейчас ещё какой-нибудь умный вопрос — вдруг вы мне ещё ответите. К следующей неделе точно соберусь и спрошу что-нибудь интеллектуальное».

Я вам могу подсказать. Вы спросите меня на следующей неделе о Штирлице. Вот это герой, о котором я давно хочу прочитать лекцию, потому что его генезис мне безумно интересен — вот этот советский Джеймс Бонд. Я абсолютно убеждён, что Штирлиц — это Бендер, который выжил и сбежал в конце концов в Аргентину. И, кстати говоря, большинство романов о Штирлице хотя и написано суконным языком, но большинство анекдотов о нём построено на каламбурах, на таких словесных пуантах, на юморе. Так что, может быть, я как-нибудь при случае рассказал бы всю правду про Штирлица. Задайте мне этот вопрос. Я с удовольствием прочту такую лекцию.

«Пару раз спрашивал ваше мнение о романах Николая Нарокова. И — тишина».

Я читал только «Мнимые величины». Не могу сказать, чтобы мне это сильно понравилось. По-моему, это уровень такой хорошей советской прозы, хотя она совсем антисоветская.

«Вы где-то писали: логично что Майдан начался со студентов — самой свободной и отвязанной части любого общества. Все настоящие, не гибридные, революции начинались со студентов: Будапешт, конец де Голлю в 1968-м и Тяньаньмэнь. И, конечно, Майдан сюда прекрасно вписывается. Только в Донецке и Луганске ничего от слова совсем про студентов не слышано, хотя там есть Донецкий университет неслабый. И это лишний раз указывает на сконструированность этой «гражданской» войны — такую же, как и история с нашими футбольными «фанатами», — пишет Антон.

Антон, ваши соображения интересны. Но дело не только в том, что действительно студенты не участвуют в донбасских делах. Я не думаю, что они уж совсем не участвуют. Понимаете, просто какая штука. Революция — это всегда Париж. А провинция, отставшая и не желающая присоединяться, — это всегда Вандея. Контрреволюция всегда делается людьми среднего и старшего возраста (как говорили про детей в Советском Союзе). Революция — дело молодых. Контрреволюция — дело поживших; они знают, что от революции добра не бывает. Ну, это такая проблема, возрастная действительно. Кстати, если есть у кого-то свидетельства об участии студентов в донецких событиях, я с удовольствием выслушал бы, зачитал бы эти свидетельства, ознакомился бы с ними.

«Неужели вы не понимаете, что, стирая вопросы, на которые не знаете, что ответить, или просто «неудобные», вы унижаете себя в глазах людей вольномыслящих?»

Андрей, любимый, я не стираю никаких вопросов! Пожалуйста, присылайте мне всё на dmibykov@yandex.ru — и я вам с удовольствием отвечу! Я никогда не стираю никаких вопросов, я не модератор этого форума. И мне чем неудобнее вопрос, тем лучше. Мне вообще, честно говоря, не очень интересно давать вам рекомендации, какую книжку читать, а какую — не читать. Мне интересно поговорить о вопросах нравственных, политических, я не знаю, о любви, о нелюбви — о чём хотите. Ну, стирать… Это вам хочется, чтобы я стирал. А я ничего не стираю и «строк печальных не смываю».

«Почему художественная литература (не мемуары и дневники) Лидии Чуковской оказалась невостребованной?»

Хороший вопрос. Она не то чтобы невостребованная, но она неприятная, читать её неприятно, мучительно её читать. Это как гранату глотать — она внутри тебя взрывается. Знаете, буду с вами предельно откровенен. Я считаю, что прозу и стихи о терроре может написать не всякий человек. Для того чтобы писать о терроре, делать прямой репортаж из него, как делали Лидия Чуковская и Анна Ахматова… Вот два произведения, которые зафиксировали атмосферу террора во время террора — это «Софья Петровна» и «Реквием». Так вот, для того, чтобы это написать, надо быть либо такой твердыней духа, как Ахматова, которая всю жизнь признаёт себя виноватой, последней, растоптанной, раздавленной, либо такой твердыней духа, как Чуковская. Либо абсолютной грешницей — либо абсолютной святой. Промежуточные формы, компромиссные варианты не выживают.

Ахматова написала «Реквием», когда молчало большинство поэтов. Потому что для поэта, чтобы писать, ему всё-таки надо, чтобы его кишки не наматывали на рельсы… то есть на колёса поезда; ему надо всё-таки, чтобы его внутренности были внутри. Ахматова была растоптана, раздавлена, публично унижена и «Реквием» написала из этого положения. Это ведь она сказала:

Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы палача.

Хотя надо вам сказать, что после постановления 1948 года даже она ничего не написала (Анна Андреевна), она замолчала надолго.

А вот что касается Лидии Чуковской, то это прямо противоположный случай: это герценовская ненависть к жизни, абсолютная нравственная твердыня, бескомпромиссность. Вот за это Ахматова её и недолюбливала, мне кажется, — за то, за что Габбе называла её «Немезида-Чуковская». Она очень бескомпромиссна, потому что она сама очень чиста. Ну а кому же захочется читать прозу такого человека?

Вы вот Герцена часто перечитываете? Тоже ведь Герцен — твердыня духа! Несмотря на свои сложные любовные многоугольники, на историю с Захарьиной и Гервегом, несмотря на сложные тяжбы с огарёвским наследством, несмотря на страшную субъективность, на гадкие слова о Некрасове, на регулярные ссоры со всеми русскими литераторами, всё-таки он чистый человек, и ему не в чем себя упрекнуть — он не живёт в этой стране. И вот твердыня духа — Герцен. Вы часто перечитываете Герцена? Я, например, не часто, потому что я на его фоне не очень-то себе нравлюсь.

Поэтому, может быть, и Лидия Чуковская — полузабытый автор или, во всяком случае, автор сегодня не востребованный. Кстати, публицистики её не востребованы ровно так же. Это потому, что не очень-то мы с вами хороши. Вот когда сможем читать Чуковскую — тогда, может быть. Но для этого надо, чтобы конформизм не был доминирующим состоянием общества, главным диагнозом ему.

Посмотрим немножко из почты.

«Ощущение, что наш бред закольцован в веках», — это про «Русский крест», где Жжёнов ездит по местам своих отсидок. Он там встречает вертухая, который его караулил, говорит ему нормально. Тот ему экскурсию делает по тюрьме. Жжёнов вспоминает, где параша стояла. Примерно в это же время принимает награду от Путина. Крайне угнетающий фильм. Мысли по этому поводу: такое ощущение, что в России все сбрендили».

Жестокий вопрос, конечно. Об этом есть у Галича замечательная (уже упомянута мною) песня «Желание славы», как он с вертухаем лежит в одной больнице:

Точно так же мы «гуляли» с ним в Вятке,
И здоровье было тоже в порядке!

И сынок мой по тому, по снежочку
Провожает вертухаеву дочку…

Всё спуталось, всё смешалось в России. Действительно Ахматова говорила: «Две России посмотрят в глаза друг другу: та, что сажала, и та, что сидела». Ну, посмотрели. И что? И ничего.

Знаете, вот у нас на даче дачный сторож был сиделец, и там же жил охранник. И вот они с этим сидельцем люто ненавидели друг друга. А иногда страшно вместе напивались. И потом опять три недели люто друг друга ненавидели. А потом опять пили. Они напротив жили буквально. Чем это объясняется? Тем, что у них обоих был опыт сходный. Ад сближает (был у меня стишок такой про стокгольмский синдром). У них общий опыт — они оба были в аду: один там был чёртом, а другой — грешником. Условно говоря, один кипел в котле, а другой этот котёл помешивал. Но опыт-то у них всё-таки общий — они оба из ада, понимаете. И ни с кем другим они выпивать не могут, они выпивали друг с другом. Ад сближает. Вот это ответ на ваш вопрос. В России действительно главное состояние общества — это стокгольмский синдром. Те, что сидели, и те, что сажали — это люди одного опыта, как это ни ужасно.

«Перечитывая рассказы Шукшина, заметила неоднозначную позицию автора, — ну, долго вы думали. — Например, в рассказе «Обида» хорошего человека ни за что оскорбили, но герой уже готов мстить, чуть ли не убивать. Шукшин и щадит его, и не щадит».

Вы абсолютно правы. Я, кстати говоря, очень часто в классе, когда у меня изучается советская литература, всегда даю один рассказ Шукшина — «Други игрищ и забав». Вот он там на стороне этого маленького злобного правдоискателя или он осуждает его? Конечно, осуждает. Конечно, ему противен этот мальчик железный, но при этом его ужасно жалко, и это вполне вписывается в стратегию Шукшина.

«Есть ли что-то общее между Высоцким и Лермонтовым?»

Ну как? Мужчины. В принципе, конечно, это совершенно разные явления.

«Какие пять мест в Москве нужно посетить приезжему гостю?»

Я вам рекомендую только Воробьёвы горы (они же Ленинские), оттуда всю Москву видно. И дух этого места мне ужасно как-то нравится — ну, я там вырос. А в остальном Москва биографически у каждого своя. Вот эти знаменитые переулочки осенние, засыпанные листвой… Я бы вам порекомендовал осеннюю Москву посетить, но это же по заказу не организуешь. Из летней Москвы… В общем, у зимней Москвы свои достопримечательности — каток на Чистых прудах. У весенней — свои. Я больше всего люблю, как вы понимаете, Воробьёвы горы как раз осенью.

«Можно ли назвать гибель великих поэтов, таких как Пушкин и Лермонтов, огромной брешью и невосполнимой утратой? Или без этой гибели не было бы такой завершённости их судьбы?»

Трудный вопрос. Я считаю, что незавершённый роман — особый жанр. И незавершённая судьба — наверное, тоже. Но и в случае с Пушкиным, и в случае с Лермонтовым это смерть на взлёте. Нельзя не сожалеть о гигантских нереализованных возможностях. Хотя оба торопили смерть (в обоих случаях это фактически самоубийство), уж во всяком случае они поторапливали рок, но нельзя не сожалеть о том, что Лермонтов не дожил до 1850-х и не дал тех великих текстов, которые, безусловно, готовился писать и в прозе, и в стихах. Вся последняя тетрадь Лермонтова, записная книжка его, как и последние стихи Гумилёва, — это невероятный взлёт, и они обещают взлёт ещё больший. Поэтому любоваться на трагическую раннюю гибель здесь, конечно, не приходится.

«Посмотрел «Сибириаду» Кончаловского. Удивительно сильная картина! Почему погибает Устюжанин, сыгранный Никитой Михалковым? Ведь его мечта осуществилась — найдена нефть на родной земле».

Ну, это же картина в рамках мифа, а в мифе герой всегда, совершив своё предназначение, погибает.

«Никак не могу понять. Если в романе должна быть мысль, ведь её можно сформулировать в нескольких абзацах. Зачем тогда вся остальная ткань? Неужели для развлечения читателя? Обязательно ли должна быть мысль в прозе?»

Обязательно. Иначе просто скелета нет. У меня есть ощущение, что «в романе важна даже не столько мысль, а сколько ритм» (это фраза Горенштейна очень точная), и роман высказывается, роман говорит с читателем не на уровне мыслей, он не артикулирует их; роман оставляет ощущение, послевкусие. Роман — это чередование лейтмотивов. Понимаете, можно же написать коротенькую тему, а можно — фугу. Пересказ романа — дело безнадёжное. Огромное пространство живое! Можно сказать, что для города хватило бы и улицы, потому что по одной улице всё уже понятно. Но город — это огромная совокупность разных пространств, иногда даже разных климатов. Иногда, как Стамбул, — двух разных частей света: он и в Европе, он и в Азии. Или, например, как Екатеринбург, который наполовину европейский город, а наполовину — азиатский.

Я вообще за то, чтобы в романе было большое — необязательно по объёму, но большое по времени, по пространству — большое пространство и мысли, и большое пространство фабулы. Я люблю сложную фабулу, хитро переплетённую. Мне вообще нравятся произведения, в которых есть объём — объём мысли, объём времени. И это вовсе необязательно толстая книга. Важно, что это книга, которая базируется на часто противоположных, но взаимообусловленных мыслях.

«Кто такой для Ларошфуко — циник или реалист? Умный, как Чацкий, но неромантичный, как Молчалин?»

Интересный вопрос на самом деле. Нет, Ларошфуко — конечно, реалист, но не циник. Если уж на то пошло, то циник — Шопенгауэр.

«Прошу прощения, что опять про политику…» Сейчас, подождите, это мне надо открыть. Сейчас, сейчас, сейчас… Дима, почему-то у меня никак не открывается ваше письмо. Я понимаю, что оно про политику, оно интересное, но давайте я вам отвечу отдельно. Просто оно частично видно, а частично — нет.

«Читали ли вы Валерию Нарбикову?»

Читал. Мне никогда она особенно не нравилась. Она печаталась. Правда, она не пишет сейчас ничего нового, но свой ранний роман какой-то она напечатала в «Юности» года два назад. Я этого читать не смог.

Сен-Жон Перса, к сожалению, не читал, хотя слышал о нём. Нет, не читал.

«Голосую за лекцию о Янке Дягилевой». Я, может быть, попробую.

«Какой философский смысл песни Егора Летова «Без меня»?» Не готов сейчас ответить на этот вопрос. Переслушаю.

«Меня глубоко потрясла книга «Дневник Анны Франк». Какие были ваши чувства от прочтения этой книги?»

Знаете, странные чувства. Они были немножко сходны с чувствами при чтении дневников Ольги Берггольц. Ведь большая часть «Убежища» (как называется «Дневник Анны Франк») — это её мечты о любви, это записи о выдуманном возлюбленном. Девочке 14 лет, и она мечтает о любви в этом убежище, где все прячутся, где все живут, приплюснутые жизнь, и там свои страсти.

Ольга Фёдоровна Берггольц в 1942 году пережила только что смерть мужа Николая, которого называла Псоич, и приехала на две недели в Москву из Ленинграда. Самолётом её привезли, откармливают и лечат. А она страстно рвётся в Ленинград! Во-первых, потому, что в Москве сплошное партийное начальство, фальшь и насилие. А во-вторых, потому, что в Ленинграде у неё Георгий Макогоненко, в которого она влюблена. И она оплакивает первого мужа, но ей уже страстно хочется нравиться второму. И она пишет: «Что он медлит?» — потому что она торопит события. Все торопятся — может, убьют завтра. Вот какая удивительная всё-таки вещь — любовь. Можно сказать — похоть, можно — страсть, но всё это по совокупности — любовь. Она спасает человека из любой ямы, он в этой яме думает о любви.

Вот Анна Франк, которую в любой момент могли схватить (и она погибла потом в концлагере за месяц, что ли, до его освобождения), она всё время выдумывает мальчика, в которого она влюблена. Вот это была моя главная мысль. Это навело меня на страшные размышления об абсолютном всесилии любви и, я бы рискнул сказать, о её прекрасной низости. Прекрасная низость заключается, в том, чтобы вместо того, чтобы думать о других, мы думаем о любимых. Действительно, страдают вокруг нас люди, а мы думаем о любимых…

«Ваше мнение о книге Константина Образцова «Молот ведьм»?» — и «Красные цепи», соответственно. Я эту книгу купил на вокзале московском, но ещё не читал.

«Как вы относитесь к профессиям архитектора и мусорщика?

Странный какой-то выбор. Андрей, я вообще ко всем профессиям отношусь с огромным уважением. К архитектору — в общем, понятно. А к мусорщику — потому что один из моих любимых писателей, одна из моих любимых фигур, скажем, в американской литературе — Генри Дарджер. Он тоже был мусорщик, всю жизнь проработал мусорщиком, а потом сидел дома и в свободное время сочинял гигантский — 17 тысяч страниц! — роман «In the Realms of the Unreal» («Царство сказки»), про таких сестриц, которые на огромной планете, гораздо больше Земли, борются с угнетателями детей. Это такой роман о детях, бьющихся против угнетателей. Да, Генри Дарджера я очень люблю.

Тут просьба рассказать о выступлениях в Кирове. Хорошие были выступления. И люди хорошо принимали.

Что я думаю об аресте Никиты Белых? Я уже всё сказал там, в Кирове, и сейчас скажу: я ничьему аресту не радуюсь, ничей арест не приветствую, ничей арест не считаю исправительной мерой. Кроме того, действительно очень много нестыковок. Хотелось бы услышать версию самого Белых.

Понравился ли мне город? Да, понравился.

Что я сделал с подаренной мне банкой солёных рыжиков? Я убедился, что солёные рыжики стоят своей славы. И я, конечно, угостил мать, воротясь. В общем, мы уже банку съели. Правда, она была количественно очень невелика. Большое спасибо дарителям.

И вообще в Кирове мне понравилось, потому что я не ожидал такого полного зала, такого понимающего зала и таких тактичных и любящих вопросов. Я убедился, что моя аудитория бессмертна и никуда не девается, и ничего с нами никто не сделает. Спасибо вам всем.

А мы услышимся через три минуты.

Д. Быков ― Продолжается программа «Один».

Очень много просьб рассказать про Каравайчука. Понимаете, я же не был с ним знаком. Один раз видел, слышал, но я, слава богу, воздержался от диалога с ним. Как я расцениваю его нежелание… Тут приводят описание диалога с ним, где он сказал, что о соотношении слова и музыки нельзя говорить, это тема запретная. Она не то чтобы запретная, но это очень глубокая тема действительно. Я не готов тоже говорить об этом. То, что Каравайчук умудрялся делать свою музыку почти вербальной, невероятно эмоционально насыщенной… Мы почти всегда слышим как бы его голос — негодующий, доказывающий, умоляющий — в этой музыке. При всём её минимализме, при всех её повторах там всегда очень понятно, что он хочет сказать, что его мучает в это время. Я тоже не берусь рассуждать на эту тему. Тут должен говорить музыковед.

Я могу сказать одно. Для меня всегда музыка Каравайчука — это музыка тревоги. Отчасти, как и Филип Гласс… Вот замечательная Елена Иваницкая (она больше меня в музыке понимает) замечательно когда-то сказал: «Всегда, когда я слышу Гласса, у меня ощущение, что кто-то от кого-то убегает под дождём». Да, вот это похоже. Это тревога. И действительно у Каравайчука основной фон, основная его музыкальная тема — это всегда какое-то путешествие через страшное: левая рука всегда играет на басах что-то страшное, клокочущее, а правая на этом фоне извлекает высокие торжественные вскрики. Да, действительно у Каравайчука хрустальные его верхние ноты всегда особенно ясно, особенно мучительно звенят на фоне бурления и клокотания основной темы. И я думаю, что в этом смысле самая наглядная музыка — это, конечно, музыка к «Чужим письмам» и этот страшный, тревожный финальный марш, такой маршик из «Коротких встреч», когда ясно, что ничто не кончилось, ничто не разрешилось, и звучит эта странная, такая развинченная мелодия.

«Что посоветуете в детской литературе увлекательного, но доступного для самостоятельного чтения первокласснику, увы, не привычному к чтению?»

«Муми-тролли» — все! Прежде всего — «Комета» и «Шляпа волшебника». И Юрий Томин, «Шёл по городу волшебник». Видите, волшебник в обоих текстах. Ну, Юрий Томин — вообще блистательный писатель. И «Карусели над городом» у него — замечательная повесть. Юрий Коваль очень хорошо идёт — необязательно «Самая лёгкая лодка в мире», но и «Недопёсок» или «Вася Куролесов».

«Давно безуспешно ищу ответ. Когда-то, тысячи лет тому назад, во время толстожурнального празднества девяностых, мне попался рассказ, из которого запомнилась одна фраза. Элегическое повествование идёт о герое, который мечтает об эмиграции в Австралию, и мечтает теоретически. В финале дивная фраза, которая в моём пересказе получила афористическое распространение в моём окружении, дескать: «Если не случится с ним смерти, болезни или Австралии». Откуда же это?»

Знаете, судя по интонации, это Евгений Попов — может быть, что-нибудь из его романа «Прекрасность жизни». Мне кажется, что это похоже на него. Но мой «музыкальный камертон» всё не так чист и тонок.

«Как вам нравится «Ловец на хлебном поле» в переводе Немцова? И выиграл ли Уайльд в переводе Грызуновой?»

Не хочу обижать Грызунову. Немцов и без того человек довольно обидчивый и уже довольно обиженный мною. Не хочу, понимаете. Он уже написал где-то (в своей такой манере, такой американизм у него появился): «Дмитрия забыли спросить — Быкова». Меня-то как раз не забыли спросить. Мне заказывают рецензии на него, мне задают вопросы, меня как раз спрашивают — вот в чём всё дело. Но у него, по-моему, есть некоторые проблемы не только с переводом с английского, но и с пониманием русского, потому что мою статью он совершенно не понял. Мне кажется, он просто её даже не прочёл. Поэтому я не хочу ничего говорить про Немцова, про «Ловца на хлебном поле». Ничего не собираюсь говорить про Грызунову. Зачем обижать людей, которые всё равно не изменятся, чьё мнение всё равно останется таким же?

«Всё время пытаюсь получить у вас педагогические советы, и всякий раз вы пропускаете: то ли это неинтересно, то ли сам вопрос неинтересен. Если у начинающего автора некий ступор в самом начале при поиске своего языка, при поиске своей техники, стоит ли ему для начала копировать чужую литературную технику?»

Нет, не стоит. Вы просто собьёте себе перо. Есть такой приём — говорят: «Перепишите от руки несколько абзацев из Толстого, Набокова, Лескова». Нет, это ничего не даст абсолютно. Я категорически против этой практики. Не надо никого копировать. Мне когда-то Всеволод Богданов — не тот, который председатель Союза журналистов, а журналист — он дал мне очень хороший совет: «Попробуй писать, как если бы ты писал письмо». Вот действительно пишите как будто письмо к другу — и сразу всё лишнее отсеется. Письмо — это тот жанр, когда лишнее как-то не лезет в строку; оно функционально.

«Как ещё преодолеть ступор, когда в голове крутится сюжет и отдельные фрагменты?»

Слушайте, если бы я знал, как его преодолеть, я бы его уже столько раз преодолевал. Обычно в какой-то момент просто надоедает раскладывать пасьянс — и тогда пишешь первую фразу. Попробуйте сделать так, чтобы вам надоело бояться, надоело выжидать. Сядьте и напишите первую фразу. Знаете, первые три строчки — это скучно или трудно. А потом, как пойдёт, так уже за уши не оттянешь.

Просьба не озвучивать в эфире ответ про донецких студентов. Хорошо, озвучивать не буду, но себе на память возьму. Очень интересный ответ.

«Моё ассоциативное мышление, — пишет Катя, — вывело меня кренделем вот к какой теме. Давно думаю эту мысль. Кафка опосредованно напомнил мне истории конца 80-х и начала 90-х. Моя сотрудница в 1990 году пыталась дать восьмому классу «Превращение» Кафки. И то, о чём она говорила детям (кстати, очень умным), просто не налезало на голову. Ваша мама на вашем совместном вечере тоже говорила об этом. Если нет созданных специальных для школьных учителей методических и исследовательских разработок, а учитель сам не в состоянии заниматься исследованиями, может ли он касаться этих неразработанных тем? Ведь тогда он будет находиться только в рамках своих «люблю/не люблю». Я буквально прикусываю язык, чтобы не навязать своё мнение, даже нечаянно. Как преподавать литературу без дидактики?»

Видите ли, я совершенно не боюсь навязать своё мнение. Больше того, я абсолютно уверен, что действие, как я уже говорил, равно противодействию: чем больше они со мной спорят, тем это лучше. Почему мы, учителя, должны бояться удержать от детей свои интерпретации? Вот ваша подруга не так преподавала «Превращение», как вы бы его преподавали. Я считаю, что это абсолютно нормально. Как говорит тот же Жолковский… Я ему говорю: «Я бы не стал так делать». — «Но ведь вы так и не делаете. Это я делаю». Совершенно правильный подход. Не нужно бояться. «Зачем же мнения чужие только святы?» Мне кажется, что учитель не только не должен бояться личной интерпретации, а он должен этой интерпретацией школьника заражать, подталкивать к мысли, потому что без субъективности разговор о литературе немыслим, это будет разговор о датах и цитатах.

Ну вот, всё-таки Грин победил. В следующий раз — я железно обещаю — будут Янка и Башлачёв. Больше просят Янку, потому что Башлачёв — действительно, может быть, персонаж менее романтический, а Янка — это такая трагическая гибель (непонятно — самоубийство или убийство, или вообще несчастный случай). Попробуем. Но я, конечно, прежде всего сейчас о Грине.

Грина Ахматова назвала «переводчиком с неизвестного». Для неё это было скептической оценкой, потому что Грин казался ей неоригинальным. Но мне представляется, что «перевод с неизвестного» — это самая лестная характеристика для литературы, потому что вся литература — это и есть перевод с неизвестного языка, попытка запечатлеть тайные видения. Конечно, Грин очень похож на мягкообложечную литературу 20-х, на экзотические романы о странствиях, на бесконечные переводные халтурки, которыми тогда все занимались. Но при всём при этом Грин радикально отличается. Чем?

Во-первых, Грин — это такой русский Лавкрафт (как мне кажется, гораздо более одарённый), это поэт тайны, мистики. Сам он считал себя не фантастом, но символистом. И действительно главные, лучшие рассказы Грина, такие как «Крысолов», «Фанданго», «Серый автомобиль», такие его романы, как «Блистающий мир» или «Дорога никуда», — это романы символистские, конечно, символические, и построены они на сложной системе символов.

Грин — гениальный ясновидец, мастер невероятно ярких, фрагментарных, как сны, но всегда очень убедительных и иногда очень страшных фабул. У Грина, как в «Одурманенном [отравленном] острове», например, или как в «Истребителе», всегда невозможно понять, происходит ли действие во сне, в болезненной бредовой галлюцинации или в такой сместившейся реальности.

Наверное, самый классический, самый наглядный пример — «Серый автомобиль». Но по Грину ведь как раз безумие — абсолютно нормально. Ненормален для него здравый смысл. Человек в гриновском мире всё время ходит по очень тонкой струне, по очень тонкой грани, и поистине ненормален тот, кто считает, будто мир познаваем. Мир в его необыкновенной сложности, в его пышном цветении, в его непредсказуемости (как он пишет: «Масса таинственных, смертельно любопытных уголков»), — этот мир никогда не будет рационально познаваем. И поэтому настоящий безумец — этот тот, кто думает, что он нормален. Это — обыватель. А настоящий герой Грина — это молчаливый, замкнутый поэт, странник, немного сумасшедший; тот, кто верит в абсолютную иррациональность, непредсказуемость и поэтическую сущность мира.

Конечно, этим дело не исчерпывается, потому что Грин — это ещё и человек довольно радикальных, довольно ярких, нестандартных моральных установок. Взять, например, такие его рассказы, как «Личный приём». Грин — это поэт действия. Человек не может ждать, пока его мечта осуществится; он должен осуществить её лично. И в этом смысле, конечно, даже не «Алые паруса», которые сами по себе всего лишь очень наглядный и замечательный учебник жизни… «Сделай чудо человеку — будет новая душа у него и новая у тебя», — там Грэй говорит. Но в этом смысле, конечно, самый показательный его рассказ — это «Сердце пустыни». Там герой узнал, что далеко в лесу построен город-коммуна, где у женщин глаза горят, где песни какие-то льются, где серебристые водопады. И вот он пошёл искать этот город, хотя с самого начала понял, что это обман. Он пошёл искать место для него, он пошёл его строить. Грин — действительно человек императивного действия, потому что невозможно ждать, пока тебе подбросят случай. Чудо возможно, но чудо рукотворно.

Вот в новом фильме Андрея Кончаловского «Рай» (который я всем очень рекомендую, потому что, по-моему, это выдающееся произведение), там главная героиня в финале говорит очень важные слова: «Зло может совершиться само, а для добра нужно усилие». Я не буду рассказывать, при каких обстоятельствах там она это говорит, это отдельная история, но это очень важно. Так вот, я тоже считаю, что мы должны всё время это усилие совершать. И Грин об этом усилии рассказывает. Большинство его рассказов — это ода решимости и неготовности, неспособности дальше терпеть рутину, терпеть унижение, для Грина оно немыслимое.

Надо вам сказать, что вообще жизнь Грина не баловала. Вы знаете, что он был эсером, был в ссылке, бежал из ссылки, опять туда попадал — в общем, долгое время существовал на нелегальном положении и как писатель легализовался только уже после тридцати, достаточно поздно. К 34–35 годам он заставил читателя себя помнить. Более того, публиковался в основном в дешёвых изданиях, книги выходили бумажные. Никто не принимал его всерьёз, всем это казалось каким-то романтическим вымыслом.

Но на самом деле Грин — это писатель глубочайшего психологического проникновения. Он писатель тех пограничных состояний, которые между сном и явью существуют, когда человек не знает вполне, во власти ли он собственной воли или им повелевает уже вот это несбывшееся, зов несбывшегося. Невероятная яркость красок Грина, контрастность, как в очень яркий солнечный день, контраст света и тени, зелени и желтизны, моря и берега — это всё делает его рассказы совершенно волшебными. Собственно говоря, ведь писатель не тот, кто учит нас добру (добру научить невозможно). Писатель — это тот, кто готовит нам эстетическое потрясение.

И надо сказать, что некоторые рассказы Грина, такие как, например, «Синий каскад Теллури», — они именно своей волшебной яркостью преобразуют нашу душу. Ведь Грин вообще замечательно описывает всегда жару и жажду, вот эту сушь во рту. Синий каскад Теллури — это синий, прохладный, кисловатый источник целебной воды густо-синего цвета, который бьёт из жёлтого песка в яркой, мёртвой, сухой пустыне. Одно сочетание слов, звуков — «Синий каскад Теллури» — действует утоляюще, как глоток вот этой синей кисловатой воды в жаркий день.

Грин — вообще мастер рассказов, где название не напрямую соотносится с содержанием. Например, рассказ «На облачном берегу». Вслушайтесь только, какие это волшебные слова — «на облачном берегу». Сразу видишь то, что у Матвеевой названо «старый берег, туманом заваленный». Это то, за что я так люблю, скажем, роман Абрамса и Хорста «S». Это то, за что я так люблю матвеевскую поэзию. Это то, за что я вообще люблю литературу, дающую ощущение чуда.

Грин весь построен на вере в возможность и повседневность этого чуда. Яркие его чужие города — его Сан-Риоль, Лисс и, разумеется, загадочный Зурбаган, в котором вроде как узнают Севастополь, — это всё делает его летнее чтение не просто совершенно незабываемым, не просто детским, не просто возвращает нас в детство, а это напоминает нам о возможности заново открыть мир.

Я думаю, что для освоения Россией Крыма — крымского пейзажа, крымского запаха — два человека сделали больше всех, два соседа, феодосийца: Волошин и Грин. Потому что гриновская Феодосия, гриновское побережье, которое действительно со своей кроткой нищетой, со своей скудостью, со своим трудовым, честным и не жалующимся характером, — вот это побережье сделалось не просто невероятно поэтичным и невероятно притягательным, а оно полно тайны. Грин — вообще писатель тайны, она распахивается всегда. В этом смысле увлекательность его прозы не имеет себе равных.

Грин дважды на моей памяти (может быть, есть и другие примеры в его текстах) решает сложнейшую формальную задачу: всякое описание Грина динамично, оно строится, как нарратив, как повествование. Вот два таких описания я знаю: пустой банк в «Крысолове» и сад в «Недотроге». Из «Недотроги», к сожалению, до нас дошла треть. Он не дописал роман, но в его доме-музее в Феодосии собрали все рукописи и издали, попытались реконструировать. Это должен был быть очень мрачный роман, самый мрачный его роман по замыслу. Вообще, если вы заметили, то у Грина хэппи-энды практически исчезают: в «Дороге никуда» уже нет этого хэппи-энда, совсем его нет в «Бегущей по волнам», и уж вовсе нет даже намёка на него в «Недотроге» (как она нам известна).

Но описание волшебного сада и вымышленных потрясающих растений в нём — такой травник, может быть, немножко похожий на «Манускрипт Войнича», — вот это, конечно, недосягаемый результат. Описание пустых банковских комнат, этих анфилад, этого мрака и холода на десяти (ну, может быть, меньше), на шести страницах — это надо уметь выдержать. Понимаете, Грин описывает так, что ты вместе с ним ходишь по этим лабиринтам. Он всё время на каждом шагу заставляет читателя вздрагивать. Он умеет дать ощущение тайны, которой мир окутан.

И в самом деле, когда слишком всё понятно, когда действительно человек верит, что вот нельзя летать без крыльев, а вдруг на его глазах некто отрывается от земли и начинает носиться по кругу, — вот здесь, пожалуй, и кроется страшная месть Грина реалистам. Грин умудряется описать это реалистичнее, чем иной реалист опишет охоту или бессмысленную работу. Помните, как Шкловский говорил: «У Гоголя чёрт входит в избу — верю. У Зозули учитель входит в класс — не верю». Ну, может, он не Зозулю имел в виду, Царствие ему небесное, Зозуля всё-таки был хороший прозаик и очеркист. Но феномен Шкловским назван абсолютно верно. Когда Грин описывает свои чудеса и тайны, они так ярки, что достоверны. А когда читаешь советский производственный роман, то не веришь ни единому слову.

Какие тексты Грина я бы мог посоветовать в первую очередь? Я меньше люблю такие его оптимистическое, может быть, даже несколько честертонианские рассказы, как «Отшельник Изумрудного мыса [Виноградного пика]». Вы знаете, даже такая его поклонница и такой верный его знаток как Матвеева, говорит что Грин иногда всё-таки сюсюкает. Ну, Тави Тум, как бы к ней ни относились, — это розовая героиня. И вообще женские образы удаются ему не всегда. У него довольно много этих идиллических розовых героинь. Хотя девушка из «Синего каскада Теллури», или из «Позорного столба», или из «Кораблей в Лиссе» — это потрясающе, конечно. Понимаете, человек, который никогда не видел звёзд над кипарисами, очень много потерял. Это олеография, это пошлость, это всё что угодно, но без этой, может быть, даже пошлости иногда действительно наш опыт не полон.

Я думаю, что лучший рассказ Грин, помимо «Ста вёрст по реке», которые я рекомендую всем страстно, помимо «Словоохотливого домового» или «Трагедии плоскогорья Суан», или, само собой, «Крысолова», «Фанданго» и «Серого автомобиля», — я думаю, что лучший рассказ — всё-таки «Корабли в Лиссе». Второй раз так не напишешь. И если у вас сейчас нет отпуска, а вам в него хочется, то прочтите «Корабли в Лиссе» — вы ощутите себя на берегу.

Вот это и есть тайна литературы, задача литературы — так ярко описать счастье, чтобы оно сделалось заразительным. Многие описывали горе, а Грин умеет описывать счастье — и мы счастливы, его читая. Как говорил он сам, постукивая себя по лбу: «Когда Грину нехорошо, он уходит сюда. И там хорошо». Вот этого я вам и желаю.

Экстрасенс Николь Матвеева — талант и отзывы на него

Экстрасенс Николь Матвеева — одна из самых сильных участниц проекта «Битва экстрасенсов». Сейчас она производит впечатление яркой и сильной личности, одаренной ясновидящей и довольно успешного человека.

Экстрасенс Николь Матвеева — дар ясновидения

Есть слухи, что Николь была женой криминального авторитета, в сети встречаются упоминания о том, что она и сама занималась криминальным бизнесом — помогала совершать откаты и занималась мошенничеством.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Николь Кузнецова, или Матвеева — сирота. Ее родители отказались от нее, решив, что она не выживет. Девочка была серьезно больна, и шансов выжить было немного. Она воспитывалась в приемной семье. По некоторым источникам, ее мать ушла на пенсию в звании полковника милиции. Но сама ясновидящая утверждает, что ее приемные родители были влиятельными в криминальной среде личностями, а Япончик был их другом семьи еще до того, как стать мужем Николь.

Первую клиническую смерть девушке пришлось пережить в возрасте одного года, а вторую — в шесть лет. Именно после второй клинической смерти у нее появились магические способности. Родителей не испугала ни болезнь Николь, ни ее дар. Некоторое время она боялась новых возможностей, а родители, напротив, радовались за свою дочь. За обладание способностями к магии девушке пришлось заплатить собственным здоровьем, но, возможно, дар стал наградой от Высших Сил за посланные в детстве испытания.

Чем занимается Николь Кузнецова-Матвеева

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексииНиколь Кузнецова, или Матвеева — один из ее псевдонимов, позиционирует себя как белый маг и экстрасенс. Она не раз подчеркивала, что ее колдовство направлено только на пользу. Преимущественно речь идет о снятии порчи, белых приворотах и услугах ясновидящей, которая может подсказать, как лучше поступить или какой выбор сделать. Перед каждым обрядом она просматривает ситуацию, чтобы узнать, не навредит ли человеку ее вмешательство.

Под белыми приворотами она понимает гармонизацию отношений и привязку друг к другу людей, которым суждено быть вместе. Николь принимала людей и даже иногда принимала бесплатно особенно нуждающихся в помощи еще до участия в «Битве экстрасенсов». Она убеждена, что бесплатного волшебства не бывает, и сумма, полученная от клиента, идет как минимум на материалы, которые используются во время обряда. Это свечи, соль и многое другое.

Кроме личных консультаций, как и многие участники проекта «Битва экстрасенсов», Ника Кузнецова имеет свой интернет-магазин. В его каталоге она предлагает наборы для гадания на маятнике, колоды карт Таро с собственным дизайном, разнообразные украшения с магическими свойствами. Рукоделие — одно из хобби Николь Кузнецовой, все ее амулеты и талисманы изготовлены вручную ей лично.

Попасть к ней на прием можно только лично. Для этого нужно оставить сообщение на сайте или позвонить и записаться на прием. Николь не проводит платных сеансов в режиме он-лайн и не имеет электронных кошельков для оплаты консультаций. Дело не только в том, что она считает, что фотографии на мониторе недостаточно для точной консультации. Немало сетевых мошенников пытаются нажиться на громких именах, оказывая консультации от имени Николь или Агаты Матвеевой, но и представляясь другими экстрасенсами-участниками проекта.

У ясновидящей есть учитель, с которым она занимается с 15 лет. Но его имени, того, чему она у него научилась, ясновидящая не раскрывает. Она предпочитает говорить, что с его помощью научилась контролировать свои способности и использовать их на благо людям.

Николь, или Агата Матвеева на «Битве экстрасенсов»

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Во время фан-встреч и работы над прохождениями испытаний Николь не пользуется никакой атрибутикой. Она называет себя видящей, и для того, чтобы узнать какую-либо информацию о человеке, пользуется своей энергией или энергией человека, с которым работает. Кроме этого, в одном из интервью ясновидящая говорила, что может пользоваться силой, заключенной в земле.

Николь с успехом проходит испытания. Она довольно быстро нашла человека в багажнике и с легкостью поняла, что происходит за ширмой. Николь сумела найти человека, который поменял пол, что было одним из самых сложных испытаний для остальных ясновидящих. Она может рассказать о человеке по его фотографии или руке. Николь не справилась только с двумя испытаниями. Это поиск собственной фотографии среди снимков остальных участников, нехорошая квартира с привидением, о которой нужно было рассказать правду, не обращая внимания на умышленный обман ведущей.

Экстрасенс Агата Матвеева — отзывы

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Отзывы об экстрасенсе Агате Матвеевой, или Николь Кузнецовой, по большей части положительные. Причем большинству клиентов она нравится не только как ясновидящая, но и как обычный человек. Ее часто сравнивают с феей или волшебницей и сказок, и это встречается не только в отзывах клиентов о Николь Матвеевой, но и во время съемок «Битвы экстрасенсов». Невозможно сомневаться в том, что она нравится публике.

Среди отзывов о других участниках найти положительные — не слишком легкая задача. Многих из них обвиняют в шарлатанстве и даже мошенничестве. Но в способностях Николь Кузнецовой сомневаются только те, кто еще не попадал к ней на прием. К тому же, многие имели возможность составить мнение о ясновидящей еще до ее участия в «Битве экстрасенсов», ведь принимать людей она начала намного раньше, чем заявила о себе.

Отзывы людей, которые были на приеме у Николь Кузнецовой, можно прочитать в ее официальной группе в контакте. Встречаются отзывы и в фан-группе экстрасенса.

В целом, Николь — действительно сильный участник шоу, а отзывы о ней не могут не внушать доверия.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

25 апреля с 17.00 до 24.00 главная детская библиотека Оренбуржья приглашает своих друзей на Библионочь – 2020.

В этом году Всероссийская акция пройдет в онлайн-режиме.

Под хэштегом #ПамятьНашейПобеды Оренбургская областная полиэтническая детская библиотека предлагает своим читателям и их родителям принять участие в мероприятиях, посвященных 75-летию Великой Победы и Году памяти и славы.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Открылась «горячая линия» министерства культуры Оренбургской области. По номеру телефона: 89228181775 специалисты расскажут вам о работе учреждений культуры во время периода самоизоляции. Специалисты готовы поделиться информацией о возможностях виртуально посещать музеи, библиотеки, концертные залы, а также ответить на вопросы об онлайн-проектах и другие.

На все интересующие вопросы Вам ответят с 9:00 до 18:00

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«Я читаю книгу о войне»

23 марта Оренбургская областная полиэтническая детская библиотека открывает Неделю культуры в Оренбургской области онлайн-трансляциями громких чтений художественных произведений, посвященных Великой Отечественной войне. На нашем канале в YouTube вы сможете знакомиться с фрагментами из лучших романов, повестей и рассказов о героизме нашего народа на фронтах и в тылу нашей Родины.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

«На альбомном листе я рисую войну»

Дорогие друзья! С 23 марта по 5 апреля мы приглашаем вас принять участие в областном детском онлайн конкурсе рисунков о событиях Великой Отечественной войны. Делитесь впечатлениями о литературных и музыкальных произведениях, посвященных войне, в своих работах. Присылайте ваши рисунки на электронную почту oodb-metod@yandex.ru , выходите на сайт библиотеки и голосуйте за понравившиеся работы.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Читатель! В 2019 году Оренбургская областная полиэтническая детская библиотека запускает новый проект по созданию серии интерактивных плакатов различной тематики. С их помощью ты сможешь познакомиться с книгами из фонда библиотеки, заказать их и взять для прочтения. Контент будет обновляться 2 раза в месяц. Не пропустите!

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Предлагаем вашему вниманию методическое пособие «ИНФОРМАЦИОННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ ДЕТЕЙ:ВОЗМОЖНОСТИ БИБЛИОТЕКИ: ЧАСТЬ 1. ИНТЕРНЕТ РИСКИ», посвященное рискам, которые подстерегают детей, активно пользующихся возможностями сети Интернет в учебных и коммуникативных целях.

Мировые звезды и их пагубные зависимости

В 2006 году Николь Ричи (Nicole Richie) , чья болезненная худоба вызвала слухи о возможной анорексии телезвезды, обратилась в клинику, чтобы набрать вес.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Тремя годами ранее она была в клинике для наркозависимых, после обвинений в хранении героина.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Кейт Урбан (Keith Urban) вернулся на сцену в январе 2007 года после лечения от алкоголизма: «Я с нетерпением жду возвращения на большую дорогу, воссоединения с близкими и занятия любимым делом».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

В 2006 году, после 20 лет трезвости, актер Робин Уильямс (Robin Williams) снова начал пить и обратился в реабилитационную клинику.

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Тогда менеджер оскароносного актера сказал, что он «решил принять активные меры, чтобы справиться с проблемой ради своего же блага и блага своей семьи».

Какая букмекерская контора лучше

В современном мире понятие расстояния постепенно стирается – сначала упростилось общение, затем интернет-магазины дали возможность выгодно закупаться из любой точки планеты, а теперь еще и азартные развлечения стали доступны «на расстоянии вытянутого пальца». Однако, есть у этой простоты и обратная сторона – многообразие, которое усложняет выбор правильного варианта. Если вы попытаетесь найти в интернете что-нибудь по запросу «букмекерская контора», то получите более 3 млн. результатов. Пусть это и не количество контор, а лишь их упоминания, найти во всей этой мешанине ту, которой стоит доверять, бывает достаточно сложно.

Именно для того, чтобы вы точно знали, какая букмекерская контора лучше, был составлен этот небольшой рейтинг, который можно наблюдать не данной странице. О том, какие именно конторы в него попали и как происходил отбор, вы можете узнать из этой статьи.

Что учитывалось?

Перечисление полного списка факторов, которые позволили найти ответ на вопрос о том, какая букмекерская контора онлайн лучше, заняло бы несколько десятков страниц, поэтому здесь будут освещены лишь ключевые факторы, повлиявшие на формирование мнения и позиции:

  • Ширина линий – один из основополагающих факторов, говорящих о качестве БК;
  • Работа кассы – что принимает, что отдает и как быстро это делает;
  • Качество сайта и его мобильной версии;
  • Бонусы и акции заведения – то, что призвано улучшить результативность беттера;
  • Репутация и надежность.

Линии и ставки

Отвечая на вопрос о том, в какой букмекерской конторе лучше играть, стоит обратить внимание на такой показатель, как ширина линий. Для тех, кто не знаком с определением этого термина, стоит пояснить: ширина линий – это то, насколько богат выбор ставок в той или иной БК.

К примеру, вы нашли контору, которая принимает ставки только на футбол, причем, поставить можно лишь на проигрыш или победу той или иной команды. Такая контора – пример заведения с невероятно узкой линией. Более того, настолько «ущербных» вариантов не существует в природе, но теперь вы куда лучше понимаете суть данного термина. БК с широкой линией предлагают многочисленные виды спорта, а ставки вы можете совершать в самых гибких пределах – от того, кто победит, заканчивая именем забившего футболиста и минутой, на которой будет забит первый мяч.

Касса

Какая букмекерская контора лучше в России? Та, которая адаптирована к реалиям российского рынка. В первую очередь это касается приема платежей и выплаты вознаграждений. Сегодня большая часть БК, ориентированных на страны СНГ, умеет работать со следующими платежными системами:

  • Карты VISA/MasterCard;
  • Яндекс.Деньги;
  • QIWI;
  • Webmoney;
  • BitCoin.

Чем больше платежных систем БК поддерживает, тем лучше. Это значит, что у вас есть варианты для ввода и вывода средств. К слову о выводе – скорость выплаты вознаграждений также сыграла немаловажную роль при составлении рейтинга лучших букмекерских контор. Также не осталась незамеченной и комиссия за вводы и вывод средств, а вернее, размер этой комиссии.

Ища ответ на вопрос: какая самая лучшая букмекерская контора заслуживает вашего внимания, не стоит забывать и о банальных, но важных аспектах ее работы. Так как взаимодействовать с заведением вам придется через его сайт, крайне важно, чтобы он был удобен и понятен.

Другая важная деталь – наличие мобильной версии сайта. Сегодня многие ставки совершаются с использованием мобильных устройств, на которых традиционные сайты выглядят перегруженными, а на небольшом экране смартфона работа с ними может превратиться в настоящее испытание. Чтобы этого не происходило, многие БК имеют мобильные версии, которые обеспечивают полный функционал, приправленный удобством.

Промо-кампания

Порой заведения сами пытаются намекнуть, в какой букмекерской конторе лучше ставить. Делают они это весьма необычным способом – предлагая подарки, которые в случае БК называются акции и бонусы. Чем выгоднее и разнообразнее бонусная система, тем большего внимания заслуживает то или иное заведение.

Другой важный аспект – наличие и качество программы лояльности, которая позволяет зарабатывать баллы, совершая обычные действия (в первую очередь, совершая ставки). Набираемые баллы продвигают вас по уровням – чем выше уровень, тем большими привилегиями вы обладаете и тем выгоднее продолжать работу с конторой.

Репутация

Многих интересует, какая букмекерская контора лучше по отзывам. При составлении рейтинга были учтены и комментарии клиентов упомянутых в нем контор. В случае, если среди них попадались сообщения о необоснованных блокировках счетов или проблемах с выводом средств, такая БК исключалась из кандидатов в ТОП.

Теперь, когда вы знаете, как именно был составлен этот рейтинг, осталось лишь выбрать из него подходящую именно вам контору и приступить к ставкам.

«Больного посмотрел мельком и допустил ошибку в диагнозе»

55 лет назад, в 1956 году, Хрущев объявил, что никакого основания для «дела врачей-убийц» не существовало, а был только донос врача Лидии Тимашук на своих коллег. Обозреватель «Власти» Евгений Жирнов обнаружил документы о странных смертях высокопоставленных пациентов, послуживших основой для развертывания «дела врачей».

«Называя меня «чужим» и «опасным человеком»»

Если спросить любого человека, более или менее сведущего в отечественной истории, как началось «дело врачей», потрясшее страну незадолго до кончины Сталина, ответ будет однозначен: врач Лидия Тимашук, не согласившись с тем, как светила советской медицины лечили члена Политбюро Андрея Жданова, написала донос на коллег, которых арестовали, а затем, разобравшись, отпустили. А у Тимашук отобрали орден Ленина, которым ее в январе 1953 года наградили за бдительность.

Кто-то может еще припомнить пассаж из доклада Хрущева «О культе личности и его последствиях» на XX съезде КПСС в 1956 году, где говорилось:

«Следует также напомнить о «деле врачей-вредителей». Собственно, никакого «дела» не было, кроме заявления врача Тимашук, которая, может быть, под влиянием кого-нибудь или по указанию (ведь она была негласным сотрудником органов госбезопасности) написала Сталину письмо, в котором заявляла, что врачи якобы применяют неправильные методы лечения».

Получалось, что едва ли не единственной ответственной за поразившее всю страну дело — ведь виднейших специалистов-медиков, в знания которых все верили и на которых надеялись больные, объявили врачами-убийцами — оказалась Лидия Тимашук. Сама она с таким раскладом, естественно, не согласилась и на протяжении многих лет пыталась доказать, что на нее возвели напраслину. Ее принимали в ЦК, успокаивали, но для реабилитации в глазах общества ровным счетом ничего не предпринимали.

В 1966 году Лидия Тимашук в письме президиуму XXIII съезда КПСС вновь рассказала историю своего конфликта с коллегами и своих последующих мытарств:

«Дело, с которым я обращаюсь в столь высочайшую инстанцию, заключается в последствии медицинского конфликта, возникшего между мною и профессорами В. Н. Виноградовым, В. X. Василенко и нач. Леч. Сан. Управления Кремля проф. П. И. Егоровым, лечившими А. А. Жданова. Причина конфликта заключалась в расхождении диагноза, лечения и установленного режима больному А. А. Жданову. Клинические данные и методы объективного исследования (электрокардиограмма, анализы крови, температура и другие клинические данные) свидетельствовали о наличии у больного острого инфаркта миокарда в области передне-боковой стенки левого желудочка и межжелудочковой перегородки. Между тем как проф. В. Н. Виноградов, В. X. Василенко и П. И. Егоров настаивали на «функциональном расстройстве сердечно-сосудистой деятельности на почве склероза и гипертонической болезни». Такое расхождение в диагнозе, а следовательно, в лечении и режиме для больного было угрожающим. Это и заставило меня немедленно обратиться к личной охране А. А. Жданова — майору Белову А. М. для связи меня с Москвой, других возможностей в то время в Валдае у меня не было. Там же, в Валдае, я написала письмо, которое было продиктовано моей врачебной совестью и желанием помочь больному и передано вместе с электрокардиограммой майору Белову А. М., которого я попросила побыстрее направить в ЦК. 30/VIII-48 г. А. А. Жданов скончался. Результаты патологоанатомического вскрытия, произведенного на месте в Валдае патологоанатомом А. В. Федоровым, подтвердили диагноз инфаркта миокарда, поставленного мною при жизни больного, но отвергнутого профессорами».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Вынеся споры вокруг кардиограмм Андрея Жданова (на фото) за пределы профессионального медицинского сообщества, Лидия Тимашук обеспечила себе невыносимую жизнь на долгие годы вперед

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

Вполне возможно, что на этом конфликт был бы исчерпан. Однако начальник Лечсанупра Петр Егоров решил, что последнее слово должно остаться за ним.

«6/IX-48 г.,— писала Тимашук,— начальник ЛСУ Кремля проф. П. Ив. Егоров созвал совещание в составе пр. Виноградова, Василенко, д-ра Майорова, патологоанатома Федорова и меня (стенографистка Е. Н. Рубчевская). На этом совещании пр. Егоров открыл дискуссию по поводу расхождения диагноза и упомянул о моей «жалобе» на присутствующих здесь профессоров, стараясь всячески дискредитировать меня как врача, нанося мне оскорбления, называя меня «чужим» и «опасным человеком», а 7/IX-48 г. меня вызвали в отдел кадров и вручили приказ нач. ЛСУК П. И. Егорова о переводе из больницы в филиал II Поликлиники, якобы для усиления там работы».

Естественно, Тимашук сочла такой перевод наказанием за правду и поступила так, как поступали в подобной ситуации десятки и сотни тысяч советских людей: написала письмо в ЦК ВКП(б):

«7/IX-48 г. я написала письмо в ЦК КПСС на имя секретаря ЦК А. А. Кузнецова, в котором изложила свое мнение о диагнозе и лечении А. А. Жданова (имеется копия письма). Я не получила ответа ни на письмо от 29/VIII, переданное в Москву через майора Белова, ни на письмо в ЦК тов. А. А. Кузнецову, звонила по телефону в ЦК КПСС в секретариат А. А. Кузнецова, и мне ответили: «Ваше письмо получено, Вас скоро вызовут». Не получив ответа и вызова в течение 4-х месяцев, 1/I-49 г. я вторично обратилась в ЦК к А. А. Кузнецову с просьбой принять меня по делу покойного А. А. Жданова, но и на это письмо ответа не получила, с тех пор я больше никуда не обращалась».

Возможно, Алексей Кузнецов, курировавший в ЦК госбезопасность, не хотел навлекать гнев Сталина на МГБ, а следовательно, и на себя. Не исключено, что он, как и подавляющее большинство граждан страны, верил, что вождей, включая его самого, обслуживают самые лучшие медицинские кадры. А потому они не могли ошибиться. Возможно и то, что он решил придержать этот компромат и использовать его во время непрекращавшихся аппаратных интриг. Но в августе того же 1949 года он оказался среди арестованных по «ленинградскому делу».

«Отстаивала свое врачебное мнение»

Однако, как оказалось, историю кончины Жданова в ЦК и Министерстве госбезопасности не забыли.

«Спустя 4,5 года, летом 1952 г.,— писала Тимашук,— меня внезапно вызвали по телефону в МГБ в следственный отдел по особо важным делам — к следователю Новикову, а через некоторое время — к следователю Елисееву по делу покойного Жданова, для уточнения информации по поводу лечения А. А. Жданова, и я снова подтвердила все то, что знала и что уже мною было написано в ЦК — А. А. Кузнецову. Спустя еще полгода, 20/I-1953 г., меня вызвал по телефону А. Н. Поскребышев (заведующий особым сектором ЦК — секретариатом Сталина.— «Власть» ) и пригласил в Кремль к Г. М. Маленкову, который сообщил мне о том, что Совет Министров и лично И. В. Сталин благодарят меня за то, что я в свое время (т. е. 4,5 года тому назад) проявила большое мужество, выступив против профессоров, лечивших А. А. Жданова, и отстаивала свое врачебное мнение в отношении больного, и объявил мне, что я награждена орденом Ленина. Я была потрясена неожиданностью, т. к. не думала, что врачи, лечившие А. А. Жданова, «вредители». Я возразила Г. М. Маленкову, что столь высокой награды не заслуживаю, потому что как врач я ничего особенного не сделала, а поступила так, как на моем месте поступил бы любой советский врач. На следующий день, 21/I-53 г., я была награждена орденом Ленина, а 4/IV-53 г. награждение было отменено Постановлением Верховного Совета СССР как ошибочное. При сдаче ордена Ленина в Верховном Совете СССР присутствовали тт. А. Ф. Горкин и Н. М. Пегов. Они заверили меня в том, что Правительство считает меня честным советским врачом и что отмена награждения не отразится на моем авторитете и служебном положении. Я продолжала работать в той же Кремлевской больнице в должности зав. отделением функциональной диагностики».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Комиссия по обследованию «Барвихи» пришла к выводу, что бывший нарком Николай Семашко (на фото — в папахе) принял смерть от созданной собственноручно системы здравоохранения

Фото: Росинформ, Коммерсантъ

В 1954 году Лидию Тимашук наградили орденом Трудового Красного Знамени, так что дело вновь можно было бы счесть закрытым, если бы не доклад Хрущева.

«Спустя 3 года, в 1956 г., в Закрытом письме ЦК КПСС Н. С. Хрущев, высказываясь по поводу культа личности И. В. Сталина, упомянул мое имя в связи с «делом о врачах». Это вызвало у большинства людей впечатление о клевете. 31/III-56 г. я обратилась с письмом в ЦК КПСС лично к Н. С. Хрущеву, в котором вновь изложила свое участие в обследовании А. А. Жданова и моем медицинском конфликте с проф. Виноградовым, Василенко и Егоровым, что же касается других врачей и профессоров, упомянутых Хрущевым в «деле о врачах», пострадавших во время «культа личности», ко мне не имеют никакого отношения. По поводу письма Н. С. Хрущеву я была вызвана в ЦК к В. В. Золотухину (завотделом административных органов ЦК КПСС.— «Власть» ), который сказал, что мое письмо было зачитано на Президиуме ЦК КПСС. Вопрос обо мне поднимать сейчас не время, а мне по-прежнему надлежит работать на своем месте и в той же должности и ни о чем не беспокоиться, и добавил: «А если будут какие-либо трудности, обращайтесь только к нам в ЦК КПСС»».

А когда трудности возникли, оказалось, что помогать Тимашук никто и не собирался:

«Прошло 13 лет, а мое положение в обществе до сих пор не ясное, в народе существует мнение, что «дело о врачах» возникло вследствие того, что якобы я оклеветала честных врачей и профессоров, благодаря чему было создано «дело о врачах». Эти кривотолки продолжаются и до сих пор, постоянно травмируя меня. Руководство 4-го ГлавУправления во главе с проф. А. М. Марковым в апреле 1964 г. заявило мне, что я не могу больше оставаться в должности зав. отделением функциональной диагностики (несмотря на то что руководимое мною отделение носит звание «Бригады коммунистического труда»), потому что в 4-ом Управлении работают профессора пострадавшие, и создали мне такие условия, что я вынуждена была уйти на пенсию. После ухода на пенсию я потеряла возможность получить квартиру, мне отказано в характеристике для получения персональной пенсии и т. п. Проработав в системе 4-го ГлавУправления 38 лет, я ушла на пенсию с большой незаслуженной обидой. Ведь я не только врач, отдавший всю свою жизнь служению народу и своему любимому делу, я мать, воспитавшая сына — офицера Советской Армии, летчика истребительной авиации, который при выполнении боевого задания, защищая Родину, на горящем самолете получил ожоги и увечья. Ныне — инвалид Отечественной войны I группы, награжден орденом Отечественной войны. У меня есть внуки — школьники, пионеры и комсомольцы, муж — врач Центрального военного госпиталя. Я не буду описывать, каким обидным и несправедливым упрекам подвергаюсь, когда произносится мое имя, такое положение больше существовать не может».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

В самом элитном санатории страны, как говорилось в отчете о его проверке, оказались не самые лучшие условия для лечения и отдыха

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

«Помешал ЦК выявить законспирированную группу врачей»

Во все то, что писала Тимашук, можно было верить или не верить. Но во всех ее заявлениях начиная с 1948 года говорилось одно и то же. А о ее высочайшей квалификации как специалиста рассказывал мне выдающийся советский хирург, бывший министр здравоохранения СССР академик АМН СССР Борис Петровский, который, по его словам, без Тимашук не приступал к операциям. Кроме того, слова Тимашук косвенно подтверждает и история возникновения «дела врачей».

Первым из видных советских врачей сотрудники МГБ в ноябре 1950 года арестовали профессора Якова Этингера. Причем арестовали его отнюдь не как врача-убийцу, а как антисоветчика и еврейского националиста, вина которого была полностью доказана: его квартиру оснастили микрофонами и на протяжении длительного времени записывали откровенные разговоры профессора с близкими. Занимавшийся делом следователь МГБ Михаил Рюмин предложил добавить к обвинениям терроризм, поскольку Этингер в качестве консультанта Лечсанупра Кремля участвовал в лечении умершего в 1945 году секретаря ЦК Александра Щербакова. Но министр госбезопасности Абакумов приказал ему больше не предлагать чепуху.

Несколько месяцев спустя Рюмин забыл в автобусе портфель со служебными документами, должен был вылететь со службы и поступил как все: обратился за защитой и помощью в ЦК. Его история об умершем в тюрьме террористе Этингере оказалась востребованной недругами Абакумова, прежде всего Берией и Маленковым, которые добились освобождения министра госбезопасности от работы. Причем в решении Политбюро, принятом 11 июля 1951 года, говорилось:

«При допросе старшим следователем МГБ т. Рюминым арестованный Этингер без какого-либо нажима признал, что при лечении т. Щербакова А. С. имел террористические намерения в отношении его и практически принял все меры к тому, чтобы сократить ему жизнь. Однако министр госбезопасности т. Абакумов, получив показания Этингера о его террористической деятельности, в присутствии следователя Рюмина, зам. начальника следственной части Лихачева, а также в присутствии преступника Этингера признал показания Этингера надуманными, заявил, что это дело не заслуживает внимания, заведет МГБ в дебри, и прекратил дальнейшее следствие по этому делу. При этом т. Абакумов, пренебрегая предостережением врачей МГБ, поместил серьезно больного арестованного Этингера в заведомо опасные для его здоровья условия (в сырую и холодную камеру), вследствие чего 2 марта 1951 года Этингер умер в тюрьме. Таким образом, погасив дело Этингера, т. Абакумов помешал ЦК выявить безусловно существующую законспирированную группу врачей, выполняющих задание иностранных агентов по террористической деятельности против руководителей партии и правительства».

Такие обвинения требовали доказательств, но арестованная 16 июля 1951 года врач Лечсанупра Кремля Софья Карпай призналась только в давнем знакомстве с профессором Этингером. 2 апреля 1952 года новый министр госбезопасности Семен Игнатьев докладывал о ней Сталину:

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Подчиненные рассказывали проверяющим, что глава Лечсанупра Кремля Петр Егоров настолько увлекся обеспечением собственного достатка, что перестал видеть недостатки в работе подчиненных ему учреждений

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

«Обвиняется в проведении террористической деятельности. С 1930 года поддерживала связь с особо опасным государственным преступником Этингером Я. Г., знала об отдельных его вражеских проявлениях».

В деле Карпай фигурировали кардиограммы Жданова, которые она анализировала до Тимашук. И это свидетельствовало о том, что заявления Тимашук уже нашли в архивах и попытались использовать в деле:

«Проведенной по делу медицинской экспертизой установлено, что Карпай были неправильно расшифрованы электрокардиограммы А. А. Жданова и у него не был обнаружен инфаркт миокарда, в результате чего режим лечения А. А. Жданова был нарушен. Установлено также, что в 1941 году Карпай, являясь лечащим врачом М. И. Калинина, выписала ему увеличенную в 10 раз по сравнению с положенной дозу стрихнина, которая не была выдана больному лишь благодаря вмешательству работников аптеки».

Но дальше дело не двигалось, и Игнатьев, по сути, предлагал его прекратить:

«Карпай, отрицая наличие в ее действиях террористического умысла, заявляет, что рецепт с увеличенной дозой стрихнина она выписала М. И. Калинину по ошибке, а выводы медицинской экспертизы по электрокардиограмме А. А. Жданова считает неправильными. Продолжать следствие по делу Карпай не было возможности из-за ее тяжелого болезненного состояния. Дело Карпай целесообразно направить на рассмотрение Особого совещания при МГБ СССР и осудить Карпай на 10 лет тюремного заключения».

Однако дело не прекратили. Возможно, потому, что в ЦК получили два крайне интересных заявления. Причем не от Лидии Тимашук.

«Ругал их за постоянное пьянство на даче»

В справке о проверке заявлений говорилось:

«В КПК при ЦК КПСС в конце марта 1952 г. поступило два заявления от членов партии т. Лукьянова о серьезных непорядках в санатории «Барвиха» и от т. Макарова о неправильном поведении руководителей гаража при этом санатории. Врач санатория т. Лукьянов сообщал, что директор санатория Мироненко, его заместитель по хозяйственной части Мизеров и секретарь парторганизации Хазанов создали нетерпимую обстановку в работе, зажимают критику недостатков, насаждают подхалимство и семейственность, бесхозяйственно расходуют государственные средства, не заботятся о самом необходимом оборудовании, неправильно используют средства соцбытфонда и премирования и что директор санатория Мироненко не вводит новых методов лечения и проявляет преступную бездеятельность в руководстве медицинской работой, проводимую быв. заместителем директора Рыжиковым, репрессированным органами госбезопасности. Шофер санатория т. Макаров сообщал, что зав. гаражом Дробатый и секретарь партбюро Хазанов зажимают критику недостатков в работе руководства гаража, не рассматривают причины большого числа аварий, совершенных по вине Дробатого и механика гаража Шабаева. Проверку этих двух заявлений было поручено провести от Лечсанупра Кремля профессору Брайцеву, от Управления делами Совета Министров СССР т. Фотееву и от КПК контролеру т. Кузнецову. Вся работа по проверке заявлений проводилась с выездом в санаторий «Барвиха» с 23 апреля до конца мая 1952 года».

На санаторий «Барвиха» жаловались и прежде. В ЦК писали, к примеру, о том, что персонал ворует продукты, предназначенные для высокопоставленных отдыхающих. Но дело как-то тихо и незаметно закрыли. Однако после проверки 1952 года стало очевидным почему. Продукты расходовались не персоналом, а начальником Лечсанупра профессором Егоровым и его друзьями, приезжавшими к нему в «Барвиху».

«Тов. Егоров,— говорилось в отчете о проверке,— проживает несколько лет в двухэтажной даче санатория «Барвиха». Для ее оборудования т. Егоров взял мебели, белья, посуды, предметов украшений всего на 85.816 рублей, но полностью за это имущество он не платил до самого последнего времени. В ходе проверки выяснилось, что повара санатория часто готовили различные блюда для тов. Егорова, так как у него на даче постоянно бывали гости. В один из таких приемов гостей у т. Егорова повар «Барвихи» потребовал от него и от Власика уплатить деньги за их личное обслуживание, учинил им на даче скандал, ругал их за постоянное пьянство на даче и добился уплаты ему денег. Нам сообщили, что Егоров очень часто пьет, постоянно устраивает у себя сборища гостей с обильными выпивками».

Причем этот факт объяснял не только пропажу продуктов. Генерал-лейтенанту Власику, начальнику Главного управления охраны, отвечавшему за безопасность руководства страны, отправила первое заявление Лидия Тимашук. И видимо, благодаря дружбе с Власиком Егорову в 1948 году удалось спустить дело о смерти Жданова на тормозах.

«Отменял без всяких обоснований процедуры»

Полностью подтвердились и факты из заявлений о безобразиях в санаторном хозяйстве. В гараже «Барвихи» по знакомству ремонтировали машины нужным людям, изготавливали ограды для могил и надгробные памятники. Подтвердилось и то, что все руководство санатория, Лечсанупра и Министерства здравоохранения живет в «Барвихе» в благоустроенных домах и квартирах, а одним из домов для персонала служит слегка отремонтированный свинарник, где царит полная антисанитария.

Не менее скотски относилась администрация санатория к своим пациентам, не входившим в высшее руководство страны. К примеру, шторы из их палат забирались для нужд медицинского начальства, а вместо них вешали нечто сшитое из ткани для пижам. А некоторые палаты для руководителей второго сорта были почти полностью лишены дневного света.

Однако, если верить отчету, все это меркло в сравнении с тем, как в «Барвихе» лечили больных под руководством научного руководителя санатория профессора Бориса Когана:

«При проверке фактов, указанных в заявлении о непорядках в лечебной работе, мы столкнулись с рядом серьезных недостатков в ведении историй болезней и организации лечения больных. Эти недостатки нами были выявлены при выборочном просмотре историй болезни лиц, находившихся в разное время в санатории. В записке об итогах проверки мы указали в качестве примеров 12 историй болезни, в которых имели место те или иные недостатки в части установления диагноза, в назначениях лекарств и процедур, в несогласованности действий различных специалистов-консультантов и т. д. Значительная часть выявленных недостатков в организации лечения и ухода за больными была нами установлена у научного руководителя санатория проф. Когана, а также у врачей, работавших под его непосредственным руководством».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Проверяющие сочли, что пламенный революционер Николай Подвойский (на фото — произносит речь) угас раньше времени из-за врачебных просчетов

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

Самой вопиющей комиссия сочла историю смерти И. А. Солоницына:

«В процессе проверки мы выявили грубую врачебную ошибку, допущенную в «Барвихе» в отношении больного Солоницына, находившегося там на излечении в отделении врача Колесниковой, работой которой руководил проф. Коган. Солоницын поступил в «Барвиху» 22.V.1951 г. и находился там до 26.V.1951 г. Первые три дня больной чувствовал себя удовлетворительно, но 25.V состояние его стало резко ухудшаться, а накануне электрокардиограмма указывала на изменения сердечной мышцы. После консультации с доктором Рыжиковым проф. Коган дал указание перевезти Солоницына в Москву в Кремлевскую больницу, что было сделано 26.V.1951 г., и там больной через 8 дней умер. На вскрытии врачи-патологоанатомы установили, что Солоницын умер от свежего инфаркта в сердце, и, как указывали специалисты, Коган и Рыжиков допустили в этом случае неправильные действия, они не должны были давать указаний о перевозке в Москву Солоницына со свежим инфарктом сердца».

Причем, как указывалось в отчете, этот случай не единичен:

«Был выявлен факт, когда в истории болезни Жукова, умершего в «Барвихе» после повторного инфаркта, были вырваны две страницы, в результате чего нельзя установить, правильно ли лечили этого больного. В имеющихся записях указано, что проф. Коган и лечащий врач Марковская без всяких оснований отменили назначение пенициллина, данное Жукову проф. Валединским, который установил у него воспаление легких. Но Коган никак не обосновал этого своего распоряжения, а на вопрос, почему же в руководимом им отделении так преступно-небрежно ведутся истории болезни и даже вырываются целые страницы, он никакого ответа не дал. Нами было отмечено, что Коган нередко отменял без всяких обоснований те или иные врачебные процедуры, назначенные другими профессорами (Валединским, Хачатуровым, Членовым, Василенко). Кроме того, Коган, в ряде случаев назначая больных к выписке, указывал, что состояние этих больных удовлетворительное, а через несколько дней они умирали. Так было с больными Митюшиным и Семашко».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

Академик Борис Петровский вспоминал, что в самых сложных случаях высококвалифицированный диагност Тимашук была его правой рукой

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

Кроме первого наркома здравоохранения Николая Семашко, как свидетельствовал отчет, после лечения в «Барвихе» скончался первый советский нарком по военным делам Николай Подвойский. Впечатляли и данные об остальных умерших пациентах:

«Петрищев А. Ф., 49 лет, председатель Пензенского облисполкома, находился в санатории с 14.XI.1949 г. по 22.V.1950 г., 190 дней. Диагноз: состояние после инфаркта сердца. Аневризма сердца. Обращают на себя внимание следующие обстоятельства: больной был тяжелым, находился на постельном режиме, и никто из терапевтов, кроме Когана, Жарковской, Рыжикова, более 3-х месяцев его не консультировал. Только 25.II.1950 г. был вызван проф. Василенко В. Х., и то для решения вопроса о переводе больного в больницу, так как ему стало хуже. Назначения проф. Василенко. не были выполнены, об этом нет никаких записей в истории болезни».

В отчете указывалось, что в санатории есть и другие врачи, совершающие ошибки:

«Выявлены факты неправильной выписки лекарств врачом Мазмановой и ее совершенно слабая клиническая подготовка. В «Барвиху» Мазманова была принята на работу по знакомству».

«Для выяснения смертного случая»

Еще в ходе работы комиссии руководство Лечсанупра пыталось минимизировать ущерб, который выявленные факты наносили репутации учреждения.

«Быв. начальник ЛСУ Кремля Егоров,— говорилось в отчете,— в ходе проверки постоянно требовал от участвующего в проверке заявлений проф. Брайцева докладывать немедленно, на что обращается нами внимание при проверке, и, хотя записка не обсуждалась, он начал удалять с работы лиц, которые были повинны в непорядках и о которых нам пришлось в справке указывать. Например, через несколько дней после нашей проверки, 5.V.1952 г., был издан приказ о снятии с работы директора санатория Мироненко. С 4 июля с. г. Егоров освободил от работы из системы Лечсанупра Кремля проф. Когана по собственному желанию».

Перепроверяли каждый факт и сотрудники Минздрава СССР:

«14 июня 1952 г. копии нашей записки были посланы для ознакомления министру здравоохранения СССР Смирнову и быв. начальнику Лечсанупра Кремля Егорову. Тов. Смирнов не только знал о всех вскрытых при проверке непорядках в санатории «Барвиха», но он и его заместитель т. Шабанов организовали перепроверку всех фактов, изложенных в нашей справке по постановке лечебной работы в санатории, и это отмечено в специальном письме т. Шабанова на имя Егорова, в котором сообщаются по 12 историям болезни, приведенным нами в качестве примера в записке, заключения двух терапевтов-профессоров Лукомского и Василенко. Следует указать, что даже после перепроверки, организованной министерством, случай с больным Солоницыным признан как грубая диагностическая ошибка проф. Когана. Для выяснения смертного случая с Солоницыным был вызван в КПК проф. Коган, и здесь по этому вопросу в присутствии проф. Брайцева и т. Фотеева он заявил, что больного посмотрел на ходу, мельком, допустил ошибку в диагнозе и ошибочно дал указание о его перевозке».

«Любимые, я ведьма»: Николь Кузнецова ответила на обвинения в анорексии

В 1962 году глава кремлевской медицины Александр Марков счел неуместной дальнейшую совместную работу с Лидией Тимашук

Фото: РГАКФД/Росинформ, Коммерсантъ

Примечательным оказалось то, что с комиссией сотрудничали и рассказывали о недостатках и врачебных ошибках очень многие врачи санатория:

«Врачи санатория тт. Валединский, Артюшова, Лукьянов и другие заявляли, что т. Егоров целиком доверил всю работу санатория быв. директору Мироненко и его заместителю по медицинской части Рыжикову, которые скрывали случаи серьезных ошибок врачей санатория, в частности проф. Когана и Жарковской».

Подобная картина навела проверяющих на мысль о том, что подобный беспорядок мог наблюдаться во всех учреждениях Лечсанупра Кремля. И что это требуется проверить. В итоговом отчете о проверке «Барвихи» говорилось:

«Следует указать, что посланная 14.VI.1952 года т. Смирнову и Егорову справка о результатах проверки санатория «Барвиха» давала только первоначальные сигналы о неблагополучии дел в Лечсанупре Кремля, последующая проверка поликлиник, больниц и санаториев системы ЛСУ Кремля показала крайне тяжелое положение с постановкой лечебных учреждений».

Насколько объективными оказались выводы, наверное, можно долго и обоснованно спорить. Однако итоговый отчет комиссии был окончен 18 сентября 1952 года, вслед за чем начались аресты медицинских светил. Ведь все они были если не сотрудниками, то консультантами Лечсанупра. Когда же после смерти Сталина «дело врачей» свернули, никому не хотелось вспоминать, кто о чьих и каких врачебных ошибках рассказывал комиссиям и следователям. Так что вину за создание громкого дела по всеобщему согласию партии и медицинского народа свалили на Лидию Тимашук. Хотя, по существу, в основе дела лежало вечное, неистребимое наплевательское отношение к пациентам. Пусть и самым высокопоставленным.

Нет комментариев

    Оставить комментарий