Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Вы можете самостоятельно сформировать предметный каталог, используя поисковую систему библиотеки.

Произведения4 911
Биографии2 004
Библиографии10 251
Словари161
Словарные статьи1 244 714
Алфавитный каталог

АвторМорозов Н.А.Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»
НазваниеХристос. Бог и слово
Год издания1998
РазделКниги
Рейтинг0.59 из 10.00
Zip архивскачать (3 260 Кб)
Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»Поиск по произведению

Глава VI .
«Преображение господне» как миф астрального происхождения.

(Марк, 9,2 — 8; Лука, 9,28 — 36; Матвей, 17, 1—8.)

Все путешественники рассказывают, в какой панический страх приводят солнечные и лунные затмения даже и современ­ных некультурных народов и сколько разговоров потом бывает в глухих странах о значении таких явлений.

Но еще больший ужас и еще более чудесные рассказы вы­зывали эти явления в древности, и совершенно естественно и понятно, что авторы библейских книг, —все поголрвно мистики и астрологи, —не могли не создать целого ряда легенд по этому поводу. Так закатное затмение солнца в Греции, Египте и Сирии, когда оно вечером 15 марта 359 года ложилось спать рядом с Андромедой, послужило поводом к легенде о Солнце-богатыре

(Самсоне по-еврейски), которого остригла (т.-е. лишила волос _________лучей) коварная Далила-Андромеда. 1 Полное солнечное затмение 29 июня 512 года в Близнецах, когда красная нитка солнечной хромосферы казалась из Афин и Константинополя обвившейся около руки одного из Близнецов (или такое же затмение, виденное из Рима 20 июня 545 года), дало повод к библейской легенде о том, как забеременела и Пальма» от «праотца Иуды», родона­чальника «иудеев», и родила Близнецов, первому из которых была привязана на руку красная нитка, чтоб отметить его первенство, но он спрятал свою руку обратно под диевную лазурь. 1

Кольцеобразное солнечное затмение под носом созвездия Девы, прошедшее через Рим и Неаполь в Египет 1 сентября 536 года, дало повод к легенде о том, как слуга Богоследителя, т.-е. астронома (Иакова по-еврейски), нашел ему жену и привесил ей па нос золотое кольцо. Обрезное, т.-е. частное затмение солнца, виденное 10 Февраля 305 года на детородном члене Водолея, перед вступлением на императорский престол Констанция Хлора, послужило поводом к легенде о том, как бог захотел убить этого «Моисея», но его жена «Лучезарная денница», схватив камень, отрезала у бога кончик детородного члена и, бросив на землю, сказала:

«Теперь ты мне жених по крови», — после чего обрезанный бог отошел от ее мужа 2 (и велел потом обрезываться всем).

Черное лунное затмение 21 марта 368 года перед самым равноденствием во время столбования евангельского Великого Царя было началом целого цикла мистических легенд о Христе, и, наконец, 3 обрезное затмение луны 22 ноября 670 года послу­жило поводом к легенде об осаде трубными звуками Иерихона (имя которого по-библейски и значит луна), и оно же, невиди­мому, послужило предлогом для установления у магометан (эмбле­мой которых до сих пор является луна) обряда обязательного обрезания, которое могло быть приведено в исполнение лишь после Магомета калиФами, когда они стали светскими властели­нами, имевшими силу заставить население исполнять такое свое распоряжение, несмотря на вопли всех матерей. 4

После всех этих примеров огромного влияния затмений на религиозные представления средневекового человечества читатель не удивится, что одним из них был вызван и праздник преобра­жения господня, установленный на 6 августа Юлианского стиля, когда солнзе бывает в созвездии Льва, а луна может затмиться только в созвездии крестителя звезд Водолея перед самой его купелью, т.-е. Урной.

1 «Христос». Вторая книга, стр. 583.

2 «Христос». Вторая книга, стр. 186.

3 «Христос». Первая книга, ч. I , гл. III .

4 Свидетельницей того, в какой ужас приводил матерей этот обряд в самом начале, служит библейская легенда о приказании миц- римским «владыкой» убивать у евреев всех детей мужского пола во времена Моисея (Диоклетиана), а также и евангельская легенда о том же Диоклетиане под именем царя Героя (Ирод по — гречески значит герой), приказавшего убивать мечом всех детей мужского пола. Принудительное обрезание их считалось матерями за их убийство, пока они не убедились, что от этого их дети не умирали. «Был слышен, — говорит евангелист Матвей по этому поводу,— плач и рыдание и вопль великий в Раме (Риме): то Овечка (Рахиль, т.-е. поклонница созвездия Овна) оплакивала своих детей и не могла утешиться, потому что их нет» (2,17).— И это же самое вставлено, и притом совсем некстати, и в пророчество «Иеремия» (31,15).

Читатель, мало знакомый с лунными затмениями, может-быть еще не знает, что кроме настоящих затмений луны бывают в полнолуния также и ее преображения. Дело в том, что наша земная ночь есть явление только местное в небесном пространстве: Это конус земной тени среди вечного дня, который сияет неиз­менно кругом него во всей солнечной системе, даже и за преде­лами Нептуна, хотя день там и много более тускл для нашего глаза, чем у нас.

Вершина этого конуса земной ночи при обычных условиях заходит за перигейное расстояние луны от земли, и потому она перестает быть видима, как и другие предметы, ночью, по мере того, как входит в вершину этого темного конуса. Но расстояние луны от земли значительно больше в ее апогее, чем в перигее, а конус нашей ночи прикрыт всегда алым колпаком земной полу­тени, соответствующей нашей заре, и такого же цвета как заря (рис. 116). Когда атмосфера земли внизу чище, этот ярко-алый колпак нашей ночи расширяется вследствие увеличившегося преломления солнечных лучей земным воздухом, укорачивая Этим конус ночи, вершина которого уже перестает доходить до орбиты луны, особенно дб ее апогейной части. Тогда луна, входя лишь в этот алый колпак, не затмевается, а только при­ обретает интенсивный алый цвет, как кучевые и перистые облака после заката солнца в лучах нижней части того же самого цвет­ного колпака земной ночи. Это уже не затмение луны, а только ее преображение из голубовато-бледной в ярко-алую, как облако после заката солнца.

Рис. 116. Конус земной ночи и колпак алой зари над нею (в разрезе). S — солнце. Левее земля. V —нормальная граница земной тени. МО — преломленные земной атмосферой лучи. D —переменный конец конуса полной ночи. Если луна при затмении вся войдет в него — будет ее чер­ное затмение, если пройдет выше — преображение в алую луну.

Последнее такое ее «преображение» мне пришлось наблюдать 4Ь августа 4924 года, 1 и, читая потом этот евангельский рас­ сказ, я сразу увидел, что и он был навеян совершенно таким же явлением, так что можно было определить даже и его время чисто астрономическим путем.

Дело в том, что праздник преображения назначен церковью, и, конечно, сейчас же после его наблюдения и истолкования, на

6 августа, да и рассказ о нем у Матвея и Луки начинается сло­ вами «через шесть дней».

Значит, мне надо было только разыскать все полные, или почти полные лунные затмения, имевшие место ночью с 6 на

7 августа (в Водолее). А это не трудно было сделать прямо по таблицам лунных затмений на каждый месяц, составленным по таблицам Гинцеля и помещенным мною в V томе Известий Научного Института имени ЛесгаФта.

Там мы сразу находим, что подходящее лунное затмение, начиная с 412 года до начала нашей эры, когда «Праздник пре­ ображения» явно еще не мог быть установлен, было первый раз только в ночь с 6 на 7 августа 556 года нашей эры, когда луна, вошедшая (по среднему вычислению) вся в алый колпак земной ночи, 2 должна была казаться преображенной со всех мест земной поверхности, с которой она была видна около Гринвичской полу­ ночи (в 23 часа 24 минуты), а всего лучше в Италии, где сре­ дина приходилась как раз в полночь, и в Греции и в Александрии, вслед за полуночью, во время царствования Юстиниана.

Следующее затмение в ночь с 6 на 7 августа 594 года было уже хуже, так как при нем луна погрузилась в полутень лишь

1 Сверхполное (20″0) в Водолее в 20 часов 21 минуту от Гринвич­ ской полуночи, при чем луна стала совсем малинового цвета, а ночь сде­ лалась совсем темной.

2 Фаза 10″! при расчете без полутени.

наполовину. А потом не было затмений ночью 6 августа вплоть до наших дней. 1

Итак, для преображения луны мы имеем только одно решение: 6 августа 556 года, при Юстиниане.

Но как же оно могло быть принято за символ того, что случилось будто бы с евангельским Христом за 200 лет назад?

Я уже показывал, что нет ничего проще этого.

Припомним только легенду о снах миц — римского «владыки», истолкованных Иосифом Прекрасным. Властелин сзывает всех астрологов и снотолкователей, требуя объяснения видимого, под угрозой снести головы неумеющим объяснить. Припомним ле­генду об огненной надписи Мани-Факел-Фарес, для объяс­нения которой сзываются все ученые, которых выручает Даниил. Припомним, что в средние века все властелины содержали при себе астрологов и требовали от них под угрозой смерти объяс­нения всего необычного, совершающегося на небе, и вы пой­мете все.

Дело заключалось, очевидно, в том, что в ночь с 6 на 7 ав­густа, по нашему гражданскому счету, римский папа, в сопро­ вождении двух кардиналов (или сам Юстиниан), видит на небе удивительное зрелище: полная луна перед Урной Водолея посте­пенно преображается в ярко-алую, даже Фиолетовую, как облако на вечерней заре, а легкие земные облака, прикрывающие ее как прозрачной одеждой, имеют на себе светлый ралужный круг, с изображением креста внутри, и на нем направо и налево две ложные луны, т.-е. происходит то довольно нередкое явление, которое в метеорологии называется галосом (рис. 117, 118, 119 и 120).

  • 1 На возражение, что всякая ночь является промежутком от предъ-идущего дня к последующему, можно ответить, что праздник преображения, как денной, мог быть назначен после полуночи с 5 на 6 августа или перед полуночью с 6 на 7 августа, а потому надо поискать затмений, помеченных 6 или 7 числами августа. Но ни одно из них не подходит: затмение 7 августа 35 года было в 5 часов Гринвичского вечера, т.-е. с 7 на 8 августа. Затмение 7 августа 54 г. было видимо лишь на рас­свете этого же числа. Затмение 7 августа 100 года было вечером с 7 на 8 августа. Затмение 5 августа 490 г. — вечером этого же дня, и был виден лишь конец на восходе луны. 5 августа 510 г.— тоже; 5 августа 529 г.— тоже. Значит, наше решение — 6 августа 556 года — единственное. Из солнечных же затмений 6 августа мы имеем после начала нашей эры только затмение 324 г. перед Никейским собором в созвездии Льва (Иуды), видимое в обрезной’ Форме во всем бассейне Средиземного моря, которое могло дать повод к приказанию обязательного обрезания детей, но едва ли к установлению праздника преображения.

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Рис . 117. Преображения : солнца 10 января 1514 года и луны 17 марта в Вюртемберге . ( Из книги : «Die Wundor Gottes in der Natur» aus den Schriften des erfarnen und gelehrnten Philosophie; С W. Lycostenes, Frankfurt 1744 года , стр . 112.) Вот какими представлялись апперцепционно солнце и луна нашим предкам!

Рис. 118. «В 1521 году 7 января в Вене,—говорит и рисует апперцеп­ционно ЛикосФен,— появились сразу три солнца между 6 и 7 часами. и видели радугу с тремя лунами над нею». «В 1 S 53 году в Цюрихе видели три солнца сразу со странным окружением и вот как зарисовали их из церкви» (там же, стр. 41&).

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Рис. 119. Средневековая клерикальная апперцепция преображения еван­ гельского Учителя перед Петром, Иаковом и Иоанном, спавшими внизу. Направо стоит Илия, а налево (без бороды) Моисей. (Из рукописи «Тво­ рений Григория Назианзиса» « Ms 512 Парижской национальной библиотеки.)

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Потом все это закрывается тучей, из которой гремит гром, а когда туча проходит, луна вновь появляется, но уже одна и в своем обычном виде.

Спешно вызываются местные астрологи. — Объясняйте, что обозначает это небесное знамение? Что нам надо делать? — говорит всемогущий властелин.

(Этой вставки Луки об ореоле и о разговоре с пророками нет ни у Марка, ни у Матвея, это личная догадка Луки.)

Матвей, 47, /-—«5.

Через шесть дней (т.-е. 6 августа) взял он Петра, Иакова и бра­ та его Иоанна и возвел их одних на высокую гору и преобразился перед ними.

Лицо его просияло, как солнце (вставляет Мат­ вей), одежды же сдела­ лись белы, как снег.

(Описанного у Матвея прикосновения месяца- Спасителя к ученикам нет ни у Марка, ни у Луки.)

И после того, как раз­ дался этот голос (облако прошло и), остался он один,

Отвечать: не знаем!—значит сразу потерять свою репу­тацию учености, если не лишиться головы. Надо как-нибудь изворачиваться, и, вот, остроумнейший из астрологов спасает их положение, отвечая, не запинаясь:

— Это—требование небес установить 6 августа ежегодный праздник преображения господня. Прообраз бога-отца есть солнце, прообраз бога-сына есть месяд. Преображение месяца перед тобою и твоими двумя спутниками есть символ бывшего преображения бога-сына перед своими тремя учениками, а два месяца, явившиеся по его бокам, суть символы явившихся бесе­довать с ним Моисея и Ильи.

Объяснение принимается с удовольствием, и объяснитель богато награждается. Праздник устанавливается с соответствующим гимном во славу преобразившегося Христа, и к легендам о. нем прибавляется новая, три видоизменения которой я и привожу здесь, вставляя в скобочках свои объяснительные примечания для выяснения ее астрального скелета. Прочтите ее с ними и вы увидите сами, как мое объяснение сразу снимает с нее весь мисти­ческий смысл.

ЛЕГЕНДА О ПРЕОБРАЖЕНИИ.

lyka , 9, 25—36.

Дней через восемь, взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошел он на гору помо­ литься.

Через шесть дней (т.-е. 6 августа; взял он Петра, Иакова и Иоанна и возвел их осо­ бо на высокую гору и преобразился перед ни­ ми.

И когда молился, из­менился вид его лица, и одежда его (прозрачные облака) сделалась белою, блестящею.

Одежды его (облака) сделались блестящими, очень белыми, как снег, как не может на земле выбелить никакой бе- лильщик.

II вот два мужа бесе- И явились перед ними И, вот, появились пе-

довали с ним, которые Илья и Моисей и бесе- ред ними Илья и Мои-

были не кто иные, как довали с ним. сей, беседующие с ним. Моисей и Илья.

Явившись в ореоле, они говорили об исходе, ко­ торый надлежит ему свершить в городе Свя­ того Примирения.

И когда они отходи­ ли от него, Петр ска­зал:

— Учитель! Хорошо, чтоб так все оставалось. Устроим три жилища: одно тебе, другое Мои­ сею и третье Илье.

Но когда он говорил это, явилось облако и за­ слонило все. Они очень испугались, когда раз­дался из него грохот, говорящий:

— Это мой возлю­ бленный сын Ослушайте его!

И ученики никому не говорили в те дни о том, что видели.

При этом Петр ска­ зал:

—- Учитель! Хорошо, чтоб так все оставалось. Устроим три жилища: одно тебе, другое Мои­ сею и третье Илье.

Он не знал, что го­ ворит от страха.

Но явилось облако, за­ слонившее все, и из облака вышел грохот, говорящий:

— Это мой возлю­ бленный сын: слушайте его!

(Когда прошло облако) они внезапно посмотре­ ли вокруг, но никого более не видели, кроме него одного.

А когда они сходили с горы, он велел им ни­ кому не рассказывать об этом видении.

При этом Петр ска­ зал:

— Учитель! .Хорошо, чтоб так все оставалось. Устроим три палатки: одну тебе, другую Мои­ сею и третью Илье.

Но явилось облако, за­ слонившее их, и из обла­ ка был грохот, говори­ вший:

— Это мой возлю­ бленный сын, на кото­ ром мое благоволение. Слушайте его!

Услышав это, учени­ки очень испугались и упали на свои лица. Но Спасатель, наклони- вшись, коснулся их и сказал:

— Вставайте! Не бой­ тесь.

Подняв [свои глаза вверх (когда прошло облако), они никого уже более не видели, кроме него одного.

А когда они сходили с горы, он запретил им рассказывать об этом видении, пока сын чело­ веческий не воскреснет из мертвых.

Собственно говоря, здесь и оканчивается рассказ о преобра­жении. Последняя строка о запрещении говорить об этом при­думана для того, чтоб объяснить, почему никто не знал до 6 авгу­ста 556 года о таком, восстановленном астрологически, событии из жизни «Великого Царя». А новый переписчик уже не знал причины такой оговорки, но чувствовал, что еслиб этого никто никому не рассказал, то не зпалп бы и не присутствовавшие там Марк, Лука и Матвей. Вот почему они прибавляют объясни­тельно: «Не рассказывайте об этом, пока человеческий сын не воскреснет из мертвых». И, вот, все уладилось в легенде о пре­ображении, а тем, кто утверждал, что Моисей и Илья не могли беседовать с Иисусом, так как (по обычной хронологии) умерли задолго до него, дан такой косвенный ответ:

— А я вам говорю, что Илья снова при­шел, но с ним посту­пили, как хотели.

— А как же книжники — А как же книжни- говорят, что Илья дол- ки говорят, что Илья жен был жить рань- должен был жить рань­ ше? — спросили учени- ше?—спросили его уче-

(Никакого такого раз­говора нет у Луки.)

— А я вам говорю, что Илья снова пришел, но с ним поступили, как хотели.

(Соответствующего .места нет у Луки.)

И ученики поняли, что он говорит им о Иоанне Крестителе (Во-(Соотбетствующего долее, в котором пре-места нет у Марка.) образилсл месяц).

Сравнивая друг с другом параллельные места трех вариан­тов, мы видим и те несложные дополнения или исправления, которые сделали от себя Матвей и Лука в простодушном опи­сании Марка, и даже можем объяснить, почему они их сделали.

Так, в первой же строке мы впдим, что у Марка и Матвея преображение указано через шесть дней. И оно действительно было ночью после шестого захода солнца в священном месяце августе, а Лука переменил это число на восемь дней, потому что, вероятно, считал путь месяца к Водолею от ноги Змиедержца.

А в последних строках, как я и указал пояснительными примечаниями в скобках, нам дается наивное объяснение того, почему о’«преображении» никто не знал до 556 года.

— Он запретил рассказывать кому бы то ни было,—отве­ чали на такой естественный вопрос астрологи.

Но этого было достаточно лишь для современников собы­тия, а потому, когда астральное происхождение легенды затеря­лось, но еще помнили, что такого праздника не было у преж­них поколений, пришлось поднять новый вопрос:

— А как же узнали Матвей и Лука, не бывшие даже в числе двенадцати апостолов, об этом событии?

Пришлось прибавить, что запрещение почему-то было сде­лано лишь до времени воскресения Иисуса. Но зачем? Почему? И вот Лука, переписывавший Марка уже много позднее, исклю­чил все эти увертки, как более ненужные: привыкшая к празд­нику паства забыла о его позднем происхождении и не задавала более таких щекотливых вопросов.

Так распутывается естествознанием и чисто психологиче­скими соображениями несложный ход мысли и творчества средне­векового писателя.

Без этих пояснений легенда о преображении кажется совер­шенно бессмысленной. Зачем надо было итти на какую-то гору? Зачем переменить на полчаса или на час свой облпк и цвет своих одежд? Зачем надо было приходить Моисею и Илье побеседо­вать с ним на этой горе, да и о чем беседовать? И зачем было нужно запрещать рассказывать кому бы то ни было о таком чуде, когда именно и нужно было всем рассказать?

«Нищие духом» мне, конечно, скажут:

— Это недоступно человеческому уму!

Но в таком случае зачем же оно и написано как раз для людей? А из неверующих «упростители всего» скажут:

— Это описан чей-то сон!

Однако, общий характер библейских повествований доста­точно показывает, что они не сонник, а именно мистические книги, и что ключом к раскрытию пх мистических мест является почти всегда астрология, как первобытная наука 0 небе и его жизни, будто бы детерминирующей земную жизнь, как реальные предметы детерминируют свои тени.

Глава VII .
Легенда об иуде искариоте 1 и о тайной вечери на земле и на небесах.

Евангельскую «тайную вечерю» можно видеть, как я уже говорил ранее, в каждый ясный вечер на небе, и потому мне остается здесь только выяснить некоторые ее детали.

Среди двенадцати созвездий Зодиака, приведенных в симво­лическую связь с двенадцатью апостолами Христа, перечислен­ными впервые Матвеем, петрудно отожествить значительную часть. Так, исходя из положения, что апостолы названы у него в той же последовательности, как и соответствующие им созвездия Зодиака, и что Змиедержец над Скорпионом должен обозначать самого Христа, под которым спрятался предающий его богославец (Иуда по-еврейски), мы легко приходим к выводу, что Матвей руководился такой схемой:

Скорпион у него был символом Богославца (Иуды),]п\>еА&ъшего Змиедержца -Христа.

Стрелец направо от него, на повороте солнца на лето под Орлом, означал евангелиста Иоанна, символом которого и был потом Орел. И Стрелец поставлен тут тоже направо, рядом со Змие-держцем, как и говорится в евангелии Матвея о любимом уче­нике, возлежавшем у груди своего учителя.

Козерог, стоящий между центавром — Стрельцом, Пегасом и Малым Конем, — Филипп, имя которого и значит: коневод.

Водолей соответствует Варфоломею, имя которого и значит: сын Водолея.

Двойни-Рыбы символизируют Фому, имя которого и зна­чит: Двойни.

Овен, начинающий древний год, символизирует первого по церковному учению евангелиста Матвея, хотя спутником ему и дан в церковной живописи не Овен, ставший по более ран­нему циклу преданий представителем приносимого в жертву Христа, а Лев.

  • 1 Искариот по-еврейски значит Муж, как Лев (АИШ-К-АРИЕ), а имя Арий по-еврейски значит Лев.

Телец символизирует Иакова АлФеева, при чем АлФей и зна­чит, между прочим, божий телец. 1

Близнецы символизируют у Матвея апостола с двойным именем — Срединный божий (Леввей) и Возвеличенный богом (Фаддей).

Рак соответствует Симону Кананиту, имя которого значит: Знамение Канона (т.-е. отвеса, церковного постановления).

Лев соответствует воинственному апостолу Петру.

Дева, с которой начинался византийский год, искусственно при­ведена в связь с Андреем Первозванным (Волопасом?) и наконец:

Весы под Волопасом приведены в связь с апостолом Иако­вом, одноименным с библейским Иаковом-Волопасом.

А тайный ученик Никодим, т.-е. победитель сборища, соот­ветствует невошедшему в Зодиак Ориону, и другой тайный— ученик Иосиф АримаФейский — Геркулесу, как бы непосред­ственно слушающему Иисуса Змиедержца.

Читатель сам видит, что соответствие здесь настолько полно, что лучшего нельзя и желать, имея в виду, что не все двенадцать апостолов Матвея представляют чпетые созвездия Зодиака, а есть среди них и реальные личности, каковы, например: Иоанн бого­слов, списанный с Иоанна Златоуста, Симон Петр, основатель папства, и несколько других, действительных учеников или. братьев Василия Великого, которых, прежде всего, и приходилось Матвею (или тому астрологу, у которого он взял своё перечисление) раз­мещать искусственно, так как реальных соотношений между ними и знаками Зодиака, конечно, не было.

Но именно благодаря этому тут неизбежно возникли сей­час же и разногласия, особенно потому, что Матвей дал свой список без мотивировки. Так, Лука, перечисляя апостолов, при­нял последовательность Матвея только для первых шести апо­столов: Петра, Андрея, Иакова, Иоанна, Филиппа и Варфоломея и следующих за ними Фому и Матвея, может-быть, по простой описке переместил (таблица XXXIX ). А двух последних—Леввея-Фаддея и Симона Кананита он не только перепутал местами, но даже и переиначил их имена, как видно на нашей сопоставительной таблице.

  • 1 Во Второзаконии: «рвЬьг-яю (шгр-алфик) — рождаемое бы­ ками твоими (7,13); тоже в псалмах (напр.. 8 псалом).

Созвездия и апостолы.

Все это значит, что Лука уже неясно понимал астральный смысл в порядке перечисления Матвея, по, считая за Факт, что у основателя христианской литургии был особенно важный уче­бник п даже брат—Иуда Иаковлев,—он и его прибавил в конде списка, исключив для этого не замечательного для него ничем реальным Леввся-Фаддея.

Вся махинация Луки тут так прозрачна, что о ней не стоит и распространяться, а только приходится предложить читателю взглянуть на мою таблицу.

Считая евангелие Луки написанным уже в IX веке нашей эры Лукой Элладским, мы можем притти к заключению, что в эпоху Возрождения астральное происхождение чуть не поло­вины апостолов Иисуса было совсем забыто, хотя идея о их «мистическом» соотношении с двепаддатью знаками Зодиака и про­должала существовать и возобновляться при каждом сравнении тай­ной вечери Христа с астрологическими картами неба. Наглядное

Созвездия по Птолемею .

Дева под Волопасом ,

Скорпион под Змие- держцем . ¦ .

Апостолы по Матвею ( гл . 10).

Иаков Заведеев . . . Иуда под Христом

Варфоломей (сын Во­ долея) .

Апостолы по Луке ( гл . 6).

Симон-Петр. Андрей. просто Иаков. Иуда под Христом.

Варфоломей (сын Водолея).

Симон Ревнитель, брат Христа.

Иуда Иаковлев, брат Христа.

доказательство Этого мы и видим в замечательной книге, кото­рую показывал мне раз Камилл Фламмарион в своей библиотеке в Париже в 1908 году. Это великолепно раскрашенный Фолиант астронома-католика Жюля Шиллера 1661 года, вчетверо умень­шенный и обесцвеченный снимок с которого я и привожу из Astronomie populaire Фламмариона (рис. 121, 122). Вот как реста­врировано там заново только-что приведенное мною перечисле­ние Матвея (табл. XL).

Таблица XL.
Небесная тайная вечеря Жюля Шиллера —/64? / года.

Овен . .

Симон-Петр.

Весы . . .

Филипп.

Телец . .

Андрей Первозван ный.

Скорпион .

Варфоломей.

Близнецы.

Иаков Заведеев.

Стрелец .

Евангелист Матвей.

Рак . . .

Иоанн богослов.

Козерог .

Симон Кананит, он же Зилот.

Лев . . .

Фома.

Водолей. .

Фаддей-Леввей (Иуда Искариот).

Дева. . .

Иаков АлФееев.

Рыбы . .

МатФий (выбранный взамен Иуды).

Мы видим, что все апостолы пересажены здесь на новые места, из которых ни одно не совпадает с размещением Матвея, что и понятно, потому что Матвей, как я уже сказал, дал их без мотивировки, а Жюль Шиллер, очевидно, лучше знал теоло­гию, чем астрологию, и не владел еврейским языком. Предатель Иуда здесь уже совсем изгнан с неба (очевидно, в ад) и замещен некиим МатФием, который совсем не присутствовал на еван­гельской вечери, а был избран потом оставшимися одиннадцатью в свою среду, с целью восстановить астральное число двенадцать, после того, как у «низринувшегося»,—по словам Деяний Апосто­лов,—Иуды Искариота расселось чрево и выпали все внутрен­ности, что было известно всем жителям города Святого Прими­рения, назвавшими это место Акелдама, т.-е. «Место Крови» (Деяния Апостолов, 2, \&). Здесь под видом взорвавшегося чрева Иуды описан, очевидно, опять взрыв метеорита в созвездии, зна­меновавшем тогда Иуду.

Но точно ли это было в Скорпионе, как у Матвея? В этом можно сильно сомневаться, так как астральное размещение Матвея едва ли было кому-нибудь известно, кроме него самого да ближайших его знакомых. И это тем более допустимо, что при­знаки предыдущих, а также последующих таких же исканий видны, между прочим, и в размещении смертей двенадцати апо-

луны, этой древней руководительницы по небу в соответствую­щем каждому из них, по мнению автора, созвездии. Каждое лун­ное затмение средневековому астрологу не только могло, но и должно было представляться более всего специально ниспостолов по градусам небесных долгот, как они определяются месяцами и днями их смерти.

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Иаков I Фома Филипп

Иоанн Иаков II Варфоломей

Рис. 121. Тайная вечеря на небесах (1 половина).

Еванг. Матвей Фаддей Петр

Симон-Кананит МатФий Андрей

Рис. 122. Тайная вечеря на небесах (2 половина).

Подумаем только: как могли бы быть установлены дни смерти даже и таких апостолов, как «Сын Водолея», и нескольких других, которые явно никогда не существовали на земле? Конечно, скорее всего только одним способом: по месяцу и дню смерти сланным для церкви знамением того, что в этот самый именно день и умер соответствующий апостол, и что ему тут надо устроить поминки.

Так, действительно, и думали накануне Крестовых походов. Возьмем для примера одного из замечательнейших преемников Василия Великого — римского папу Льва I Великого (около 380—461), возвеличившего папскую власть на Западе и причислен­ного обеими церквами к своим святым. День смерти этого Льва (может-быть как раз апостола Леввея) * и назначен на Февраль, когда лунные затмения бывают во Льве, его тезке, и как раз на 18 Февраля, когда приходятся после его смерти лишь затме­ния луны: 18 Февраля 919 года в 18 часов 3 минуты от Грин­вичской полуночи со сверхполной Фазой 14″2, да еще затмение 18 Февраля 1440 года с почти полной Фазой 11 «7, которое, понятно, поздновато.

По первому из них, т.-е. в начале X века, и был, конечно, установлен момент его переселения на небо в свое собственное созвездие.

Рассмотрим же с этой точки зрения и некоторых других апостолов, считая, что установители подобных праздников также мало были знакомы с Матвеевым порядком их астрализации, как и Жюль Шиллер, только-что цитированный мною.

Вот Варфоломей, имя которого, как я уже говорил, значит сын Водолея, 2 и мы видим, что смерть его и определена на август, когда лунные затмения бывают в Водолее, и у католиков ука­зано 24 августа, т.-е. день, в который первое из таких затмений после распространения Апокалипсиса было лишь в 918 году, в 17 часов 39 минут от Гринвичской полуночи, когда луна в Италии и Греции взошла уже в затмении, достигшем сверх­полной Фазы (15″0). А после разделения церквей, происшедшего в 1054 году, византийцы еще переправили 24 августа на 25-е по частному лунному затмению в Водолее 25 августа 1121 года, имевшему Фазу 3″0 в 3 часа 1 минуту от Гринвичской полуночи.

Вот «Двойни» (Фома) назначены католической церковью на 21 декабря, когда лунные затмения приходятся в конце его символа — созвездия Близнецов. И это, очевидно, является церковным отголоском затмения 1154 года, первого и единствен­ного, приходившегося на это число после смерти «Великого Царя».

Но «двойнями» (Фомами) на небе являются не одни Близнецы, а также и двойни Рыб. Так чему же удивляться, если Восточная церковь еще ранее определила смерть Фомы по затмению 6 октября 1009 года в 22 часа 43 минуты от Гринвичской полу­ночи с сверхполной Фазой (18″5). Это, конечно, и было первое установление смерти никогда не существовавшего на земле апостола-Двойни, и мы видим даже и причины разногласия обеих церквей. Дело в том, что в 1054 году распалась прежняя общая церковь на Восточную и Западную, и Западная в 1154 году заново определила смерть Фомы по затмению 21 декабря 1154 года в Близнецах, а Восточная все еще символизировала его своими Двумя Рыбами. Так апостол «двойни» и умер два раза.

  • 1 Лев по-библейски ГТПК (АРИЕ-АРИЙ) и ЪРзЬ (ЛВИА-ЛЕВИИ).
  • 2 ^ DTI ^ TTlbO (БАР-ДОЛЕ-МИ) —сын Водолея.

Но то же самое случилось и с другими апостолами и древ­ними святыми, кроме апостола Андрея, празднуемого обеими церквами 30 ноября, вероятно, по сверхполному (19″5) лунному затмению под Змиедержцем 30 ноября 1099 года в 16 часов 4 минуты от Гринвичской полуночи. Все другие апостолы полу­чили по две смерти, т.-е. каждою церковью вычислялись отдельно, что и дает для этих занятий эпоху около XI века нашей эры. А армянская церковь придала апостолам еще и третью смерть совсем в другие дни года. Три раза умереть! Поистине печаль­ная участь даже и не для святых!

Совершенно ясно также, что после того, как была замещена этим методом (в каждой церкви особо) половина созвездий Зодиака, он стал одинаково легко давать как случаи попадания новых затмений на пустое место, так и дубликаты. А на последнее из двенадцати незамещенных созвездий всякое осмысленное и скорое попадание затмений луны стало уже совсем невероятно, да и выжидать удобного случая было некогда. Обеим конкурирую­щим церквам, естественно, хотелось поскорее закончить свои святцы, и потому они стали пользоваться всяким усекновением месяца для того, чтобы определить им день «усекновения главы» того или иного святого, для которого это не было еще уста­новлено. Так и заместились все дни года.

Полный разбор христианских святцев методом лунных затме­ний может очень хорошо установлять их историю. Но здесь я не имею места этим заняться и потому возвращаюсь к дальней­шим последствиям «тайной вечери» на небесах.

Среди двенадцати созвездий Зодиака Иуду искали, как я уже говорил, не только в созвездии Скорпиона, жалящего над небесным Жертвенником возносящегося к небу Змиедержца, но и в созвез­дии Льва, так как прозвище Искариот значит—Муж-как-Лев.

В евангелии Иоанна о нем говорится только: «Перед праздником пасхи, зная, что пришел час перейти из этого мира к богу, своему отцу, Иисус до коппа возлюбил живу­щих в этом мире». Он встал на своей последней вечеринке, «свял одежду, опоясался полотенцем и начал (в символе месяца, обхо­дящего двенадцать созвездий) умывать ноги ученикам и обтирать их». Противился этому только Симон (последнее созвездие, приходя­щееся на новолуние). Когда же омывание было окончено, он с волнением сказал:

«— Истинно, истинно говорю вам, один из вас предаст меня». Ученики озирались, недоумевая, о ком он говорит, и один из них, которого особенно любил Иисус, возлежавший у его груди, спросил: «— Кто это?

«— Тот, кому я подал обмокнутый кусок хлеба, — и, обмак­нув в соль, подал его Иуде-Симонову-Искариоту, сказав ему: «— То, что хочешь делать, делай скорее. «И вошел после этих слов в «Богославца» сатана, и он, взяв кусок, вышел. Была ночь, и никто из возлежавших не понял, к чему Иисус говорит это, А. он сказал оставшимся:

«— Прославится теперь человеческий сын и бог просла­вится в нем.—Новую заповедь даю вам: любите друг друга, как я возлюбил вас. Дети! Не долго уже мне быть с вами. Куда я иду, туда вы не можете итти (Иоанн, 13). , Но когда приготовлю вам место, приду опять и возьму вас с собою, чтоб и вы были там, где я» (14,3).

Итак, выходит, что сам Иисус послал Иуду предавать себя и даже торопил. Настолько же малоправдоподобны без астра-листики и передаваемые Иоанном детали предательства.

«Иисус,—говорит он (в главе 18), — вышел со своими учени­ками за Черную реку, где был сад. А Иуда, предатель его, знал, что Иисус часто собирал там своих учеников и, взяв отряд служителей от первосвященников и Фарисеев (т.-е., по нашему, ариан), пришел туда с Фонарями, светильниками и с оружием (заметим, что римских воинов тут еще нет, а только служи­тели тогдашних сект). Иисус же, зная все, что с ним будет, вышел и сказал им:

« —Иисуса Посвященного,—ответили ему».

«— Это я! Если ищете меня, оставьте их (т.-е. его учеников!).

«Симон же, у которого был меч, извлек его, ударил перво-священнического раба и отсек ему ухо, а имя рабу было Царь (повидимому, звезда Регул во Льве, к которой в страстной четверг перед глазами экзальтированного автора пролетел мете­орит, отбросив от себя, как ухо, осколок). Но Иисус сказал Петру:

« — Вложи меч в ножны. Неужели мне не выпить Чаши, которую дал мне отец?

«Тогда тысяченачальник и служители богославных взяли Иисуса и связали его» (1оанн, 8, 1—12).

Мы видим, что и здесь нет даже намека на то, чтоб Иуда указал каким-либо жестом Иисуса воинам. Сам Иисус назвал им себя. Все, что тут говорится об Иуде, это лишь то, будто он сообщил им о месте, где происходили тайные собрания учени­ков Иисуса. Иуда по-еврейски значит просто «Богославный», как назывались сторонники чистого единобожия, и мы видим, что рас­сказ о нем носит у Иоанна совершенно не реальный характер. Личность Иуды как будто олицетворяет здесь всю тогдашнюю секту ариан. Ведь и сама Иудея в переводе означает «Страна богославия», в отличие от языческой Самарии (Северной Ита­лии) и Галилеи (Галлии), которая в переводе значит «Круг» и не раз употребляется для обозначения зодиакального круга.

Такова туманная, еще плохо персонально определившаяся, Фигура Иуды в евангелии Иоанна.

Здесь действие, повидимому, уже перенесено с неба на землю, и евангельский рассказ под Формою предательства апнерцеп-ционно обрабатывает действительный Факт отказа части первич­ных христиан, называвшихся богославными (иудеями), призна­вать божественное происхождение «Иисуса» после того, как он не оправдал их ожиданий своего «скорого прихода на землю». Как же было оставшимся верными не обозвать предателем руко­водителя этих отступников? Это впдно и в дальнейших рассказах.

У евангелиста Марка мы имеем о нем только сбивчивые сообщения. Говорится о присутствии Иуды на тайной вечери. Еще раньше этого Иуда, будто бы, пошел к первосвященникам, чтобы предать своего учителя (Марк, 14, 10). А через несколько строк, когда Иисус ел с учениками пасху (несмотря на то, что, как оказывается далее, до дня пасхи оставалось еще более суток!), автор уже забыл об этом совершившемся поступке и говорит от имени Иисуса то же, что и в Евангелии Иоанна:

« — Истипно, истинно говорю вам, один из вас, едящий со мною, предаст (а не предал) менян.

И на вопрос их: «Кто это?» ответил: ,

« — Один из двенадцати, обмакивающих со мною хлеб в блюдо» (14, 10 — 20).

Затем будто’бы Иисус добавил:

« — Но горе тому, который предаст человеческого сына. Лучше бы ему не родиться» (14, 21).

О том, что Иуда после этого ушел, конечно, здесь уже не рассказывается, так как он, по Марку, предал его еще ранее этой вечери, а потому остается неизвестным и то, когда он вместе с Иисусом обмакивал хлеб в блюдо.

Место ареста Иисуса здесь уже называется не Черной ре­ кой, а Масляной долиной J (ГвФСиманией). Там Иисус, будто бы, оставил остальных учеников и, взяв с собою только Петра, Иакова и Иоанна, ушел в пустынное место, где начал тосковать и молиться, говоря:

— «Увы, Отец! Все для тебя возможно! Пронеси эту Чашу мимо меняя (14, 36).

И созвездие Чаша действительно прошло мимо месяца, при­ ближающегося к пасти Льва.

Ученики, по словам Марка, заснули. Он приходил к ним два раза и будил, пришел и в третий раз и сказал им: «Вы все еще спите? Встаньте и пойдем. Вот приближается предающий меня».

Тогда подошел Богославный (Иуда), один из двенадцати, ц с ним множество народа с мечами и кольями от священников, законников и старейшин. Предающий его дал им знак, сказав:

« — Кого я поцелую, тот и есть. Возьмите его и ведите осторожно».

И тотчас подошел к Иисусу:

« — Учитель! учитель!» — сказал он и поцеловал его (астрально: Лев коснулся месяца низом своей пасти).

«А они наложили на него руки и повели» (Марк, 14, 41 *—46).

О том, что было далее с Иудой, у Марка ничего не гово­рится, как и у Иоанна, и личность самого Иуды выступает

у него так же туманно, хотя прибавка о поцелуе и псрсониФици — рует его.

У более позднего евангелиста Матвея к вышеприведенному рассказу Марка прибавляется еще и новая деталь о продаже Иисуса за тридцать сребренников.

«Один из двенадцати учеников, называемый Иуда Искариот, пошел к первосвященникам и сказал им:

« —Что вы дадите мне, если я предам его вам?»

Они предложили ему тридцать серебряных монет. И с того времени он стал искать удобного случая для предательства (Мати., 26, 14 — 16).

Затем, после почти буквальной переписки всего вышепри­ веденного из евангелия Марка о поцелуе, дополнена и послед­ няя черта этой легенды, окончательно уже сложившейся к тому времени в главных своих деталях:

«Богославец, увидев, что Иисус осужден, раскаялся и возвра­ тил тридцать сребренников священникам и старейшинам, говоря:

« —Согрешил я, пролил кровь невинную.

«Затем он пошел и повесился» (Матвей, 27, 3 — 5).

Все это, с некоторыми вариациями, переписывает и четвер­ тый евангелист Лука, но, кроме того, прибавляет еще и об исце­ лении Иисусом отсеченного Петром уха у первосвященнического слуги «Царя» («Лука, 22, 53).

Мы ясно видим здесь, как последовательно развивалась легенда об Иуде-предателе путем различных житейских сообра­ жений, а также несомненно с астральной помощью, как это уже указывали и до меня.

Ведь и теперь месяц, символизирующий бога-отца, через каждые четыре недели переходит под пастью созвездия Льва, по- еврейски Ария, и затем идет далее под группой мелких звездо­чек, рассыпанных как монетки в созвездии Волоса Вереники и приходит «на крести, т.-е. на скрещепие небесного экватора с небесной эклектикой, у которого стоит Дева, его мать.

Но это небесное явление, как самое обычное, не могло бы, конечно, послужить предлогом к созданию легенды, и она могла появиться лишь потому, что месяц и действительно когда-то умер на этом кресте, т.-е. случилось лунное затмение, которое может тут быть только в пасхальное время при солнце в Ры­бах, или в Овне.

При таких обстоятельствах и произошло историческое затме­ ние 21 марта 368 года во время вычисленного нами в первое книге «Христа» столбования «Великого Царя». Подробности об Иуде арианине, 1 предавшем его поцелуем, взяты прямо из про­ хождения месяца за сутки до «его смерти на кресте» под устами этого Льва, а небесная тайная вечеря с двенадцатью апостолами (созвездиями), наблюдаемая на небе каясдую страстную ночь в виде двенадцати созвездий Зодиака, которые месяц обходит, как бы омывая им ноги, вцушила экзальтированным зрителям остальные подробности легенды.

Любимый миллионами актер «Игры престолов» в шоке от смерти своего героя

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Поклонники сериала «Игры престолов» дожидаются последнюю серию пятого сезона, и гадают, кого же в этот раз убьют. Даже ходит поговорка: не привязывайся ни к кому из героев, его легко могут убить сценаристы.

Актер Кит Харингтон — исполнитель роли Джона Сноу в сериале «Игра престолов», был раздосадован, когда узнал, что его в конце пятого сезона убивают.

«Мне никогда не говорили, что будет дальше в «Игре престолов», а в этот раз сказали. И если что-то будет по-другому, то я об этом не знаю. Значит, такой замысел продюсеров. Мне сказали, что мой персонаж не вернется», — рассказал раздосадованный актер в недавнем интервью.

Причем, с книгой «Танец с драконами», он и вовсе не был знаком. В шестом сезоне сериала Джона Сноу точно не будет, но вот что случится в самой книге — может знать только автор, Джордж Мартин, который ее еще не дописал. Возможно, Джон останется живым?

«Игра престолов — 6»: зима по-прежнему близко

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Кадр из шестого сезона телесериала «Игра престолов»

«Игра престолов» катится по наклонной где-то сезона с третьего: четвёртый был плох, пятый — провальный, шестой — попросту никакой. Но что удивительно, зрителям нравится. При нынешнем весьма достойном выборе качественного телепродукта (не об отечественном речь, разумеется) миллионы людей доказывают, что всеобщая любовь к «мыльным операм» в худшем их проявлении — явление далеко не отжившее, да к тому же не имеющее возрастных или гендерных преград. Добавьте к какой-нибудь условной «Просто Марии» драконов и несколько зубодробительных боевых сцен — вот и будут вам рейтинги и слава.

Над этим, кстати, шутят и сами авторы, впаивая в сюжет артистов уличного театра, день за днём дающих представления о распрях в доме Ланнистеров. Кому-то, правда, может показаться, что это дань бессмертному Шекспиру — но ощущение такое, что здесь не обошлось и без условного сериала «Богатые тоже плачут» в любых его вариациях.

Впрочем, всё куда сложнее, чем может на первый взгляд показаться.

Ролик о создании спецэффектов для шестого сезона телесериала «Игра престолов»

Безусловно, «Игра престолов» восхищает размахом — общим местом будет повторять про географический разброс, многотысячную массовку и впечатляющие спецэффекты. Но всем этим сериал зарекомендовал себя ещё пять лет назад — и с тех пор не так уж сильно продвинулся. Обставив всех конкурентов по части внешней составляющей, он прискорбным образом проигрывает многим из них в главном — в истории, которая, сколь это ни удивительно, последние серий двадцать самым решительным образом топчется на месте.

Перестал меняться даже сезонный шаблон: почти сразу становится ясно, что кровавой битвы не избежать, но всеми силами развязку оттягивают до девятой-десятой серий — и да, те производят в итоге впечатление. Беда в том, что всё прочее, вся середина забивается вторсырьём, разговорной мякотью. Поворотных пунктов, которые обеспечивали бы интерес к повествованию на пути к финалу — минимум. Утрируя: можно посмотреть только кусок из начала и пару кусков из конца без боязни пропустить что-нибудь существенно важное.

Парадокс: подобному объёму было бы мало даже десяти серий, но авторы расходуют его столь неловко и едва ли не бездарно, будто вовсе не знают, чем вообще им эти десять серий насытить. Множество персонажей и связанных с ними сюжетных линий играют с телероманом дурную шутку: желая уделить всем хотя бы толику внимания, сценаристы забывают не то что о равномерном развитии характеров, но даже о банальном поддержании интриги. Сценка там, сценка здесь, ещё кусочек отсюда — пазл, безусловно, огромен, но разве масштаб не губит теперь его красоту.

И надо быть, конечно, либо большим фанатом книг и сериала, либо уж очень внимательным зрителем — иначе вспомнить о том, кто тут кто и кто против кого решительно невозможно. Порой не помогают даже декорации-маркеры: в шестом сезоне как-то мало стало принципиальных отличий одного места от другого. В иных случаях просто опускаешь руки без боя и ждёшь следующей сцены, чтобы уже в развитии понять (или вспомнить), к чему это было.

Ролик о съёмках 1-й и 2-й серий шестого сезона телесериала «Игра престолов»

Безусловно, здесь есть ряд ярких — ударных и незабываемых — моментов. Большинство из них связаны с Дейенерис и её огнедышащими драконами и Рамси Болтоном и его голодными псами. Но отнять их — и что останется. Бла-бла-бла, бла-бла-бла. То тут, то там ставя редкие восклицательные знаки, авторы сериала как-то совершенно не парятся над тем, чтобы наполнить энергией все те бесчисленные многоточия, что составляют большую половину любой страницы этой многослойной истории. Да, у них есть драконы и несколько бравых ребят, способных голыми руками отрывать головы противникам, но умение поддерживать интерес к драме без подобных напускных эффектов давно уже куда-то испарилось.

Заодно, кстати, с обнажёнными женскими телами. Сделав некогда секс и кровь ключевыми составляющими своего успеха, к шестому сезону создатели шоу едва ли не окончательно оставили голую плоть за кадром: до них, видимо, дошли слухи, что «Игру престолов» дети смотрят… Всё бы ничего, но даже в этом видится поражение: по всем фронтам сданы былые позиции.

Нет, впрочем, с жестокостью здесь всё по-прежнему более-менее в порядке — крупный план лица повешенного мальчика чего только стоит. Количество трупов в общей сложности уверенно переходит за несколько тысяч, содрогнуться и ужаснуться — масса возможностей. В связи с чем не может, конечно, не умилить расстроенный Пёс, которому не разрешают разрубить пойманных по частям, а позволяют их только повесить. При этом удивляет то, что самое интересное убийство без какого-либо намёка оставлено в темноте, от чего создаётся ощущение, что даже в этом плане фантазия авторов далеко не неистощима.

Ролик о съёмках 3-й и 4-й серий шестого сезона телесериала «Игра престолов»

Об упадке духа, впрочем, свидетельствует не только это. Общая усталость читается даже на лицах актёров: у каждого из них уже по крупному голливудскому проекту (а то и не по одному), так что «дело сделано, давайте уже закончим побыстрее». «Я устал воевать», — понятно же, что устами воскресшего Джона Сноу (который был бы краше, если б всё-таки умер) высказывается вслух более-менее общее мнение.

Играть, как было уже сказано, почти некому и почти нечего. Моральные страдания Серсеи не идут ни в какое сравнение с её былыми гадостями. Тирион лавирует между противоборствующими лагерями, но перестаёт (отчего-то) быть дальновидным стратегом. Санса волосами осталась яркой, а характером — безнадёжно блеклой: не впечатляет даже её первая за долгие годы встреча с родным человеком. Какие-то попытки внутренней борьбы присутствуют разве что в Арье, но в целом роль этой девочки в шестом сезоне невнятна и даже бессмысленна: чего хотела, к чему пришла.

Вот и получается, что весь сезон вновь держится на бесчеловечной мерзости Рамси Болтона, который вызывающе чудовищен не только на деле («Это хорошее мясо, скормите псам», — говорит он о теле погибшей возлюбленной), но и в эпистолярном жанре (с его письменным обещанием всех поубивать, содрать кожу и выдавить глаза). Как раньше желали лютой смерти юному королю Джоффри, так ныне с нетерпением ждали расправы над этим моральным уродом; но как теперь без них двоих, кто займёт опять освободившееся место главного среди всех собравшихся злодея.

Наглядной издёвкой в этом плане выглядит, конечно, роль Макса фон Сюдова, который и в «Звёздные войны» забрёл, будто шёл просто мимо, а здесь и вовсе представлен в образе застрявшего в дереве тысячелетнего старика. Метафорически это соотносится, кажется, едва ли со всеми занятыми в сериале и героями, и актёрами.

Ролик о съёмках 5-й и 6-й серий шестого сезона телесериала «Игра престолов»

Немногие тут полны решимости рассуждать, что будет, когда они постареют; «Если постареете», — тут же им уточняют в ответ. «Будьте уверены, леди. Мертвецы на подходе». «Берегитесь. Ночь темна и полна ужасов». «Многие погибнут при любом исходе. Лучше они, чем мы».

Всем этим обещаниям уже много лет, зима по-прежнему близко. А конца «Игры престолов» мы дождёмся не ранее чем через два года — да и то, если не обманут и не начнут тянуть «удовольствие» до совсем уж невыносимых пределов.

Правильно всё-таки говорила жена одного дотракийца про Дейенерис: «Голубоглазые женщины — ведьмы. Отруби ей голову, пока она тебя не околдовала». Теперь следует только жалеть, что аналогичным образом не поступили вовремя с самим сериалом.

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Н.Заболоцкий. Избранное.
Поэтическая Библиотечка Школьника.
Москва, «Детская Литература», 1970.

Мысль, вооруженная рифмами. изд.2е.
Поэтическая антология по истории русского стиха.
Составитель В.Е.Холшевников.
Ленинград: Изд-во Ленинградского университета, 1967.

ГРОЗА ИДЕТ 1957

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ВСЕ, ЧТО БЫЛО В ДУШЕ 1936

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ОБЛЕТАЮТ ПОСЛЕДНИЕ МАКИ 1952

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА 1955

Русская и советская поэзия
для студентов-иностранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во «Высшая школа», 1969.

ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ 1952

Русская и советская поэзия
для студентов-иностранцев.
А.К.Демидова, И.А. Рудакова.
Москва, изд-во «Высшая школа», 1969.

МЕРКНУТ ЗНАКИ ЗОДИАКА 1929

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

СТАРАЯ СКАЗКА 1952

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Н.Заболоцкий. Избранное.
Поэтическая Библиотечка Школьника.
Москва, «Детская Литература», 1970.

Н.Заболоцкий. Избранное.
Поэтическая Библиотечка Школьника.
Москва, «Детская Литература», 1970.

Русские поэты. Антология в четырех томах.
Москва: Детская литература, 1968.

ГОЛОС В ТЕЛЕФОНЕ 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ МАРСА 1956

Советская поэзия 50-70х годов.
Москва: Русский язык, 1987.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

СКВОЗЬ ВОЛШЕБНЫЙ ПРИБОР ЛЕВЕНГУКА 1948

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ 1957

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Русская советская поэзия.
Под ред. Л.П.Кременцова.
Ленинград: Просвещение, 1988.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ ЛЕНИТЬСЯ 1958

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

БЕЛАЯ НОЧЬ 1926

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ЛЕСНОЕ ОЗЕРО 1938

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ОСЕНЬ 100 Стихотворений. 100 Русских Поэтов.
Владимир Марков. Упражнение в отборе.
Centifolia Russica. Antologia.
Санкт-Петербург: Алетейя, 1997.

Вечер лирики.
Москва: Искусство, 1965.

ВОЗВРАЩЕНИЕ С РАБОТЫ 1954

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

НОЧНОЕ ГУЛЯНЬЕ 1953

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

БЕГСТВО В ЕГИПЕТ 1955

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ОСЕННИЕ ПЕЙЗАЖИ 1955

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ОСЕННИЙ КЛЕН 1955

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

СТАРАЯ АКТРИСА 1956

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

О КРАСОТЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЛИЦ 1955

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

СКАЗКА О КРИВОМ ЧЕЛОВЕЧКЕ

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

У ГРОБНИЦЫ ДАНТЕ 1958

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ПЕТУХИ ПОЮТ 1958

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ПОДМОСКОВНЫЕ РОЩИ 1958

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ЗЕЛЕНЫЙ ЛУЧ 1958

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

В ЖИЛИЩАХ НАШИХ 1926

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ВЕЧЕРНИЙ БАР 1926

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ИГРА В СНЕЖКИ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

НАРОДНЫЙ ДОМ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ОБВОДНЫЙ КАНАЛ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

НАЧАЛО ОСЕНИ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

БРОДЯЧИЕ МУЗЫКАНТЫ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

НА ЛЕСТНИЦАХ 1928

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Поэтическая Россия.
Москва, «Советская Россия», 1985.

ПОЭМА ВЕСНЫ 1956

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

МОРСКАЯ ПРОГУЛКА 1956

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ГУРЗУФ НОЧЬЮ 1956

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЛЕТНИЙ ВЕЧЕР 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ГОМБОРСКИЙ ЛЕС 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ВЕЧЕР НА ОКЕ 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ГДЕ-ТО В ПОЛЕ ВОЗЛЕ МАГАДАНА 1956

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ГОЛУБИНАЯ КНИГА 1937

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

УСТУПИ МНЕ, СКВОРЕЦ, УГОЛОК 1946

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ТВОРЦЫ ДОРОГ 1947

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЕЩЕ ЗАРЯ НЕ ВСТАЛА НАД СЕЛОМ 1946

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

В ЭТОЙ РОЩЕ БЕРЕЗОВОЙ 1946

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЧИТАЙТЕ, ДЕРЕВЬЯ, СТИХИ ГЕЗИОДА 1946

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

Я НЕ ИЩУ ГАРМОНИИ В ПРИРОДЕ 1947

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

ГОРОД В СТЕПИ 1947

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

ЧИТАЯ СТИХИ 1948

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

ОДИНОКИЙ ДУБ 1957

Николай Заболоцкий. Стихотворения.
Россия — Родина моя. Библиотечка русской
советской поэзии в пятидесяти книжках.
Москва: Художественная литература, 1967.

ФУТБОЛ 1926, Москва

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

РУБРУК В МОНГОЛИИ 1958

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ТБИЛИССКИЕ НОЧИ 1948

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Н.Заболоцкий. Избранное.
Поэтическая Библиотечка Школьника.
Москва, «Детская Литература», 1970.

СТИРКА БЕЛЬЯ 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

НОЧЬ В ПАСАНАУРИ 1947

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Я ТРОГАЛ ЛИСТЫ ЭВКАЛИПТА 1947

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

СМЕРТЬ ВРАЧА 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЛЕСНАЯ СТОРОЖКА 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ОДИССЕЙ И СИРЕНЫ 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЭТО БЫЛО ДАВНО 1957

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

РЫБНАЯ ЛАВКА 1928

Советская поэзия. В 2-х томах.
Библиотека всемирной литературы. Серия третья.
Редакторы А.Краковская, Ю.Розенблюм.
Москва: Художественная литература, 1977.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЧЕЛОВЕК В ВОДЕ 1930

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ВОПРОСЫ К МОРЮ 1930

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ЛЕБЕДЬ В ЗООПАРКЕ 1948

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

ПОЗДНЯЯ ВЕСНА 1948

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

БАШНЯ ГРЕМИ 1950

Примечания
Греми — древняя столица Кахетии, развалины которой сохранились до сих пор.
1. Леван — кахетинский царь, проводивший в XVI в. политику сближения с Московским государством. Обратно
2. Кизилбаши — персы Обратно
3. Марани — погреб для вина. Обратно

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Борис Годунов

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Избранные произведения А Пушкина

ДРАГОЦЕННОЙ ДЛЯ РОССИЯН ПАМЯТИНИКОЛАЯ МИХАЙЛОВИЧА КАРАМЗИНА

сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностию посвящает

(1598 года, 20 февраля)

Князья Шуйский и Воротынский .

Наряжены мы вместе город ведать,

Но, кажется, нам не за кем смотреть:

Москва пуста; вослед за патриархом

К монастырю пошел и весь народ.

Как думаешь, чем кончится тревога?

Чем кончится? Узнать не мудрено:

Народ еще повоет да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится;

А там — а там он будет нами править

Но месяц уж протек,

Как, затворясь в монастыре с сестрою,

Он, кажется, покинул всe мирское.

Ни патриарх, ни думные бояре

Склонить его доселе не могли;

Не внемлет он ни слезным увещаньям,

Ни их мольбам, ни воплю всей Москвы,

Ни голосу Великого Собора.

Его сестру напрасно умоляли

Благословить Бориса на державу;

Как он тверда, как он неумолима.

Знать, сам Борис сей дух в нее вселил;

Что ежели правитель в самом деле

Державными заботами наскучил

И на престол безвластный не взойдет?

Скажу, что понапрасну

Лилася кровь царевича-младенца;

Что если так, Димитрий мог бы жить.

Ужасное злодейство! Полно, точно ль

Царевича сгубил Борис?

Кто подкупал напрасно Чепчугова?

Кто подослал обоих Битяговских

С Качаловым? Я в Углич послан был

Исследовать на месте это дело:

Наехал я на свежие следы;

Весь город был свидетель злодеянья;

Все граждане согласно показали;

И, возвратясь, я мог единым словом

Изобличить сокрытого злодея.

Зачем же ты его не уничтожил?

Он, признаюсь, тогда меня смутил

Спокойствием, бесстыдностью нежданной,

Он мне в глаза смотрел, как будто правый:

Расспрашивал, в подробности входил —

И перед ним я повторил нелепость,

Которую мне сам он нашептал.

А что мне было делать?

Все объявить Феодору? Но царь

На все глядел очами Годунова,

Всему внимал ушами Годунова:

Пускай его б уверил я во всем,

Борис тотчас его бы разуверил,

А там меня ж сослали б в заточенье,

Да в добрый час, как дядю моего,

В глухой тюрьме тихонько б задавили.

Не хвастаюсь, а в случае, конечно,

Никая казнь меня не устрашит.

Я сам не трус, но также не глупец

И в петлю лезть не соглашуся даром.

Ужасное злодейство! Слушай, верно

Губителя раскаянье тревожит:

Конечно, кровь невинного младенца

Ему ступить мешает на престол.

Перешагнет; Борис не так-то робок!

Какая честь для нас, для всей Руси!

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха.

Так, родом он незнатен; мы знатнее.

Ведь Шуйский, Воротынский.

Легко сказать, природные князья.

Природные, и Рюриковой крови.

А слушай, князь, ведь мы б имели право

Ведь в самом деле!

Когда Борис хитрить не перестанет,

Давай народ искусно волновать,

Пускай они оставят Годунова,

Своих князей у них довольно, пусть

Себе в цари любого изберут.

Не мало нас, наследников варяга,

Да трудно нам тягаться с Годуновым:

Народ отвык в нас видеть древню отрасль

Воинственных властителей своих.

Ухе давно лишились мы уделов,

Давно царям подручниками служим,

А он умел и страхом, и любовью,

И славою народ очаровать.

Он смел, вот все — а мы. Но полно. Видишь,

Народ идет, рассыпавшись, назад —

Пойдем скорей, узнаем, решено ли.

Неумолим! Он от себя прогнал

Святителей, бояр и патриарха.

Они пред ним напрасно пали ниц;

Его страшит сияние престола.

О боже мой, кто будет нами править?

Да вот верховный дьяк

Выходит нам сказать решенье Думы.

Молчать! молчать! дьяк думный говорит;

(с Красного крыльца)

В последний раз отведать силу просьбы

Над скорбною правителя душой.

Заутра вновь святейший патриарх,

В Кремле отпев торжественно молебен,

Предшествуем хоругвями святыми,

С иконами Владимирской, Донской,

Воздвижется; а с ним синклит, бояре,

Да сонм дворян, да выборные люди

И весь народ московский православный,

Мы все пойдем молить царицу вновь,

Да сжалится над сирою Москвою

И на венец благословит Бориса.

Идите же вы с богом по домам,

Молитеся — да взыдет к небесам

Усердная молитва православных.

Теперь они пошли к царице в келью,

Туда вошли Борис и патриарх

Упрямится; однако есть надежда.

Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука

Тебя возьмет! агу, агу. не плачь!

Нельзя ли нам пробраться за ограду?

Нельзя. Куды! и в поле даже тесно,

Не только там. Легко ли? Вся Москва

Сперлася здесь; смотри: ограда, кровли,

Все ярусы соборной колокольни,

Главы церквей и самые кресты

Послушай! что за шум?

Народ завыл, там падают, что волны,

За рядом ряд. еще. еще. Ну, брат,

Дошло до нас; скорее! на колени!

(на коленах. Вой и плач)

Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами!

Будь наш отец, наш царь!

О чем там плачут?

А как нам знать? то ведают бояре,

Ну, что ж? как надо плакать,

Так и затих! вот я тебя! вот бука!

(Бросает его об земь. Ребенок пищит.)

Заплачем, брат, и мы.

Я также. Нет ли луку?

Нет, я слюнёй помажу.

Да кто их разберет?

Венец за ним! он царь! он согласился!

Борис наш царь! да здравствует Борис!

Борис, патриарх, бояре.

Ты, отче патриарх, вы все, бояре,

Обнажена моя душа пред вами:

Вы видели, что я приемлю власть

Великую со страхом и смиреньем.

Сколь тяжела обязанность моя!

Наследую могущим Иоаннам —

Наследую и ангелу-царю.

О праведник! о мой отец державный!

Воззри с небес на слезы верных слуг

И ниспошли тому, кого любил ты,

Кого ты здесь столь дивно возвеличил,

Священное на власть благословенье:

Да правлю я во славе свой народ,

Да буду благ и праведен, как ты.

От вас я жду содействия, бояре,

Служите мне, как вы ему служили,

Когда труды я ваши разделял,

Не избранный еще народной волей.

Не изменим присяге, нами данной.

Теперь пойдем, поклонимся гробам

Почиющих властителей России,

А там — сзывать весь наш народ на пир,

Всех, от вельмож до нищего слепца;

Всем вольный вход, все гости дорогие.

(Уходит, за ним и бояре.)

Воротынский (останавливая Шуйского).

Да здесь, намедни,

Нет, не помню ничего.

Когда народ ходил в Девичье поле,

Теперь не время помнить,

Советую порой и забывать.

А впрочем, я злословием притворным

Тогда желал тебя лишь испытать,

Верней узнать твой тайный образ мыслей;

Но вот — народ приветствует царя —

Отсутствие мое заметить могут —

НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ

Отец Пимен, Григорий спящий.

(пишет перед лампадой)

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от бога

Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем господь меня поставил

И книжному искусству вразумил;

Когда-нибудь монах трудолюбивый

Найдет мой труд усердный, безымянный,

Засветит он, как я, свою лампаду —

И, пыль веков от хартий отряхнув,

Правдивые сказанья перепишет,

Да ведают потомки православных

Земли родной минувшую судьбу,

Своих царей великих поминают

За их труды, за славу, за добро —

А за грехи, за темные деянья

Спасителя смиренно умоляют.

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Не много лиц мне память сохранила,

Не много слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно.

Но близок день, лампада догорает —

Еще одно, последнее сказанье.

Всe тот же сон! возможно ль? в третий раз!

Проклятый сон. А всe перед лампадой

Старик сидит да пишет — и дремотой,

Знать, во всю ночь он не смыкал очей.

Как я люблю его спокойный вид,

Когда, душой в минувшем погруженный,

Он летопись свою ведет; и часто

Я угадать хотел, о чем он пишет?

О темном ли владычестве татар?

О казнях ли свирепых Иоанна?

О бурном ли новогородском вече?

О славе ли отечества? напрасно.

Ни на челе высоком, ни во взорах

Нельзя прочесть его сокрытых дум;

Все тот же вид смиренный, величавый.

Так точно дьяк, в приказах поседелый,

Спокойно зрит на правых и виновных,

Добру и злу внимая равнодушно,

Не ведая ни жалости, ни гнева.

Тебя и днесь, и присно, и вовеки.

Ты все писал и сном не позабылся,

А мой покой бесовское мечтанье

Тревожило, и враг меня мутил.

Мне снилося, что лестница крутая

Меня вела на башню; с высоты

Мне виделась Москва, что муравейник;

Внизу народ на площади кипел

И на меня указывал со смехом,

И стыдно мне и страшно становилось —

И, падая стремглав, я пробуждался.

И три раза мне снился тот же сон.

Младая кровь играет;

Смиряй себя молитвой и постом,

И сны твои видений легких будут

Исполнены. Доныне — если я,

Невольною дремотой обессилен,

Не сотворю молитвы долгой к ночи —

Мой старый сон не тих, и не безгрешен,

Мне чудятся то шумные пиры,

То ратный стан, то схватки боевые,

Безумные потехи юных лет!

Как весело провел свою ты младость!

Ты воевал под башнями Казани,

Ты рать Литвы при Шуйском отражал,

Ты видел двор и роскошь Иоанна!

Счастлив! а я от отроческих лет

По келиям скитаюсь, бедный инок!

Зачем и мне не тешиться в боях,

Не пировать за царскою трапезой?

Успел бы я, как ты, на старость лет

От суеты, от мира отложиться,

Произнести монашества обет

И в тихую обитель затвориться.

Не сетуй, брат, что рано грешный свет

Покинул ты, что мало искушений

Послал тебе всевышний. Верь ты мне:

Нас издали пленяет слава, роскошь

И женская лукавая любовь.

Я долго жил и многим насладился;

Но с той поры лишь ведаю блаженство,

Как в монастырь господь меня привел.

Подумай, сын, ты о царях великих.

Кто выше их? Единый бог. Кто смеет

Противу их? Никто. А что же? Часто

Златый венец тяжел им становился:

Они его меняли на клобук.

Царь Иоанн искал успокоенья

В подобии монашеских трудов.

Его дворец, любимцев гордых полный,

Монастыря вид новый принимал:

Кромешники в тафьях и власяницах

Послушными являлись чернецами,

А грозный царь игуменом смиренным.

Я видел здесь — вот в этой самой келье

(В ней жил тогда Кирилл многострадальный,

Муж праведный. Тогда уж и меня

Сподобил бог уразуметь ничтожность

Мирских сует), здесь видел я царя,

Усталого от гневных дум и казней.

Задумчив, тих сидел меж нами Грозный,

Мы перед ним недвижимо стояли,

И тихо он беседу с нами вел.

Он говорил игумену и братье:

«Отцы мои, желанный день придет,

Предстану здесь алкающий спасенья.

Ты, Никодим, ты, Сергий, ты, Кирилл,

Вы все — обет примите мой духовный:

Прииду к вам преступник окаянный

И схиму здесь честную восприму,

К стопам твоим, святый отец, припадши».

Так говорил державный государь,

И сладко речь из уст его лилася.

И плакал он. А мы в слезах молились,

Да ниспошлет господь любовь и мир

Его душе страдающей и бурной.

А сын его Феодор? На престоле

Он воздыхал о мирном житие

Молчальника. Он царские чертоги

Преобратил в молитвенную келью;

Там тяжкие, державные печали

Святой души его не возмущали.

Бог возлюбил смирение царя,

И Русь при нем во славе безмятежной

Утешилась — а в час его кончины

Свершилося неслыханное чудо:

К его одру, царю едину зримый,

Явился муж необычайно светел,

И начал с ним беседовать Феодор

И называть великим патриархом.

И все кругом объяты были страхом,

Уразумев небесное виденье,

Зане святый владыка пред царем

Во храмине тогда не находился.

Когда же он преставился, палаты

Исполнились святым благоуханьем,

И лик его как солнце просиял —

Уж не видать такого нам царя.

О страшное, невиданное горе!

Прогневали мы бога, согрешили:

Владыкою себе цареубийцу

Давно, честный отец,

Хотелось мне спросить о смерти

Димитрия-царевича; в то время

Ты, говорят, был в Угличе.

Привел меня бог видеть злое дело,

Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич

На некое был послан послушанье;

Пришел я в ночь. Наутро в час обедни

Вдруг слышу звон, ударили в набат,

Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я

Спешу туда ж — а там уже весь город.

Гляжу: лежит зарезанный царевич;

Царица мать в беспамятстве над ним,

Кормилица в отчаянье рыдает,

А тут народ, остервенясь, волочит

Вдруг между их, свиреп, от злости бледен,

Является Иуда Битяговский.

«Вот, вот злодей!» — раздался общий вопль,

И вмиг его не стало. Тут народ

Вслед бросился бежавшим трем убийцам;

Укрывшихся злодеев захватили

И привели пред теплый труп младенца,

И чудо — вдруг мертвец затрепетал —

«Покайтеся!» — народ им завопил:

И в ужасе под топором злодеи

Покаялись — и назвали Бориса.

Каких был лет царевич убиенный?

Да лет семи; ему бы ныне было

(Тому прошло уж десять лет. нет, больше:

Двенадцать лет) — он был бы твой ровесник

И царствовал; но бог судил иное.

Сей повестью плачевной заключу

Я летопись мою; с тех пор я мало

Вникал в дела мирские. Брат Григорий,

Ты грамотой свой разум просветил,

Тебе свой труд передаю. В часы,

Свободные от подвигов духовных,

Описывай, не мудрствуя лукаво,

Всe то, чему свидетель в жизни будешь:

Войну и мир, управу государей,

Угодников святые чудеса,

Пророчества и знаменья небесны —

А мне пора, пора уж отдохнуть

И погасить лампаду. Но звонят

К заутренe. благослови, господь,

Своих рабов. подай костыль, Григорий.

Борис, Борис! всe пред тобой трепещет,

Никто тебе не смеет и напомнить

О жребии несчастного младенца, —

А между тем отшельник в темной кельe

Здесь на тебя донос ужасный пишет:

И не уйдешь ты от суда мирского,

Как не уйдешь от божьего суда.

Патриарх, игумен Чудова монастыря .

И он убежал, отец игумен?

Убежал, святый владыко. Вот уж тому третий день.

Пострел, окаянный! Да какого он роду?

Из роду Отрепьевых, галицких боярских детей. Смолоду постригся неведомо где, жил

в Суздале, в Ефимьевском монастыре, ушел оттуда, шатался по разным обителям,

наконец пришел к моей чудовской братии, а я, видя, что он еще млад и неразумен,

отдал его под начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма

грамотен; читал наши летописи, сочинял каноны святым; но, знать, грамота далася

ему не от господа бога.

Уж эти мне грамотеи! что еще выдумал! буду царем на Москве! Ах он, сосуд

диавольский! Однако нечего царю и докладывать об этом; что тревожить

отца-государя? Довольно будет объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку

Ефимьеву; эдака ересь! буду царем на Москве. Поймать, поймать врагоугодника,

да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен.

Ересь, святый владыко, сущая ересь.

В своей опочивальне

Он заперся с каким-то колдуном.

Так, вот его любимая беседа:

Кудесники, гадатели, колдуньи.—

Всe ворожит, что красная невеста.

Желал бы знать, о чем гадает он?

Вот он идет. Угодно ли спросить?

Достиг я высшей власти;

Шестой уж год я царствую спокойно.

Но счастья нет моей душе. Не так ли

Мы смолоду влюбляемся и алчем

Утех любви, но только утолим

Сердечный глад мгновенным обладаньем,

Уж, охладев, скучаем и томимся.

Напрасно мне кудесники сулят

Дни долгие, дни власти безмятежной —

Ни власть, ни жизнь меня не веселят;

Предчувствую небесный гром и горе.

Мне счастья нет. Я думал свой народ

В довольствии, во славе успокоить,

Щедротами любовь его снискать —

Но отложил пустое попеченье:

Живая власть для черни ненавистна,

Они любить умеют только мертвых.

Безумны мы, когда народный плеск

Иль ярый вопль тревожит сердце наше!

Бог насылал на землю нашу глад,

Народ завыл, в мученьях погибая;

Я отворил им житницы, я злато

Рассыпал им, я им сыскал работы —

Они ж меня, беснуясь, проклинали!

Пожарный огнь их домы истребил,

Я выстроил им новые жилища.

Они ж меня пожаром упрекали!

Вот черни суд: ищи ж ее любви.

В семье моей я мнил найти отраду,

Я дочь мою мнил осчастливить браком —

Как буря, смерть уносит жениха.

И тут молва лукаво нарекает

Виновником дочернего вдовства

Меня, меня, несчастного отца.

Кто ни умрет, я всех убийца тайный:

Я ускорил Феодора кончину,

Я отравил свою сестру царицу,

Монахиню смиренную. всё я!

Ах! чувствую: ничто не может нас

Среди мирских печалей успокоить;

Ничто, ничто. едина разве совесть.

Так, здравая, она восторжествует

Над злобою, над темной клеветою. —

Но если в ней единое пятно,

Единое, случайно завелося,

Тогда — беда! как язвой моровой

Душа сгорит, нальется сердце ядом,

Как молотком стучит в ушах упрек,

И всe тошнит, и голова кружится,

И мальчики кровавые в глазах.

И рад бежать, да некуда. ужасно!

Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

КОРЧМА НА ЛИТОВСКОЙ ГРАНИЦЕ

Мисаил и Варлаам, бродяги-чернецы; Григорий Отрепьев, мирянином;

Чем-то мне вас потчевать, старцы честные?

Чем бог пошлет, хозяюшка. Нет ли вина?

Как не быть, отцы мои! сейчас вынесу.

Что ж ты закручинился, товарищ? Вот и граница литовская, до которой так хотелось

Пока не буду в Литве, до тех пор не буду спокоен.

Что тебе Литва так слюбилась? Вот мы, отец Мисаил да я, грешный, как утекли из

монастыря, так ни о чем уж и не думаем. Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли:

все нам равно, было бы вино. да вот и оно.

Складно сказано, отец Варлаам.

Вот вам, отцы мои. Пейте на здоровье.

Спасибо, родная, бог тебя благослови.

Монахи пьют; Варлаам затягивает песню:

Как во городе было во Казани.

Что же ты не подтягиваешь, да и не потягиваешь?

А пьяному рай, отец Мисаил! Выпьем же чарочку за шинкарочку.

Однако, отец Мисаил, когда я пью, так трезвых не люблю; ино дело пьянство, а

иное чванство; хочешь жить, как мы, милости просим — нет, так убирайся,

проваливай: скоморох попу не товарищ.

Пей да про себя разумей, отец Варлаам! Видишь: и я порой складно говорить умею.

А что мне про себя разуметь?

Оставь его, отец Варлаам.

Да что он за постник? Сам же к нам навязался в товарищи, неведомо кто, неведомо

откуда, — да еще и спесивится; может быть, кобылу нюхал.

(Пьет и поет: Молодой чернец постригся.)

Куда ведет эта дорога?

В Литву, мой кормилец, к Луёвым горам.

А далече ли до Луёвых гор?

Недалече, к вечеру можно бы туда поспеть, кабы не заставы царские да сторожевые

Как, заставы! что это значит?

Кто-то бежал из Москвы, а велено всех задерживать да осматривать.

Вот тебе, бабушка, Юрьев день.

Эй, товарищ! да ты к хозяйке присуседился. Знать, не нужна тебе водка, а нужна

молодка; дело, брат, дело! у всякого свой обычай; а у нас с отцом Мисаилом одна

заботушка: пьем до донушка, выпьем, поворотим и в донушко поколотим.

Складно сказано, отец Варлаам.

Да кого ж им надобно? Кто бежал из Москвы?

А господь его ведает, вор ли, разбойник — только здесь и добрым людям нынче

прохода нет — а что из того будет? ничего; ни лысого беса не поймают: будто в

Литву нет и другого пути, как столбовая дорога! Вот хоть отсюда свороти влево,

да бором иди по тропинке до часовни, что на Чеканском ручью, а там прямо через

болото на Хлопино, а оттуда на Захарьево, а тут уж всякий мальчишка доведет до

Луёвых гор. От этих приставов только и толку, что притесняют прохожих, да

обирают нас бедных.

Что там еще? ах, вот они, проклятые! дозором идут.

Хозяйка! нет ли в избе другого угла?

Нету, родимый. Рада бы сама спрятаться. Только слава, что дозором ходят, а

подавай им и вина, и хлеба, и неведомо чего — чтоб им издохнуть, окаянным! чтоб

Добро пожаловать, гости дорогие, милости просим.

Ба! да здесь попойка идет: будет чем поживиться. (Монахам.) Вы что за люди?

Мы божии старцы, иноки смиренные, ходим по селениям да собираем милостыню

христианскую на монастырь.

Мирянин из пригорода; проводил старцев до рубежа, отселе иду восвояси.

Так ты раздумал.

Хозяйка, выставь-ка еще вина — а мы здесь со старцами попьем да побеседуем.

Парень-то, кажется, гол, с него взять нечего; зато старцы.

Молчи, сейчас до них доберемся. — Что, отцы мои? каково промышляете?

Плохо, сыне, плохо! ныне христиане стали скупы; деньгу любят, деньгу прячут.

Мало богу дают. Прииде грех велий на языцы земнии. Все пустилися в торги, в

мытарства; думают о мирском богатстве, не о спасении души. Ходишь, ходишь;

молишь, молишь; иногда в три дни трех полушек не вымолишь. Такой грех! Пройдет

неделя, другая, заглянешь в мошонку, ан в ней так мало, что совестно в монастырь

показаться; что делать? с горя и остальное пропьешь; беда да и только. — Ох

плохо, знать пришли наши последние времена.

Господь помилуй и спаси!

В продолжение Варлаамовой речи первый пристав значительно всматривается в

Алеха! при тебе ли царский указ?

Что ты на меня так пристально смотришь?

А вот что: из Москвы бежал некоторый злой еретик, Гришка Отрепьев, слыхал ли ты

Не слыхал? ладно. А того беглого еретика царь приказал изловить и повесить.

Знаешь ли ты это?

Умеешь ли ты читать?

Смолоду знал, да разучился.

Не умудрил господь.

Так вот тебе царский указ.

Мне сдается, что этот беглый еретик, вор, мошенник — ты.

Я! помилуй! что ты?

Постой! держи двери. Вот мы сейчас и справимся.

Ах, они окаянные мучители! и старца-то в покое не оставят!

Кто здесь грамотный?

Вот на! А у кого же ты научился?

У нашего пономаря.

«Чудова монастыря недостойный чернец Григорий, из роду Отрепьевых, впал в ересь

и дерзнул, наученный диаволом, возмущать святую братию всякими соблазнами и

беззакониями. А по справкам оказалось, отбежал он, окаянный Гришка, к границе

«И царь повелел изловить его. »

Тут не сказано повесить.

Врешь: не всяко слово в строку пишется. Читай: изловить и повесить.

«И повесить. А лет ему вору Гришке от роду. (смотря на Варлаама) за 50. А

росту он среднего, лоб имеет плешивый, бороду седую, брюхо толстое. »

Все глядят на Варлаама.

Ребята! здесь Гришка! держите, вяжите его! Вот уж не думал, не гадал.

Отстаньте, сукины дети! что я за Гришка? — как! 50 лет, борода седая, брюхо

толстое! нет, брат! молод еще надо мною шутки шутить. Я давно не читывал и худо

разбираю, а тут уж разберу, как дело до петли доходит. (Читает по складам.) «А

лет е-му от-ро-ду. 20». — Что, брат? где тут 50? видишь? 20.

Да, помнится, двадцать. Так и нам было сказано.

Да ты, брат, видно, забавник.

Во время чтения Григорий стоит потупя голову, с рукою за пазухой.

«А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса

рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая». Да это, друг, уж не ты ли?

Григорий вдруг вынимает кинжал; все перед ним расступаются, он бросается в окно.

Все бегут в беспорядке.

МОСКВА. ДОМ ШУЙСКОГО

Шуйский, множество гостей. Ужин.

Встает, за ним и все.

Ну, гости дорогие,

Последний ковш! Читай молитву, мальчик.

Царю небес, везде и присно сущий,

Своих рабов молению внемли:

Помолимся о нашем государе,

Об избранном тобой, благочестивом

Всех христиан царе самодержавном.

Храни его в палатах, в поле ратном,

И на путях, и на одре ночлега.

Подай ему победу на враги,

Да славится он от моря до моря.

Да здравием цветет его семья,

Да осенят ее драгие ветви

Весь мир земной — а к нам, своим рабам,

Да будет он, как прежде, благодатен,

И милостив и долготерпелив,

Да мудрости его неистощимой

Проистекут источники на нас;

И царскую на то воздвигнув чашу,

Мы молимся тебе, царю небес.

Да здравствует великий государь!

Простите же вы, гости дорогие;

Благодарю, что вы моей хлеб-солью

Не презрели. Простите, добрый сон.

Гости уходят, он провожает их до дверей.

Насилу убрались; ну, князь Василий Иванович, я уж думал, что нам не удастся и

Вы что рот разинули? Все бы вам господ подслушивать. Сбирайте со стола да

ступайте вон. Что такое, Афанасий Михайлович?

Чудеса да и только.

Племянник мой, Гаврила Пушкин, мне

Из Кракова гонца прислал сегодня.

Странную племянник пишет новость.

Сын Грозного. постой.

(Идет к дверям и осматривает.)

По манию Бориса убиенный.

Да это уж не ново.

Вот-на! какая весть!

Царевич жив! ну подлинно чудесно.

Послушай до конца.

Кто б ни был он, спасенный ли царевич,

Иль некий дух во образе его,

Иль смелый плут, бесстыдный самозванец,

Но только там Димитрий появился.

Его сам Пушкин видел,

Как приезжал впервой он во дворец

И сквозь ряды литовских панов прямо

Шел в тайную палату короля.

Кто ж он такой? откуда он?

Известно то, что он слугою был

У Вишневецкого, что на одре болезни

Открылся он духовному отцу,

Что гордый пан, его проведав тайну,

Ходил за ним, поднял его с одра

И с ним потом уехал к Сигизмунду.

Что ж говорят об этом удальце?

Да слышно, он умен, приветлив, ловок,

По нраву всем. Московских беглецов

Обворожил. Латинские попы

С ним заодно. Король его ласкает

И, говорят, помогу обещал.

Все это, брат, такая кутерьма,

Что голова кругом пойдет невольно.

Сомненья нет, что это самозванец,

Но, признаюсь, опасность не мала.

Весть важная! и если до народа

Она дойдет, то быть грозе великой

Такой грозе, что вряд царю Борису

Сдержать венец на умной голове.

И поделом ему! он правит нами,

Как царь Иван (не к ночи будь помянут).

Что пользы в том, что явных казней нет,

Что на колу кровавом, всенародно,

Мы не поем канонов Иисусу,

Что нас не жгут на площади, а царь

Своим жезлом не подгребает углей?

Уверены ль мы в бедной жизни нашей?

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,

А там — в глуши голодна смерть иль петля.

Знатнейшие меж нами роды — где?

Где Сицкие князья, где Шестуновы,

Романовы, отечества надежда?

Заточены, замучены в изгнанье.

Дай срок: тебе такая ж будет участь.

Легко ль, скажи! мы дома, как Литвой,

Осаждены неверными рабами;

Всё языки, готовые продать,

Правительством подкупленные воры.

Зависим мы от первого холопа,

Которого захочем наказать.

Вот — Юрьев день задумал уничтожить.

Не властны мы в поместиях своих.

Не смей согнать ленивца! Рад не рад,

Корми его; не смей переманить

Работника! — Не то, в Приказ холопий.

Ну, слыхано ль хоть при царе Иване

Такое зло? А легче ли народу?

Спроси его. Попробуй самозванец

Им посулить старинный Юрьев день,

Так и пойдет потеха.

Но знаешь ли? Об этом обо всем

Мы помолчим до времени.

Знай про себя. Ты человек разумный;

Всегда с тобой беседовать я рад,

И если что меня подчас тревожит,

Не вытерплю, чтоб не сказать тебе.

К тому ж твой мед да бархатное пиво

Сегодня так язык мне развязали.

Прощай же, князь.

Прощай, брат, до свиданья.

Царевич, чертит географическую карту. Царевна, мамка царевны.

Милый мой жених, прекрасный королевич, не мне ты достался, не своей невесте — а

темной могилке на чужой сторонке. Никогда не утешусь, вечно по тебе буду

И, царевна! девица плачет, что роса падет; взойдет солнце, росу высушит. Будет у

тебя другой жених и прекрасный и приветливый. Полюбишь его, дитя наше

ненаглядное, забудешь своего королевича.

Нет, мамушка, я и мертвому буду ему верна.

Что, Ксения? что, милая моя?

В невестах уж печальная вдовица!

Все плачешь ты о мертвом женихе.

Дитя мое! судьба мне не судила

Виновником быть вашего блаженства.

Я, может быть, прогневал небеса,

Я счастие твое не мог устроить.

Безвинная, зачем же ты страдаешь? —

А ты, мой сын, чем занят? Это что?

Чертеж земли московской; наше царство

Из края в край. Вот видишь: тут Москва,

Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море,

Вот пермские дремучие леса,

А это что такое

Узором здесь виется?

Как хорошо! вот сладкий плод ученья!

Как с облаков ты можешь обозреть

Все царство вдруг: границы, грады, реки.

Учись, мой сын: наука сокращает

Нам опыты быстротекущей жизни —

Когда-нибудь, и скоро, может быть,

Все области, которые ты ныне

Изобразил так хитро на бумаге,

Все под руку достанутся твою.

Учись, мой сын, и легче и яснее

Державный труд ты будешь постигать.

Входит Семен Годунов .

Вот Годунов идет ко мне с докладом.

Душа моя, поди в свою светлицу;

Прости, мой друг. Утешь тебя господь.

Ксения с мамкою уходит.

Что скажешь мне, Семен Никитич?

Ко мне, чем свет, дворецкий князь-Василья

И Пушкина слуга пришли с доносом.

Пушкина слуга донес сперва,

Что поутру вчера к ним в дом приехал

Из Кракова гонец — и через час

Без грамоты отослан был обратно.

Уж послано в догоню.

Вечор он угощал

Своих друзей, обоих Милославских,

Бутурлиных, Михайла Салтыкова,

Да Пушкина — да несколько других;

А разошлись уж поздно. Только Пушкин

Наедине с хозяином остался

И долго с ним беседовал еще.

Сейчас послать за Шуйским.

Позвать его сюда.

Сношения с Литвою! это что.

Противен мне род Пушкиных мятежный,

А Шуйскому не должно доверять:

Уклончивый, но смелый и лукавый.

Мне нужно, князь, с тобою говорить.

Но кажется — ты сам пришел за делом:

И выслушать хочу тебя сперва.

Так, государь: мой долг тебе поведать

(тихо, указывая на Феодора)

Царевич может знать,

Что ведает князь Шуйский. Говори.

Царь, из Литвы пришла нам весть.

Что Пушкину привез вечор гонец.

Все знает он! — Я думал, государь,

Что ты еще не ведаешь сей тайны.

Нет нужды, князь: хочу сообразить

Известия; иначе не узнаем

Я знаю только то,

Что в Кракове явился самозванец

И что король и паны за него.

Что ж говорят? Кто этот самозванец?

Но. чем опасен он?

Конечно, царь: сильна твоя держава,

Ты милостью, раденьем и щедротой

Усыновил сердца своих рабов.

Но знаешь сам: бессмысленная чернь

Изменчива, мятежна, суеверна,

Легко пустой надежде предана,

Мгновенному внушению послушна,

Для истины глуха и равнодушна,

А баснями питается она.

Ей нравится бесстыдная отвага.

Так если сей неведомый бродяга

Литовскую границу перейдет,

К нему толпу безумцев привлечет

Димитрия воскреснувшее имя.

Димитрия. как? этого младенца!

Димитрия. Царевич, удались.

Он покраснел: быть буре.

Нельзя, мой сын, поди.

Он ничего не знал.

Послушай, князь: взять меры сей же час;

Чтоб от Литвы Россия оградилась

Заставами; чтоб ни одна душа

Не перешла за эту грань; чтоб заяц

Не прибежал из Польши к нам; чтоб ворон

Не прилетел из Кракова. Ступай.

Постой. Не правда ль, эта весть

Затейлива? Слыхал ли ты когда,

Чтоб мертвые из гроба выходили

Допрашивать царей, царей законных,

Назначенных, избранных всенародно,

Увенчанных великим патриархом?

Смешно? а? что? что ж не смеешься ты?

Послушай, князь Василий:

Как я узнал, что отрока сего.

Что отрок сей лишился как-то жизни,

Ты послан был на следствие; теперь

Тебя крестом и богом заклинаю,

По совести мне правду объяви:

Узнал ли ты убитого младенца

И не было ль подмена? Отвечай.

Нет, Шуйский, не клянись,

Но отвечай: то был царевич?

Подумай, князь. Я милость обещаю,

Прошедшей лжи опалою напрасной

Не накажу. Но если ты теперь

Со мной хитришь, то головою сына

Клянусь — тебя постигнет злая казнь:

Такая казнь, что царь Иван Васильич

От ужаса во гробе содрогнется.

Не казнь страшна; страшна твоя немилость;

Перед тобой дерзну ли я лукавить?

И мог ли я так слепо обмануться,

Что но узнал Димитрия? Три дня

Я труп его в соборе посещал,

Всем Угличем туда сопровожденный.

Вокруг его тринадцать тел лежало,

Растерзанных народом, и по ним

Уж тление приметно проступало,

Но детский лик царевича был ясен

И свеж и тих, как будто усыпленный;

Глубокая не запекалась язва,

Черты ж лица совсем не изменились.

Нет, государь, сомненья нет: Димитрий

Ух, тяжело. дай дух переведу.

Я чувствовал: вся кровь моя в лицо

Мне кинулась — и тяжко опускалась.

Так вот зачем тринадцать лет мне сряду

Все снилося убитое дитя!

Да, да — вот что! теперь я понимаю.

Но кто же он, мой грозный супостат?

Кто на меня? Пустое имя, тень —

Ужели тень сорвет с меня порфиру,

Иль звук лишит детей моих наследства?

Безумец я! чего ж я испугался?

На призрак сей подуй — и нет его.

Так решено: не окажу я страха, —

Но презирать не должно ничего.

Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!

КРАКОВ. ДОМ ВИШНЕВЕЦКОГО

Самозванец и pater Черниковский .

Нет, мой отец, не будет затрудненья;

Я знаю дух народа моего;

В нем набожность не знает исступленья:

Ему священ пример царя его.

Всегда, к тому ж, терпимость равнодушна.

Ручаюсь я, что прежде двух годов

Весь мой народ, вся северная церковь

Признают власть наместника Петра.

Вспомоществуй тебе святый Игнатий,

Когда придут иные времена.

А между тем небесной благодати

Таи в душе, царевич, семена.

Притворствовать пред оглашенным светом

Нам иногда духовный долг велит;

Твои слова, деянья судят люди,

Намеренья единый видит бог.

Сказать: мы принимаем.

Отворяются двери; входит толпа русских и поляков.

Товарищи! мы выступаем завтра

Из Кракова. Я, Мнишек, у тебя

Остановлюсь в Самборе на три дня.

Я знаю: твой гостеприимный замок

И пышностью блистает благородной

И славится хозяйкой молодой. —

Прелестную Марину я надеюсь

Увидеть там. А вы, мои друзья,

Литва и Русь, вы, братские знамена

Поднявшие на общего врага,

На моего коварного злодея,

Сыны славян, я скоро поведу

В желанный бой дружины ваши грозны. —

Но между вас я вижу новы лица.

Они пришли у милости твоей

Просить меча и службы.

Ко мне, друзья. — Но кто, скажи мне, Пушкин,

Ты родственник казанскому герою?

Великий ум! муж битвы и совета!

Но с той поры, когда являлся он,

Своих обид ожесточенный мститель,

С литовцами под ветхий город Ольгин,

Молва об нем умолкла.

В Волынии провел остаток жизни,

В поместиях, дарованных ему

Баторием. Уединен и тих,

В науках он искал себе отрады;

Но мирный труд его не утешал:

Он юности своей отчизну помнил,

И до конца по ней он тосковал.

Несчастный вождь! как ярко просиял

Восход его шумящей, бурной жизни.

Я радуюсь, великородный витязь,

Что кровь его с отечеством мирится.

Вины отцов не должно вспоминать;

Мир гробу их! приближься, Курбский. Руку!

— Не странно ли? сын Курбского ведет

На трон, кого? да — сына Иоанна.

Всё за меня: и люди и судьба. —

Собаньский, шляхтич вольный.

Хвала и честь тебе, свободы чадо!

Вперед ему треть жалованья выдать. —

Но эти кто? я узнаю на них

Земли родной одежду. Это наши.

Так, государь, отец наш. Мы твои

Усердные, гонимые холопья.

Мы из Москвы, опальные, бежали

К тебе, наш царь — и за тебя готовы

Главами лечь, да будут наши трупы

На царский трон ступенями тебе.

Мужайтеся, безвинные страдальцы —

Лишь дайте мне добраться до Москвы,

А там Борис расплатится во всем.

Казак. К тебе я с Дона послан

От вольных войск, от храбрых атаманов,

От казаков верховых и низовых,

Узреть твои царевы ясны очи

И кланяться тебе их головами.

Я знал донцов. Не сомневался видеть

В своих рядах казачьи бунчуки.

Благодарим Донское наше войско.

Мы ведаем, что ныне казаки

Неправедно притеснены, гонимы;

Но если бог поможет нам вступить

На трон отцов, то мы по старине

Пожалуем наш верный вольный Дон.

(приближается, кланяясь низко и хватая Гришку за полу)

Великий принц, светлейший королевич!

(подает ему бумагу)

Сей бедный плод усердного труда.

Что вижу я? Латинские стихи!

Стократ священ союз меча и лиры,

Единый лавр их дружно обвивает.

Родился я под небом полунощным,

Но мне знаком латинской музы голос,

И я люблю парнасские цветы.

Я верую в пророчества пиитов.

Нет, не вотще в их пламенной груди

Кипит восторг: благословится подвиг,

Его ж они прославили заране!

Приближься, друг. В мое воспоминанье

(Дает ему перстень.)

Когда со мной свершится

Судьбы завет, когда корону предков

Надену я, надеюсь вновь услышать

Твой сладкий глас, твой вдохновенный гимн.

Musa gloriam coronat, gloriaque musam.

Итак, друзья, до завтра, до свиданья.

В поход, в поход! Да здравствует Димитрий,

Да здравствует великий князь московский!

ЗАМОК ВОЕВОДЫ МНИШКА В САМБОРЕ

Ряд освещенных комнат. Музыка.

Он говорит с одной моей Мариной,

Мариною одною занят он.

А дело-то на свадьбу страх похоже;

Ну — думал ты, признайся, Вишневецкий,

Что дочь моя царицей будет? а?

Да, чудеса. и думал ли ты, Мнишек,

Что мой слуга взойдет на трон московский?

А какова, скажи, моя Марина?

Я только ей промолвил: ну, смотри!

Не упускай Димитрия. и вот

Все кончено. Уж он в ее сетях.

Музыка играет польский. Самозванец идет с Мариною в первой паре.

Да, ввечеру, в одиннадцать часов,

В аллее лип, я завтра у фонтана.

Расходятся. Другая пара.

Что в ней нашел Димитрий?

Да, мраморная нимфа:

Глаза, уста без жизни, без улыбки.

Он не красив, но вид его приятен

И царская порода в нем видна.

Когда велит царевич,

Готовы мы; но, видно, панна Мнишек

С Димитрием задержит нас в плену.

Конечно, если вы.

Расходятся. Комнаты пустеют.

Мы, старики, уж нынче не танцуем,

Музыки гром не призывает нас,

Прелестных рук не жмем и не целуем —

Ох, не забыл старинных я проказ!

Теперь не то, не то, что прежде было:

И молодежь, ей-ей — не так смела,

И красота не так уж весела —

Признайся, друг: все как-то приуныло.

Оставим их; пойдем, товарищ мой,

Венгерского, обросшую травой,

Велим отрыть бутылку вековую

Да в уголку потянем-ка вдвоем

Душистый ток, струю, как жир, густую,

А между тем посудим кой о чем.

И дело, друг, пойдем.

НОЧЬ. САД. ФОНТАН

Вот и фонтан; она сюда придет.

Я, кажется, рожден не боязливым;

Перед собой вблизи видал я смерть,

Пред смертию душа не содрогалась.

Мне вечная неволя угрожала,

За мной гнались — я духом не смутился

И дерзостью неволи избежал.

Но что ж теперь теснит мое дыханье?

Что значит сей неодолимый трепет?

Иль это дрожь желаний напряженных?

Нет — это страх. День целый ожидал

Я тайного свидания с Мариной,

Обдумывал все то, что ей скажу,

Как обольщу ее надменный ум,

Как назову московскою царицей, —

Но час настал — и ничего не помню.

Не нахожу затверженных речей;

Любовь мутит мое воображенье.

Но что-то вдруг мелькнуло. шорох. тише.

Нет, это свет обманчивой луны,

И прошумел здесь ветерок.

Она. Вся кровь во мне остановилась.

Волшебный, сладкий голос!

Ты ль наконец? Тебя ли вижу я,

Одну со мной, под сенью тихой ночи?

Как медленно катился скучный день!

Как медленно заря вечерня гасла!

Как долго ждал во мраке я ночном!

Часы бегут, и дорого мне время —

Я здесь тебе назначила свиданье

Не для того, чтоб слушать нежны речи

Любовника. Слова не нужны. Верю,

Что любишь ты; но слушай: я решилась

С твоей судьбой и бурной и неверной

Соединить судьбу мою; то вправе

Я требовать, Димитрий, одного:

Я требую, чтоб ты души своей

Мне тайные открыл теперь надежды,

Намеренья и даже опасенья;

Чтоб об руку с тобой могла я смело

Пуститься в жизнь — не с детской слепотой,

Не как раба желаний легких мужа,

Наложница безмолвная твоя,

Но как тебя достойная супруга,

Помощница московского царя.

О, дай забыть хоть на единый час

Моей судьбы заботы и тревоги!

Забудь сама, что видишь пред собой

Царевича. Марина! зри во мне

Любовника, избранного тобою,

Счастливого твоим единым взором.

О, выслушай моления любви,

Дан высказать все то, чем сердце полно.

Не время, князь. Ты медлишь — и меж тем

Приверженность твоих клевретов стынет,

Час от часу опасность и труды

Становятся опасней и труднее,

Уж носятся сомнительные слухи,

Уж новизна сменяет новизну;

А Годунов свои приемлет меры.

Что Годунов? во власти ли Бориса

Твоя любовь, одно мое блаженство?

Нет, нет. Теперь гляжу я равнодушно

На трон его, на царственную власть.

Твоя любовь. что без нее мне жизнь,

И славы блеск, и русская держава?

В глухой степи, в землянке бедной — ты,

Ты заменишь мне царскую корону,

Стыдись; не забывай

Высокого, святого назначенья:

Тебе твой сан дороже должен быть

Всех радостей, всех обольщений жизни,

Его ни с чем не можешь ты равнять.

Не юноше кипящему, безумно

Плененному моею красотой,

Знай: отдаю торжественно я руку

Наследнику московского престола,

Царевичу, спасенному судьбой.

Не мучь меня, прелестная Марина,

Не говори, что сан, а не меня

Избрала ты. Марина! ты не знаешь,

Как больно тем ты сердце мне язвишь —

Как! ежели. о страшное сомненье! —

Скажи: когда б не царское рожденье

Назначила слепая мне судьба;

Когда б я был не Иоаннов сын,

Не сей давно забытый миром отрок, —

Тогда б. тогда б любила ль ты меня.

Димитрий ты и быть иным не можешь;

Другого мне любить нельзя.

Я не хочу делиться с мертвецом

Любовницей, ему принадлежащей.

Нет, полно мне притворствовать! скажу

Всю истину; так знай же: твой Димитрий

Давно погиб, зарыт — и не воскреснет;

А хочешь ли ты знать, кто я таков?

Изволь, скажу: я бедный черноризец;

Монашеской неволею скучая,

Под клобуком, свой замысел отважный

Обдумал я, готовил миру чудо —

И наконец из келии бежал

К украинцам, в их буйные курени,

Владеть конем и саблей научился;

Явился к вам; Димитрием назвался

И поляков безмозглых обманул.

Что скажешь ты, надменная Марина?

Довольна ль ты признанием моим?

Что ж ты молчишь?

О стыд! о горе мне!

Куда завлек меня порыв досады!

С таким трудом устроенное счастье

Я, может быть, навеки погубил.

Что сделал я, безумец? —

Стыдишься ты не княжеской любви.

Так вымолви ж мне роковое слово;

В твоих руках теперь моя судьба,

(бросается на колени)

Встань, бедный самозванец.

Не мнишь ли ты коленопреклоненьем,

Как девочки доверчивой и слабой

Тщеславное мне сердце умилить?

Ошибся, друг: у ног своих видала

Я рыцарей и графов благородных;

Но их мольбы я хладно отвергала

Не для того, чтоб беглого монаха.

Не презирай младого самозванца;

В нем доблести таятся, может быть,

Достойные московского престола,

Достойные руки твоей бесценной.

Достойные позорной петли, дерзкий!

Виновен я; гордыней обуянный,

Обманывал я бога и царей,

Я миру лгал; но не тебе, Марина,

Меня казнить; я прав перед тобою.

Нет, я не мог обманывать тебя.

Ты мне была единственной святыней,

Пред ней же я притворствовать не смел.

Любовь, любовь ревнивая, слепая,

Одна любовь принудила меня

Чем хвалится, безумец!

Кто требовал признанья твоего?

Уж если ты, бродяга безымянный,

Мог ослепить чудесно два народа,

Так должен уж по крайней мере ты

Достоин быть успеха своего

И свой обман отважный обеспечить

Упорною, глубокой, вечной тайной.

Могу ль, скажи, предаться я тебе,

Могу ль, забыв свой род и стыд девичий,

Соединить судьбу мою с твоею,

Когда ты сам с такою простотой,

Так ветрено позор свой обличаешь?

Он из любви со мною проболтался!

Дивлюся: как перед моим отцом

Из дружбы ты доселе не открылся,

От радости пред нашим королем

Или еще пред паном Вишневецким

Из верного усердия слуги.

Клянусь тебе, что сердца моего

Ты вымучить одна могла признанье.

Клянусь тебе, что никогда, нигде,

Ни в пиршестве за чашею безумства,

Ни в дружеском, заветном разговоре,

Ни под ножом, ни в муках истязаний

Сих тяжких тайн не выдаст мой язык.

Клянешься ты! итак, должна я верить —

О, верю я! — но чем, нельзя ль узнать,

Клянешься ты? не именем ли бога,

Как набожный приимыш езуитов?

Иль честию, как витязь благородный,

Иль, может быть, единым царским словом,

Как царский сын? не так ли? говори.

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла —

Царевич я. Довольно, стыдно мне

Пред гордою полячкой унижаться. —

Прощай навек. Игра войны кровавой,

Судьбы моей обширные заботы

Тоску любви, надеюсь, заглушат.

О как тебя я стану ненавидеть,

Когда пройдет постыдной страсти жар!

Теперь иду — погибель иль венец

Мою главу в России ожидает,

Найду ли смерть, как воин в битве честной,

Иль как злодей на плахе площадной,

Не будешь ты подругою моею,

Моей судьбы не разделишь со мною;

Но — может быть, ты будешь сожалеть

Об участи, отвергнутой тобою.

А если я твой дерзостный обман

Заранее пред всеми обнаружу?

Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь?

Что более поверят польской деве,

Чем русскому царевичу? — Но знай,

Что ни король, ни папа, ни вельможи

Не думают о правде слов моих.

Димитрий я иль нет — что им за дело?

Но я предлог раздоров и войны.

Им это лишь и нужно, и тебя,

Мятежница! поверь, молчать заставят.

Постой, царевич. Наконец

Я слышу речь не мальчика, но мужа.

С тобою, князь, она меня мирит.

Безумный твой порыв я забываю

И вижу вновь Димитрия. Но — слушай:

Пора, пора! проснись, не медли боле;

Веди полки скорее на Москву —

Очисти Кремль, садись на трон московский,

Тогда за мной шли брачного посла;

Но — слышит бог — пока твоя нога

Не оперлась на тронные ступени,

Пока тобой не свержен Годунов,

Любви речей не буду слушать я.

Нет — легче мне сражаться с Годуновым

Или хитрить с придворным езуитом,

Чем с женщиной — черт с ними; мочи нет.

И путает, и вьется, и ползет,

Скользит из рук, шипит, грозит и жалит.

Змея! змея! — Недаром я дрожал.

Она меня чуть-чуть не погубила.

Но решено: заутра двину рать.

(1604 года, 16 октября)

Князь Курбский и Самозванец, оба верхами.

Полки приближаются к границе.

Вот, вот она! вот русская граница!

Святая Русь, Отечество! Я твой!

Чужбины прах с презреньем отряхаю

С моих одежд — пью жадно воздух новый:

Он мне родной. теперь твоя душа,

О мой отец, утешится, и в гробе

Опальные возрадуются кости!

Блеснул опять наследственный наш меч,

Сей славный меч, гроза Казани темной,

Сей добрый меч, слуга царей московских!

В своем пиру теперь он загуляет

За своего надёжу-государя.

(едет тихо с поникшей головой)

Как счастлив он! как чистая душа

В нем радостью и славой разыгралась!

О витязь мой! завидую тебе.

Сын Курбского, воспитанный в изгнанье,

Забыв отцом снесенные обиды,

Его вину за гробом искупив,

Ты кровь излить за сына Иоанна

Готовишься; законного царя

Ты возвратить отечеству. ты прав,

Душа твоя должна пылать весельем.

Ужель и ты не веселишься духом?

Вот наша Русь: она твоя, царевич.

Там ждут тебя сердца твоих людей:

Твоя Москва, твой Кремль, твоя держава.

Кровь русская, о Курбский, потечет!

Вы за царя подъяли меч, вы чисты.

Я ж вас веду на братьев; я Литву

Позвал на Русь, я в красную Москву

Кажу врагам заветную дорогу.

Но пусть мой грех падет не на меня —

А на тебя, Борис-цареубийца! —

Вперед! и горе Годунову!

Скачут. Полки переходят через границу.

Царь, патриарх и бояре .

Возможно ли? Расстрига, беглый инок

На нас ведет злодейские дружины,

Дерзает нам писать угрозы! Полно,

Пора смирить безумца! — Поезжайте

Ты, Трубецкой, и ты, Басманов: помочь

Нужна моим усердным воеводам.

Бунтовщиком Чернигов осажден.

Спасайте град и граждан.

Трех месяцев отныне не пройдет,

И замолчит и слух о самозванце;

Его в Москву мы привезем, как зверя

Заморского, в железной клетке. Богом

(Уходит с Трубецким.)

Мне свейский государь

Через послов союз свой предложил;

Но не нужна нам чуждая помога;

Своих людей у нас довольно ратных,

Чтоб отразить изменников и ляха.

Во все концы указы к воеводам,

Чтоб на коня садились и людей

По старине на службу высылали;

В монастырях подобно отобрать

Служителей причетных. В прежни годы,

Когда бедой отечеству грозило,

Отшельники на битву сами шли.

Но не хотим тревожить ныне их;

Пусть молятся за нас они — таков

Указ царя и приговор боярский.

Теперь вопрос мы важный разрешим:

Вы знаете, что наглый самозванец

Коварные промчал повсюду слухи;

Повсюду им разосланные письма

Посеяли тревогу и сомненье;

На площадях мятежный бродит шепот,

Умы кипят. их нужно остудить;

Предупредить желал бы казни я,

Но чем и как? решим теперь. Ты первый,

Святый отец, свою поведай мысль.

Благословен всевышний, поселивший

Дух милости и кроткого терпенья

В душе твоей, великий государь;

Ты грешнику погибели не хочешь,

Ты тихо ждешь — да пройдет заблужденье:

Оно пройдет, и солнце правды вечной

Твой верный богомолец,

В делах мирских не мудрый судия,

Дерзает днесь подать тебе свой голос.

Бесовский сын, расстрига окаянный,

Прослыть умел Димитрием в народе;

Он именем царевича, как ризой

Украденной, бесстыдно облачился:

Но стоит лишь ее раздрать — и сам

Он наготой своею посрамится.

Сам бог на то нам средство посылает:

Знай, государь, тому прошло шесть лет —

В тот самый год, когда тебя господь

Благословил на царскую державу, —

В вечерний час ко мне пришел однажды

Простой пастух, уже маститый старец,

И чудную поведал он мне тайну.

«В младых летах, — сказал он, — я ослеп

И с той поры не знал ни дня, ни ночи

До старости: напрасно я лечился

И зелием и тайным нашептаньем;

Напрасно я ходил на поклоненье

В обители к великим чудотворцам;

Напрасно я из кладязей святых

Кропил водой целебной темны очи;

Не посылал господь мне исцеленья.

Вот наконец утратил я надежду

И к тьме своей привык, и даже сны

Мне виданных вещей уж не являли,

А снилися мне только звуки. Раз,

В глубоком сне, я слышу, детский голос

Мне говорит: — Встань, дедушка, поди

Ты в Углич-град, в собор Преображенья;

Там помолись ты над моей могилкой,

Бог милостив — и я тебя прощу.

— Но кто же ты? — спросил я детский голос.

— Царевич я Димитрий. Царь небесный

Приял меня в лик ангелов своих,

И я теперь великий чудотворец!

Иди, старик.— Проснулся я и думал:

Что ж? может быть, и в самом деле бог

Мне позднее дарует исцеленье.

Пойду — и в путь отправился далекий.

Вот Углича достиг я, прихожу

В святый собор, и слушаю обедню

И, разгорясь душой усердной, плачу

Так сладостно, как будто слепота

Из глаз моих слезами вытекала.

Когда народ стал выходить, я внуку

Сказал: — Иван, веди меня на гроб

Царевича Димитрия. — И мальчик

Повел меня — и только перед гробом

Я тихую молитву сотворил,

Глаза мои прозрели; я увидел

И божий свет, и внука, и могилку».

Вот, государь, что мне поведал старец.

Общее смущение. В продолжение сей речи Борис несколько раз отирает лицо платком.

Я посылал тогда нарочно в Углич,

И сведано, что многие страдальцы

Спасение подобно обретали

У гробовой царевича доски.

Вот мой совет: во Кремль святые мощи

Перенести, поставить их в соборе

Архангельском; народ увидит ясно

Тогда обман безбожного злодея,

И мощь бесов исчезнет яко прах.

Святый отец, кто ведает пути

Всевышнего? Не мне его судить.

Нетленный сон и силу чудотворства

Он может дать младенческим останкам,

Но надлежит народную молву

Исследовать прилежно и бесстрастно;

А в бурные ль смятений времена

Нам помышлять о столь великом деле?

Не скажут ли, что мы святыню дерзко

В делах мирских орудием творим?

Народ и так колеблется безумно,

И так уж есть довольно шумных толков:

Умы людей не время волновать

Нежданною, столь важной новизною.

Сам вижу я: необходимо слух,

Рассеянный расстригой, уничтожить;

Но есть на то иные средства — проще.

Так, государь — когда изволишь ты,

Я сам явлюсь на площади народной,

Уговорю, усовещу безумство

И злой обман бродяги обнаружу.

Да будет так! Владыко патриарх,

Прошу тебя пожаловать в палату:

Сегодня мне нужна твоя беседа.

Уходит. За ним и все бояре.

Заметил ты, как государь бледнел

И крупный пот с лица его закапал?

Я — признаюсь — не смел поднять очей,

Не смел вздохнуть, не только шевельнуться.

А выручил князь Шуйский. Молодец!

РАВНИНА БЛИЗ НОВГОРОДА-СЕВЕРСКОГО

(1604 года, 21 декабря)

(бегут в беспорядке)

Беда, беда! Царевич! Ляхи! Вот они! вот они!

Входят капитаны Маржерет и Вальтер Розен .

Куда, куда? Allons. 1) пошоль назад!

Один из беглецов

Сам пошоль, коли есть охота, проклятый басурман.

Ква! ква! тебе любо, лягушка заморская, квакать на русского царевича; а мы ведь

Qu’est-ce à dire pravoslavni. Sacrés gueux, maudites canailles! Mordieu, mein

herr, j’enrage: on dirait que ça n’a pas des bras pour frapper, ça n’a que des

jambes pour foutre le camp.3)

Es ist Schande.4)

Ventre-saint-gris! Je ne bouge plus d’un pas — puisque le vin est tiré, il faut

le boire. Qu’en dites-vous, mein herr?5)

Sie haben Recht.6)

Tudieu, il y fait chaud! Ce diable de Samozvanetz, comme ils l’appellent, est un

bougre qui a du poil au cul. Qu’en pensez vous, mein herr?7)

Hé! voyez donc, voyez donc! L’action s’engage sur les derrières de l’ennemi. Ce

doit être le brave Basmanoff, qui aurait fait une sortie.9)

Ich glaube das.10)

На , ha! voici nos Allemands. — Messieurs. Mein herr, dites leur donc de se

rallier et, sacrebleu, chargeons! 11)

Sehr gut. Halt!12)

Сражение. Русские снова бегут.

Победа! победа! Слава царю Димитрию.

Ударить отбой! мы победили. Довольно: щадите русскую кровь. Отбой!

Трубят, бьют барабаны.

ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД СОБОРОМ В МОСКВЕ

Скоро ли царь выйдет из собора?

Обедня кончилась; теперь идет молебствие.

Что? уж проклинали того?

Я стоял на паперти и слышал, как диакон завопил: Гришка Отрепьев — анафема!

Пускай себе проклинают; царевичу дела нет до Отрепьева.

А царевичу поют теперь вечную память.

Вечную память живому! Вот ужо им будет, безбожникам.

Чу! шум. Не царь ли?

Нет; это юродивый.

Входит юродивый в железной шапке, обвешанный веригами, окруженный мальчишками.

Николка, Николка — железный колпак. тр р р р р.

Отвяжитесь, бесенята, от блаженного. — Помолись, Николка, за меня грешную.

Дай, дай, дай копеечку.

Вот тебе копеечка; помяни же меня.

(садится на землю и поет)

Мальчишки окружают его снова.

Здравствуй, Николка; что же ты шапки не снимаешь? (Щелкает его по железной

шапке.) Эк она звонит!

А у меня копеечка есть.

Неправда! ну покажи.

(Вырывает копеечку и убегает.)

Взяли мою копеечку; обижают Николку!

Царь выходит из собора. Боярин впереди раздает нищим милостыню. Бояре.

Борис, Борис! Николку дети обижают.

Подать ему милостыню. О чем он плачет?

Николку маленькие дети обижают. Вели их зарезать, как зарезал ты маленького

Поди прочь, дурак! схватите дурака!

Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка.

Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода — богородица не велит.

Самозванец, окруженный своими.

Позвать его ко мне.

Входит русский пленник.

Рожнов, московский дворянин.

Давно ли ты на службе?

Не совестно, Рожнов, что на меня

Как быть, не наша воля.

Сражался ты под Северским?

Недели две по битве — из Москвы.

Он очень был встревожен

Потерею сражения и раной

Мстиславского, и Шуйского послал

Начальствовать над войском.

Он отозвал Басманова в Москву?

Царь наградил его заслуги честью

И золотом. Басманов в царской Думе

Он в войске был нужнее.

Ну что в Москве?

Все, слава богу, тихо.

Бог знает; о тебе

Там говорить не слишком нынче смеют.

Кому язык отрежут, а кому

И голову — такая, право, притча!

Что день, то казнь. Тюрьмы битком набиты.

На площади, где человека три

Сойдутся, — глядь — лазутчик уж и вьется,

А государь досужною порою

Доносчиков допрашивает сам.

Как раз беда; так лучше уж молчать.

Завидна жизнь Борисовых людей!

Что с ним? одето, сыто,

Да много ли его?

А будет тысяч тридцать?

Да наберешь и тысяч пятьдесят.

Самозванец задумывается. Окружающие смотрят друг на друга.

Ну! обо мне как судят в вашем стане?

А говорят о милости твоей,

Что ты, дескать (будь не во гнев), и вор,

Так это я на деле

Им докажу: друзья, не станем ждать

Мы Шуйского; я поздравляю вас:

Да здравствует Димитрий!

Назавтра бой! их тысяч пятьдесят,

А нас всего едва ль пятнадцать тысяч.

Пустое, друг: поляк

Один пятьсот москалей вызвать может.

Да, вызовешь. А как дойдет до драки,

Так убежишь от одного, хвастун.

Когда б ты был при сабле, дерзкий пленник,

(указывая на свою саблю)

вот этим бы смирил.

Наш брат русак без сабли обойдется:

Не хочешь ли вот этого,

Лях гордо смотрит на него и молча отходит.

В отдалении лежит конь издыхающий.

Мой бедный конь! как бодро поскакал

Сегодня он в последнее сраженье

И, раненый, как быстро нес меня.

Мой бедный конь!

Ну вот о чем жалеет!

Об лошади! когда все наше войско

Послушай, может быть,

От раны он лишь только заморился

Куда! он издыхает.

(идет к своему коню)

Мой бедный конь. что делать? снять узду

Да отстегнуть подпругу. Пусть на воле

(Разуздывает и расседлывает коня.)

Входят несколько ляхов.

Что ж Курбского не вижу между вами?

Я видел, как сегодня в гущу боя

Он врезался; тьмы сабель молодца,

Что зыбкие колосья, облепили;

Но меч его всех выше подымался,

А грозный клик все клики заглушал.

Где ж витязь мой?

Он лег на поле смерти.

Честь храброму и мир его душе!

Как мало нас от битвы уцелело.

Проклятые! вы, вы сгубили нас —

Не выдержать и трех минут отпора!

Я их ужо! десятого повешу,

Кто там ни виноват,

Но все-таки мы начисто разбиты,

А дело было наше;

Я было смял передовую рать —

Да немцы нас порядком отразили;

А молодцы! ей-богу, молодцы,

Люблю за то — из них уж непременно

Составлю я почетную дружину.

А где-то нам сегодня ночевать?

Да здесь в лесу. Чем это не ночлег?

Чем свет, мы в путь; к обеду будем в Рыльске.

(Ложится, кладет седло под голову и засыпает.)

Приятный сон, царевич!

Разбитый в прах, спасаяся побегом,

Беспечен он, как глупое дитя;

Хранит его, конечно, провиденье;

И мы, друзья, не станем унывать.

МОСКВА. ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ

Он побежден, какая польза в том?

Мы тщетною победой увенчались.

Он вновь собрал рассеянное войско

И нам со стен Путивля угрожает.

Что делают меж тем герои наши?

Стоят у Кром, где кучка казаков

Смеются им из-под гнилой ограды.

Вот слава! нет, я ими недоволен,

Пошлю тебя начальствовать над ними;

Не род, а ум поставлю в воеводы;

Пускай их спесь о местничестве тужит;

Пора презреть мне ропот знатной черни

И гибельный обычай уничтожить.

Ах, государь, стократ благословен

Тот будет день, когда Разрядны книги

С раздорами, с гордыней родословной

День этот недалек;

Лишь дай сперва смятение народа

Что на него смотреть;

Всегда народ к смятенью тайно склонен:

Так борзый конь грызет свои бразды;

На власть отца так отрок негодует;

Но что ж? конем спокойно всадник правит,

И отроком отец повелевает.

Конь иногда сбивает седока,

Сын у отца не вечно в полной воле.

Лишь строгостью мы можем неусыпной

Сдержать народ. Так думал Иоанн,

Смиритель бурь, разумный самодержец,

Так думал и его свирепый внук.

Нет, милости не чувствует народ:

Твори добро — не скажет он спасибо;

Грабь и казни — тебе не будет хуже.

Привели гостей иноплеменных.

Иду принять; Басманов, погоди.

Останься здесь: с тобой еще мне нужно

Высокий дух державный.

Дай бог ему с Отрепьевым проклятым

Управиться, и много, много он

Еще добра в России сотворит.

Мысль важная в уме его родилась.

Не надобно ей дать остыть. Какое

Мне поприще откроется, когда

Он сломит рог боярству родовому!

Соперников во брани я не знаю;

У царского престола стану первый.

И может быть. Но что за чудный шум?

Тревога. Бояре, придворные служители в беспорядке бегут, встречаются и шепчутся.

Скорее к патриарху.

Царевича, царевича зовет!

Что сделалось такое?

На троне он сидел и вдруг упал —

Кровь хлынула из уст и из ушей.

Царя выносят на стуле; все царское семейство, все бояре.

Подите все — оставьте одного

Царевича со мною.

Обнимемся, прощай, мой сын: сейчас

Ты царствовать начнешь. о боже, боже!

Сейчас явлюсь перед тобой — и душу

Мне некогда очистить покаяньем.

Но чувствую — мой сын, ты мне дороже

Душевного спасенья. так и быть!

Я подданным рожден и умереть

Мне подданным во мраке б надлежало;

Но я достиг верховной власти. чем?

Не спрашивай. Довольно: ты невинен,

Ты царствовать теперь по праву станешь.

Я, я за все один отвечу богу.

О милый сын, не обольщайся ложно,

Не ослепляй себя ты добровольно —

В дни бурные державу ты приемлешь:

Опасен он, сей чудный самозванец,

Он именем ужасным ополчен.

Я, с давних лет в правленье искушенный,

Мог удержать смятенье и мятеж;

Передо мной они дрожали в страхе;

Возвысить глас измена не дерзала.

Но ты, младой, неопытный властитель,

Как управлять ты будешь под грозой,

Тушить мятеж, опутывать измену?

Но бог велик! Он умудряет юность,

Он слабости дарует силу. слушай:

Советника, во-первых, избери

Надежного, холодных, зрелых лет,

Любимого народом — а в боярах

Почтенного породой или славой —

Хоть Шуйского. Для войска нынче нужен

Искусный вождь: Басманова пошли

И с твердостью снеси боярский ропот.

Ты с малых лет сидел со мною в Думе,

Ты знаешь ход державного правленья;

Не изменяй теченья дел. Привычка —

Душа держав. Я ныне должен был

Восстановить опалы, казни — можешь

Их отменить; тебя благословят,

Как твоего благословляли дядю,

Когда престол он Грозного приял.

Со временем и понемногу снова

Затягивай державные бразды.

Теперь ослабь, из рук не выпуская.

Будь милостив, доступен к иноземцам,

Доверчиво их службу принимай.

Со строгостью храни устав церковный;

Будь молчалив; не должен царский голос

На воздухе теряться по-пустому;

Как звон святой, он должен лишь вещать

Велику скорбь или великий праздник.

О милый сын, ты входишь в те лета,

Когда нам кровь волнует женский лик.

Храни, храни святую чистоту

Невинности и гордую стыдливость:

Кто чувствами в порочных наслажденьях

В младые дни привыкнул утопать,

Тот, возмужав, угрюм и кровожаден,

И ум его безвременно темнеет.

В семье своей будь завсегда главою;

Мать почитай, но властвуй сам собою.

Ты муж и царь; люби свою сестру,

Ты ей один хранитель остаешься.

Нет, нет — живи и царствуй долговечно:

Народ и мы погибли без тебя.

Все кончено — глаза мои темнеют,

Я чувствую могильный хлад.

Входит патриарх, святители, за ними все бояре. Царицу ведут под руки,

А! схима. так! святое постриженье.

Ударил час, в монахи царь идет —

И темный гроб моею будет кельей.

Повремени, владыко патриарх,

Я царь еще: внемлите вы, бояре:

Се тот, кому приказываю царство;

Целуйте крест Феодору. Басманов,

Друзья мои. при гробе вас молю

Ему служить усердием и правдой!

Он так еще и млад и непорочен.

Простите ж мне соблазны и грехи

И вольные и тайные обиды.

Святый отец, приближься, я готов.

Начинается обряд пострижения. Женщин в обмороке выносят.

Басманов вводит Пушкина .

Войди сюда и говори свободно.

Итак, тебя ко мне он посылает?

Тебе свою он дружбу предлагает

И первый сан по нем в московском царстве.

Но я и так Феодором высоко

Уж вознесен. Начальствую над войском,

Он для меня презрел и чин разрядный,

И гнев бояр — я присягал ему.

Ты присягал наследнику престола

Законному; но если жив другой,

Послушай, Пушкин, полно,

Пустого мне не говори; я знаю,

Димитрием давно его признали,

Но, впрочем, я за это не стою.

Быть может, он Димитрий настоящий,

Быть может, он и самозванец. Только

Я ведаю, что рано или поздно

Ему Москву уступит сын Борисов.

Пока стою за юного царя,

Дотоле он престола не оставит;

Полков у нас довольно, слава богу!

Победою я их одушевлю,

А вы, кого против меня пошлете?

Не казака ль Карелу? али Мнишка?

Да много ль вас, всего-то восемь тысяч.

Ошибся ты: и тех не наберешь —

Я сам скажу, что войско наше дрянь,

Что казаки лишь только селы грабят,

Что поляки лишь хвастают да пьют,

А русские. да что и говорить.

Перед тобой не стану я лукавить;

Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою помогой,

А мнением; да! мнением народным.

Димитрия ты помнишь торжество

И мирные его завоеванья,

Когда везде без выстрела ему

Послушные сдавались города,

А воевод упрямых чернь вязала?

Ты видел сам, охотно ль ваши рати

Сражались с ним; когда же? при Борисе!

А нынче ль. Нет, Басманов, поздно спорить

И раздувать холодный пепел брани:

Со всем твоим умом и твердой волей

Не устоишь; не лучше ли тебе

Дать первому пример благоразумный,

Димитрия царем провозгласить

И тем ему навеки удружить?

Узнаете вы завтра.

Подумай же, Басманов.

Он прав, он прав; везде измена зреет —

Что делать мне? Ужели буду ждать,

Чтоб и меня бунтовщики связали

И выдали Отрепьеву? Не лучше ль

Предупредить разрыв потока бурный

И самому. Но изменить присяге!

Но заслужить бесчестье в род и род!

Доверенность младого венценосца

Предательством ужасным заплатить.

Опальному изгнаннику легко

Обдумывать мятеж и заговор,

Но мне ли, мне ль, любимцу государя.

Но смерть. но власть. но бедствия народны.

Коня! Трубите сбор.

Пушкин идет, окруженный народом .

Царевич нам боярина послал.

Послушаем, что скажет нам боярин.

Вам кланяться царевич приказал.

Вы знаете, как промысел небесный

Царевича от рук убийцы спас;

Он шел казнить злодея своего,

Но божий суд уж поразил Бориса.

Димитрию Россия покорилась;

Басманов сам с раскаяньем усердным

Свои полки привел ему к присяге.

Димитрий к вам идет с любовью, с миром.

В угоду ли семейству Годуновых

Подымете вы руку на царя

Законного, на внука Мономаха?

Мир ведает, сколь много вы терпели

Под властию жестокого пришельца:

Опалу, казнь, бесчестие, налоги,

И труд, и глад — всё испытали вы.

Димитрий же вас жаловать намерен,

Бояр, дворян, людей приказных, ратных,

Гостей, купцов — и весь честной народ.

Вы ль станете упрямиться безумно

И милостей кичливо убегать?

Но он идет на царственный престол

Своих отцов — в сопровожденье грозном.

Не гневайте ж царя и бойтесь бога.

Целуйте крест законному владыке;

Смиритеся, немедленно пошлите

К Димитрию во стан митрополита,

Бояр, дьяков и выборных людей,

Да бьют челом отцу и государю.

Что толковать? Боярин правду молвил.

Да здравствует Димитрий, наш отец!

Мужик на амвоне

Народ, народ! в Кремль! в царские палаты!

Ступай! вязать Борисова щенка!

Вязать! Топить! Да здравствует Димитрий!

Да гибнет род Бориса Годунова!

КРЕМЛЬ. ДОМ БОРИСОВ.

СТРАЖА У КРЫЛЬЦА

Феодор под окном.

Дайте милостыню, Христа ради!

Поди прочь, не ведено говорить с заключенными.

Поди, старик, я беднее тебя, ты на воле.

Ксения под покрывалом подходит также к окну.

Брат да сестра! бедные дети, что пташки в клетке.

Есть о ком жалеть? Проклятое племя!

Отец был злодей, а детки невинны.

Яблоко от яблони недалеко падает.

Братец, братец, кажется, к нам бояре идут.

Это Голицын, Мосальский. Другие мне незнакомы.

Ах, братец, сердце замирает.

Голицын, Мосальский, Молчанов и Шерефединов. За ними трое стрельцов.

Расступитесь, расступитесь. Бояре идут.

Они входят в дом.

Зачем они пришли?

А верно, приводить к присяге Феодора Годунова.

В самом деле? — слышишь, какой в доме шум! Тревога, дерутся.

Слышишь? визг! — это женский голос — взойдем! — Двери заперты — крики замолкли.

Отворяются двери. Мосальский является на крыльце.

Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые

Народ в ужасе молчит.

Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Рекламный баннер

Последние новости

Элизабет Блэкмор появится в «Сверхъестественном»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Второй трейлер 6 сезона «Игра престолов»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Катерина Грэхэм покидает «Дневники вампира»

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Последние комментарии

Добрый день! Скажите, пожалуйста, а как я могу читать фанфики на вашем сайте. Открываю работу, но выявляется только шапка и комментарии к фанфику. Посоветуйте, премного благодарна.

Добрый день! Скажите, пожалуйста, а как я могу читать фанфики на вашем сайте. Открываю работу, но выявляется только шапка и комментарии к фанфику. Посоветуйте, премного благодарна.’, this, event, ‘300px’)»>

Как я могу что-то писать, если не могу ничего прочитать?! Вообще текст фанфиков не выдает. Это нормально?

Как я могу что-то писать, если не могу ничего прочитать?! Вообще текст фанфиков не выдает. Это нормально?

Перевод на русский язык можно? Странный сайт, требуют комментарии, а текст читать не дают (‘, this, event, ‘300px’)»>

Блиииин, а будет продолжение?
Все же хочется знать, что Элайджа чувствует по отношению к ней?!(((
Да и у Клауса с Лекси там все ооочень интересно. Мне нравится, читается на одном дыхании. Жду продолжения

Блиииин, а будет продолжение?
Все же хочется знать, что Элайджа чувствует по отношению к ней?!(((
Да и у Клауса с Лекси там все ооочень интересно. Мне нравится, читается на одном дыхании. Жду продолжения’, this, event, ‘300px’)»>

I am a Staff Author at https://www.fieldengineer.com a Marketplace for On Demand telecom workforce, ranging from telecom field engineers to high-level network engineers, project managers and Network Architects in 146 countries.

Field Service Manager jobs’, this, event, ‘300px’)»>

КИНОновости

Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Данная рубрика посвящена новостям кино и всей киноиндустрии.

Для пишущих в рубрику — помните, пост не может быть просто копи-пастой и нему обязательно хотя бы одна картинка!

Путешествие «Хоббита» на экраны кинотеатров действительно становится неожиданным — режиссер Питер Джексон опубликовал на своей страничке на Фейсбуке заявление о том, что дилогия превращается в трилогию, и съемочная группа фильмов снимает еще одну картину, основываясь на дополнительном материале, написанном рукой Профессора.

«Только в конце съемочного процесса ты получаешь возможность сесть и отсмотреть получившийся материал. Недавно Фрэн, Филиппа и я вместе впервые посмотрели раннюю версию первого фильма и большую часть второго. Мы остались довольны тем, как разворачивается история и, в особенности, глубиной, которой, благодаря актерам, наполняются герои этой истории. И все это поставило нас перед простым вопросом — хотим ли мы рассказать больше? И с нашей стороны, и как с создателей, и как фанатов, ответ будет один — «да».

Мы знаем, какая часть истории Бильбо Торбинса, Гэндальфа, гномов Эребора, возвышения Некроманта и битвы при Дол Гулдуре останется за кадром, если мы не ухватимся за этот шанс. Насыщенность истории «Хоббита», также как и дополнительного материала, появляющегося в приложениях к «Властелину колец», позволяет нам рассказать полную историю похождений Бильбо и его роли во временами опасной, но всегда захватывающей истории Средиземья.

Так что, без дальнейших отлагательств и от лица New Line Cinema, Warner Bros. Pictures, Metro-Goldwyn-Mayer, Wingnut Films и всей съемочной группы и актерского состава «Хоббита» я хочу объявить, что два фильма станут тремя.

Это действительно получилось неожиданное путешествие и, выражаясь словами самого профессора Толкина, «история развивалась в процессе создания».

Слухи о превращении дилогии в трилогию ходили с минувшего Комик-Кона, на котором Джексон заявил, что у него есть права на 125 страниц дополнительных материалов, опубликованных Толкином в одном из изданий «Властелина колец» и посвященных «Хоббиту», на основе которых Питер и Фрэн Уолш планируют уговорить студию на съемки еще одного фильма. Как видим, уговорили.

Едва ли найдется в современной литературе другой приключенческий роман-триллер, так же щедро насыщенный размышлениями об устройстве нашего мира, как роман Янна Мартела «Жизнь Пи», удостоенный престижной Букеровской премии. Удивительная история сосуществования индийского подростка и бенгальского тигра на борту спасательной шлюпки, дрейфующей в течение девяти месяцев по просторам Тихого океана, составляет основное содержание романа. Тот тип взаимоотношений, который постепенно складывается между зверем и человеком, нельзя назвать ни дружбой, ни привязанностью. Это некая странная связь сразу на нескольких уровнях — практическом и подсознательном, инстинктивном и волевом. Чтобы выбраться на волю из клетки сознания, нужно, по меньшей мере, раскачать ее прутья. Эпическо-философская аллегория Янна Мартела справляется с этой задачей блестяще. Приключенческая по форме, познавательная по содержанию и завораживающе мистическая по ощущению, она воспроизводит незабываемую реальность, в которой дуализм добра и зла, физики и метафизики стирается без остатка.

«Жизнь Пи» произвела настоящий культурный взрыв в мировой интеллектуальной среде. Фантастическое путешествие юноши и бенгальского тигра, описанное в романе, перекликается со «Стариком и морем», с магическим реализмом Маркеса и с абсурдностью Беккета. Книга стала не только бестселлером, но и символом литературы нового века, флагом новой культуры.

Фантастические кинофильмы

Другие кинопремьеры

Выходят для домашнего просмотра (первый выход на DVD, BD и прочие варианты)

Я устал от тебя

I Melt with You

«When life hammers you, get smashed.»

2011, США, 122 мин., драма

режиссёр: Марк Пеллингтон

сценарий: Гленн Портер

в ролях: Томас Джейн, Джереми Пивен, Роб Лоу, Кристиан МакКэй, Карла Гуджино, Том Бауэр, Ариэль Кеббел, Зандер Экхаус, Абхи Синха, Саша Грэй

мировая премьера: 26 января 2011 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

Ричард, Рон, Джонатан и Тим вместе учились в колледже и остались друзьями на всю жизнь. У них есть традиция — каждый год на одну неделю они собираются на арендованной вилле на берегу моря и отрываются по полной. Сейчас им уже за сорок, и они снова встретились на ритуальном мальчишнике. Программа большая: оглушающий рок-н-ролл, наркотики горстями, виски стаканами, случайные девушки табуном, треп за жизнь — дни и ночи напролет. А однажды утром они находят Тима, покончившего с собой…

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1691920/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/543581/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Step Up Revolution

«One step can change your world.»

2012, США, , драма, мелодрама, музыка

режиссёр: Скотт Спир

сценарий: Дженни Майер

в ролях: Адам Дж. Севани, Кэтрин МакКормик, Райан Гузман, Джордана ДеПаула, Стивен Стэннерт, Джессика Гудикс, Чадд Смит, Мари Кода, Миа Майклс, Кристофер Скотт

мировая премьера: 26 июля 2012 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

Эмили, дочь влиятельного бизнесмена, приезжает в Майами с намерением стать профессиональной танцовщицей, но влюбляется в Шона — юношу, чья танцевальная труппа устраивает музыкальные флэшмобы. Команда, называющаяся MOB, участвует в конкурсе с внушительным денежным призом, а тем временем отец Эмили намеревается перестроить родной район ребят и переселить тысячи людей. Эмили присоединяется к танцорам и организует протестные мобы, рискуя не осуществить мечту, но сражаясь за нечто более важное.

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1800741/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/576451/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

«A movie about miracles. »

2012, США, 96 мин., драма

режиссёр: Ребекка Томас

сценарий: Ребекка Томас

в ролях: Джулия Гарнер, Рори Калкин, Лиам Эйкен, Билл Сейдж, Синтия Уэтрос, Билли Зейн, Джон Патрик Амедори, Rachel Pirard, Кэссиди Гард, Paola Baldion

мировая премьера: 10 февраля 2012 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

Рэйчел — пятнадцатилетняя девочка из семьи мормонов-фундаменталистов штата Юта. Однажды она находит запрещенную кассету с рок-музыкой. Никогда не слышав ничего подобного прежде, Рэйчел переживает неповторимые эмоции. Три месяца спустя Рэйчел обнаруживает, что беременна, и утверждает, что произошло непорочное зачатие от прослушивания запретных рок-записей. Родители Рейчел готовят для неё свадьбу, но она бежит в ближайший город — Лас-Вегас, чтобы найти человека, который поет на кассете, думая, что он имеет какое-то отношение к её таинственной беременности …

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt2139843/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/655666/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Темный рыцарь: Возрождение легенды

The Dark Knight Rises

«И разгорится пламя»

2012, США, Великобритания, 165 мин., боевик, триллер, драма, криминал

режиссёр: Кристофер Нолан

сценарий: Кристофер Нолан, Джонатан Нолан, Дэвид С. Гойер

в ролях: Кристиан Бэйл, Том Харди, Энн Хэтэуэй, Джозеф Гордон-Левитт, Марион Котийяр, Гари Олдман, Морган Фриман, Майкл Кейн, Лиам Нисон, Мэтью Модайн

мировая премьера: 19 июля 2012 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

После смерти окружного прокурора Харви Дента, Бэтмен берёт на себя ответственность за совершённые им преступления, чтобы защитить его репутацию и репутацию полицейского департамента Готэма. Спустя восемь лет Бэтмен вынужден вернуться, чтобы помешать новому злодею Бэйну уничтожить город, а также узнать правду о загадочной Селине Кайл.

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1345836/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/437410/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

2012, Франция, мелодрама, комедия

режиссёр: Софи Лелуш

в ролях: Мари-Кристин Адам, Вуди Аллен, Патрик Брюэль, Жак Сирон, Луи-До де Ланкесэ, Элис Тальони

мировая премьера: 02 апреля 2012 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

Главная героиня фильма — большая почитательница творчества Вуди Аллена — к своей радости однажды случайно встречает своего кумира перед знаменитой гостиницей Plaza Athenee в Париже.

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1885331/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/641729/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

El Medico: The Cubaton Story

«Can a capitalist music producer and a communist doctor and artist work together?»

2011, Швеция, Куба, 85 мин., документальный, драма, семейный, музыка

режиссёр: Дэниэл Фриделль

в ролях: Райньер Касамайор Гриньян, Мишель Михлис

мировая премьера: 27 января 2011 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1540868/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/509089/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

2011, Великобритания, 85 мин., документальный

режиссёр: Майкл Гантон, Марта Холмс

сценарий: Майкл Гантон, Марта Холмс

в ролях: Дэниэл Крэйг

мировая премьера: 22 июля 2011 г.
российская премьера: 26 июля 2012 г.

За пять миллиардов лет, жизнь на Земле эволюционировала в невероятное богатство и разнообразность которые мы видим сегодня. «Одна Жизнь» — это праздник самых блестящих и захватывающих историй выживания в животном царстве. Сюжетная линия ведет нас через полный цикл жизни к рождению нового поколения, затрагивая все формы жизни на Земле. Неважно, крылья у нас или ласты, две ноги или восемь — торжествующая история жизни соединяет всех нас воедино. Поиск пищи, поиск жилья, выживание наперекор всем невзгодам, поиск родственной души, воспитание детей — темы «Одной Жизни» являются универсальными и коснутся сердца зрителей во всем мире.

Рейтинг фильма: http://www.imdb.com/title/tt1762300/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов» http://www.kinopoisk.ru/film/586187/>Ночь темна и полна ужасов: как знаки зодиака умрут в «Игре престолов»

Вот уже полтора месяца в Астрахани продолжаются съемки фильма по сценарию Андрея Белянина. Предварительное название — «Казачья сказка». Это картина о буднях российских казаков конца 19-го века. В этой истории будет все — быт и погони, горячие восточные джигиты и персонажи русского фольклора, любовь и много волшебства.

Сценаристами фильма выступили писатели Андрей Белянин и Евгений Авдиенко, который также исполняет роль продюссера и координатора проекта. А нелегкую роль режиссера и творческого вдоховителя съемочной группы взвалила на свои хрупкие плечи актриса и режиссер театра Ирэна Грегор, с отличием закончившая ГИТИС (мастерская А. Ш. Пороховщикова).

Кроме режиссуры Ирэна выступит в фильме еще и как актриса. Ее киношный персонаж — злая ведьма Агата Саломейская — полный антагонист Ирэны. В жизни она веселый, добрый и исключительно позитивный человек. Родилась в Кишиневе, живет одновременно в Москве и Праге, имеет румынские и словацкие корни, много путешествует. Наверное именно такая смесь подарила нам красивую женщину и талантливого творческого человека, способного мгновенно перевоплощаться из одной роли в другую, стремительно перетекая от ведьмы к режиссеру и обратно. Еще она великолепно поет, так что без музыки никто не скучал и репертуар на все случаи жизни киношников был в ассортименте.

В общем съемочная группа получилась поистине интернациональной и космополитичной — в ней собрались люди из разных городов нашей страны, и даже заграничные гости. К примеру оператор-постановщик Сергей Железняк (фильмы «Дождь», «Влюбенные в Киев») приехал на проект из Киева. Спокойный и улыбчивый вне съемочного процесса Сергей способен превратиться в настоящего тирана, если что-то в кадре его не устраивает. И тут держитесь все!

Художник-декоратор Владимир Кравчук приехал к нам из Ялты. И все интерьеры, декорации и многие художественные элементы и предметы в фильме — плод его творческой фантазии и неутомимых рук. Он способен буквально из ничего создать каменную статую, старинные светильники, змей и все, чего пожелает душа сценариста, или режиссера. И попробуйте потом отличить где настоящий камень, а где — бутафория, созданная талантливым художником.

Звукоператор Игорь Аксенов — коренной астраханец. Он невозмутим и спокоен, чтобы не случилось. Всегда полностью сосредоточен на работе и способен создать любой звук — от звона мечей, до раскатов грома.

Какая же русская сказка без чертей и Бабы Яги, спросите вы? А никакой. Вот и в этом фильме эти персонажи присутствуют.

Роль Бабы Яги исполнил талантливый театральный актер и известный шоумен Игорь Касилов (проект «Новые русские бабки»). Игорь очень творчески подошел к своему образу и Баба Яга получилась одновременно злой и забавной, ищущей простого женского счастья и в итоге обретшей его. А вот с кем — интрига сценаристов. Требовательный к себе и другим на площадке, в жизни Игорь становился душой компании и развлекал всю съемочную группу анекдотами и историями из театральной и гастрольной жизни.

Черти у нас тоже удались! Их роли исполнили молодые московские актеры Наум Швец и Михаил Попов. Ребята по нескольку часов стоически терпели все перепетии с накладыванием пластического грима, и в итоге перед нами появлялись помощники Агаты Саломейской — Черт Наум и Черт Хряк. Каждый из них привнес в свой образ что-то свое и у в результате их персонажи запоминаются раз и навсегда, вызывая симпатию, несмотря на всю пакостность чертовской натуры.

Образы чертей никогда бы не были созданы, если бы не прекрасный специалист по пластическому гриму и спецэффектам Денис Райков. Он — космополит. По словам самого Дениса он живет там, где работает. Ему по силам создать рога и носы, шрамы и клыки вампиров. В общем все, без чего не обходится ни один фильм про нечисть. Смотреть как работает Денис можно часами, наблюдая превращение обычного человека в нечто поистине потустороннее.

Одну из самых комичных ролей — роль главаря разбойников — исполнил известный киноактер и шоумен Карен Аванесян. Неповторимый восточный колорит и свой фирменный юмор, который он подарил персонажу, безусловно сделают его любимцем зрителей. Мне лично он чем-то неуловимо напоминал кота из мультфильма «Шрек». Надо сказать, что Карену на площадке досталось по полной — он часами жарился возле костра на астраханской жаре, десятки раз запрыгивал на лошадь и все эти маленькие неудобства воспринимал с юмором и улыбкой, что сделало его любимцем всей съемочной группы.

Еще один из главных героев и колоритных персонажей — Басурманский царь. В его образе перед зрителями предстанет Халил Мусаев (команда КВН «Махачкалинские бродяги», сериал «Даешь молодежь»). Хорошего человека должно быть много. Эту истину многократно подтвердил Халил. Он просто фонтанировал шутками и веселыми историями, а его экспромты на съемочной площадке в паре с Игорем Касиловым никто из съемочной группы не забудет никогда.

Отдельно хочется сказать о наших красавицах-девчонках — жене и дочери главного героя. Их роли достались молодым актрисам Анне Карышевой и Елене Коломиной. Наши красавицы неприхотливы в быту — и белье в речке постирают, и от басурман их же сапогами отобьються.

Так как в фильме будет множество драк и конных сцен, то естественно киногруппа не смогла обойтись без каскадеров. В нашем случае это Алексей Табалыкин, Максим Фёдоров, Анаталий Сулинов и Алексей Рудев. Эта команда может все — и костер быстро зажечь нужного размера, и в речке искупаться красочно, и красиво с коня уронить кого угодно.

В общем съемки пока продолжаются. Так что впереди еще много чего интересного.:)

Франк С.Л. Мистика Рейнера Марии Рильке. Журнал «Путь» № 12

Недавно умерший немецкий поэт Райнер Map ия Рильке был одним из тех редчайших гениев, которые, вырастая из своего времени, вместе с тем стоят как бы вне времени, непосредственно укорененные в сверхвременных глубинах духа. Что в наше время лихорадочной суетни, — в эпоху, где все отдано мимолетному мигу, и вся стихия современной жизни — то, что Рильке называл «жуткой вакханалией городов», — все более опустошают душу, — мог жить великий поэт, вся жизнь которого освящена тишиной уединения, все существо которого погружено в вечность и насыщено Богообщением — этот факт дает утешительное сознание неискоренимости духовного бытия, образа Божия в человеке, голоса Божия в глубинах человеческого духа. Этот наш современник был родным братом по духу Мейстера Экхарта и Ангела Силезия, одним из величайших выразителей исконного мистического германского духа.

В нашу задачу не входит общая оценка поэтического творчества Рильке. Мы ограничиваемся здесь лишь одним указанием, имеющим значение для предварительной ориентировки и более точного отграничения того поэтического материала, который мы имеем в виду при оценке религиозного содержания поэзии Рильке. Творчество Рильке довольно явственно распадается на два разных пласта, которые можно обозначить как поэзию

объективно-описательную и поэзию лирическую. Значительную часть своего творчества Рильке посвятил объективному художественному описанию предметного миpa — будь то природа, архитектура, или образ легенд, истории и современной жизни. Своеобразие его поэтической манеры состоит в том, что описание никогда не ограничивается внешней, наружной реальностью предметов, а пытается всегда передать впечатление, выражающее внутренний дух вещей. Другими словами, его описательная поэзия всегда символистична. Для Рильке образы суть как бы мимика жесты предметов (излюбленное его выражение), в которых говорит нам их внутренняя жизнь. При всей значительности этой стороны творчества Рильке, в ней осуществляется лишь некое объективное и потому безличное художественное мастерство, и здесь живая личность самого поэта отступает перед объективными задачами прообразительного искусства. В этой «символической» поэзии Рильке прежде всего великий мастер слова, пытливый познаватель и изобретатель тайн предметного миpa, узнаваемых через лики вещей. Правда, и эта сторона творчества связана с внутренним существом Рильке: эта связь обнаруживается именно в том, что его художественное внимание направлено на таинственные глубины предметного миpa, на метафизику, а не эмпирию внутреннего миpa, что он чуток к неслышному для эмпирика голосу вещей, к мелодии их «пения». («Die Dinge singen, hor᾽ich so gern» —говорит он). Но все же на первом месте здесь стоит объективное познание, поэт старается быть чистым зеркалом вещей: его собственная душа, а потому и последняя, абсолютная глубина жизни остается за пределами описываемой здесь сферы бытия, не вмещается в эту поэзию, которую можно было бы определить, как художественную метафизику

предметного миpa. И лишь на высочайших вершинах этой символически — описательной поэзии образцом которых являются «Duaneser Elegien») метафизика предметного миpa достигает таких глубин, в которых жизнь миpa и жизнь духа сливаются воедино, и где описание касается уже не отрешенной от человеческого духа сокровенной природы объекта, а той живой божественной атмосферы, в которую погружено все бытие и в которой кончается различие между внутренней жизнью субъекта и предметной реальностью объекта. Здесь объективно-описательная символика сливается с лирикой, и живая душа поэта сама трепещет и поет в этом всеобъемлющем мистическом откровении бытия.

Для раскрытия религиозного содержания поэзии Рильке, религиозного существа его собственного духа мы должны поэтому преимущественно использовать его лирику (включая и только что упомянутый, трудно определяемый род творчества, в котором во всяком случае соучаствует лирика). Если объективно-описательная поэзия Рильке символична, то его лирика мистична. Чувство укорененности собственной души в вечном и абсолютном, внутреннего питания ее потусторонними божественными силами, неразрывно-интимной связи своего «я» с Богом настолько доминирует в лирике Рильке, что лирические излияния поэта совпадают с раскрытием его религиозного сознания, его песни суть всегда молитвы или исповедания мистических состояний духа, в которых даруется божественное откровение. Приобщаясь к лирике Рильке, особенно ясно чувствуешь, что поэтическое сознание в своей последней сущности, в своем завершении совпадает с религиозным, что то и другое есть собственно одно и то же, что великая истинная песнь хочет быть молитвенным гимном и лишь в нем находит свое под-

линное осуществление. Рильке сам определил это существо лирики (в вступительном стихотворении к циклу « Fr ü he Gedichte »). Если лирика должна выражать внутреннюю жизнь человека, то в чем же состоит само существо жизни? В томлении и желании. Но томиться — это значит «жить в треволнении и знать, что не имеешь родины во времени», а желать значит «вести тайные беседы с вечностью». «И это — жизнь; и из нее вырастает самый одинокий час, который с иной, чуждой другим часам улыбки молча встречается с вечностью».

Если такова вся вообще лирика Рильке, если у него почти нельзя встретить лирических стихотворений в обычном смысле этого слова, как поэтических излияний чисто субъективных душевных состояний, и вся его лирика по меньшей мере обвеяна мистикой, ощущением прикосновения к божественным глубинам, то эта лирика знает совершенно особые взлеты и напряжения, в которых она открыто и сознательно становится всецело выражением религиозного сознания. Два раза в своей жизни Рильке достигал этих последних чистых вершин религиозно-поэтического вдохновения: в своей юности, в изумительных молитвенных «Stundenbuch», этой книге современных псалмов — и в конце своей жизни, — в последней религиозной умудренности «Сонетов к Орфею» (к которым примыкают и упомянутые выше «Дуинезские элегии»). В обоих этих творениях, которые с чисто поэтической точки зрения суть высшие достижения художественного творчества Рильке, выражены две разных стадии его «Богосознания». После «Херувимского странника» Ангела Силезия мировая литература едва ли знает что-либо, подобное этой молитвенно-мистической лирике, которая, мы уверены, сохранит свое непреходящее значение и для того будущего,

для которого обычная художественная литература нашего времени отойдет в область истории.

Нижеследующий очерк опирается преимущественно на эти два «молитвослова» Рильке, как на высшие и наиболее значительные достижения его религиозной лирики, и пытается в отвлеченно-философских понятиях наметить их основное религиозное содержание.

Но прежде, чем говорить о содержании религиозного сознания Рильке, в его двух разных стадиях, необходимо отметить его общий характер. Самое изумительное, — и положительно, и отрицательно одинаково существенное — в этом религиозном сознании есть то, что оно не обусловлено и не связано никакой религиозной традицией. Рильке родился в католической семье, но он очевидно не имел сильных детских религиозных впечатлений, которые определили бы его собственное Богосознание. Историческое церковно-христианское сознание, во всех его конфессиональных формах ему совершенно чуждо. В этом смысле он сын эпохи безверия. Он часто касается в своей поэзии тем христианского церковного предания, но внутренне-религиозно эти темы ему совершенно чужды (за немногими исключениями, которых мы коснемся ниже). Прекрасный цикл «Жизнь Марии» принадлежит именно к тому роду описательной поэзии, где Рильке — только художник-мастер, поэтически вживающийся в чуждый его личным религиозным запросам духовной материал и художественно-формирующий его, а не верующий человек. Эти стихи имеют так же мало собственного, личного, религиозного содержания, как многочисленные другие

стихи на темы религиозного предания человечества — будь то жития святых, ветхозаветные образы или античные мифы. Правда, к образу Божьей Матери Рильке имел и личное отношение. Рильке сам — женственная душа, темы девичества и материнства ему интимно-близки и он считал даже призванием поэта — быть голосом, раскрывающим безмолвную саму по себе стихию женственности. Наряду с циклом «Песни девушек» у него есть (в книге «Fr ü he Gedichte» цикл лирически-прекрасных и трогательных «Молитв девушек к Марии». Но это отношение к образу Божьей Матери — все же только косвенное, и во всяком случае не есть подлинная религиозная вера. Но самое характерное в этой его отрешенности от христианского предания есть его отношение к образу Христа. Если в поэтических обработках других, чуждых ему мотивов исторических религий он умеет по крайней мере художественно вживаться в них и находить для них сочувственные тона, то хранимый в церковном предании образ Христа настолько ему чужд, что вообще не вмещается в его поэтическое творчество. Во всем его и количественно богатейшем поэтическом творчестве, посвященном религиозным темам и образам, встречается только одно единственное стихотворение, посвященное теме жизни Христа («Der Oelbaum-Garten»). Оно описывает ночь в Гефсиманском саду, и характерно, что его тема есть отчаяние совершенной богооставленности и что она развивается в прямой полемике с евангельским рассказом. Образом Христа поэт пользуется в этом потрясающем единственном в своем роде во всей его религиозной лирике стихотворении, чтобы передать, очевидно, опытно ему знакомое предельное отчаяние религиозно-ослепшей, потерявшей веру души. В уста Христа , вместо моления о чаше ,

вкладывается вопль последней безнадежности, и поэт отвергает возможность явления ангела-утешителя к тому, кто потерял веру. Жуткое и удручающее именно своей художественной силой и субъективной правдивостью впечатление производит это стихотворение, в котором образ Спасителя, который должен быть величайшим утешением, конечным исцелением для всякой человеческой скорби, использован именно для выражения безграничного, непоправимого, последнего одиночества неверующей человеческой души. И во многих других своих религиозно-лирических стихах Рильке открыто отталкивается, отделяет себя от церковного предания, от религиозного прошлого. В стихотворении «Бог в средневековье» описывается, как люди хотели поймать и запереть Бога в круг своей будничной жизни, как тяжесть соборов была грузом, который они привязали к Нему, чтобы помешать Его вознесению, и как они сами в страхе бежали от Него, когда Он пришел в движенье. Правда, Рильке сознает, свое таинственное сродство с средневековым монахом («у меня есть много братьев в сутанах. »), — и первая часть «Stundenbuch»-a так и называется «о монашеской жизни», — но он тотчас же противопоставляет свое личное богосознание тому, которое открылось в их вере. Он говорит о том, что «ветвь от древа — Бога», расцветшая некогда в Италии, преждевременно отцвела, не принесши плода: он ждет расцвета новой, невиданной доселе веры в Бога, подлинного летнего ее созревания в неведомой стране, «где каждый одинок, как я», и предсказывает, что тогда люди «разобьют колокола», уже не нужные в грядущие тишайшие дни». И если в те прекрасные прошлые времена Дева Мария была прославлена, как светлая царица миpa, то разрушающиеся колонны и своды, и

отголоски бесчисленных песнопений снова ее обременили, ее взор обратился к «грядущим ранам», она снова скорбит, и ангелы не утешают ее: «увы, она еще не родила величайшего». (Так Рильке разгадывает для себя образ Богоматери у Боттичелли). В других местах Рильке неоднократно говорит в общей форме, что образ Божий для него — только стены, отделяющие его от Бога.

Из этой отрешенности Рильке от религиозного прошлого и чуждости ему, из этого сознания своего полного религиозного одиночества, есть только два замечательных исключения, две точки, в которых Рильке связывает свое собственное, интимно-личное религиозное сознание с религиозной культурой прошлого. Одно из них есть образ Франциска Ассизского, апостола бедности и отрешенности, восторженным гимном к которому, как к «великой вечерней звезде бедности» он заканчивает, как мощным минорным аккордом, свой «Stimdenbueh». Другое исключение, для нас, русских, особенно интересное, есть религиозное впечатление от православного храма (в прекрасном его описании в стихотворении «Selten kommt die Sonne in Sobor»), к котором поэт «с содроганием созерцает» истинный престол Бога; и единственный лик, в котором он непосредственно узнает подлинное присутствие Бога, есть лицо русского нищего, «бородатого мужика».*) За этими двумя исключениями — свидетельствующими о том, что потенциально его душа все же не чужда была великой соборной реальности церкви и искала связи с ней — остает-

*) Отношение Рильке к Poccии и славянству вообще — он родился в Чехии, в юношеских своих стихах передает впечатления своей славянской родины, а позднее жил в Poccии, внутренне ознакомился с ее духовной культурой и часто поминает образ России. Это есть особая, в высокой степени интересная тема, которая, однако, но может вместиться в предлагаемом очерке.

ся в силе общее утверждение, что религиозное сознание Рильке было оторвано от исторического христианства и не могло найти в нем духовного питания для себя.

По складу своей духовной природы, и, очевидно, также по условиям своего духовного воспитания, Рильке — строжайший индивидуалист. Он не только сознает себя одиноким, «отрешенным от всех и отверженным всякой толпе», не только стремится к одиночеству, но и считает его своим призванием, своей религиозной обязанностью. Ибо основное, чего он ищет, есть совершенная непосредственность религиозного опыта, интимно-личное восприятие Божества. Он остро сознает новизну своего религиозного опыта, и потому всякую связь с традицией испытывает, как стеснение, как насильственное сгибание своего религиозного духа. «Нигде я не хочу быть согнутым, ибо согнутое есть «лживое» («denn dort bin ich gelogen, wo ich gebogen bin»). В одном из прекраснейших стихотворений Stundenbuch-a он воспевает эту свободную непосредственность своего религиозного сознания: «Я верю во все, еще никогда не сказанное, я хочу освободить мои святейшие чувства. То, чего еще никто не осмеливался желать, станет некогда для меня непроизвольным. Если это, дерзновенно, то, Боже, прости меня. Я хочу этим лишь сказать: моя лучшая сила должна быть непроизвольным порывом, без озлобления и колебаний; ведь так любят тебя дети. Я хочу как течение реки, широким рукавом вливаться в открытое море, и этим нарастающим приближением к Тебе исповедать Тебе, возвестить Тебя, как никто прежде. И если это — гордыня, то дай мне быть гордым, за мою молитву, которая так строго и одиноко стоит перед твоим облачным челом».

И надо сказать, что это дерзновение у Рильке

вполне оправдано. Если отсутствие, сознательное отрицание и отвержение связи с традицией, с соборным опытом человечества в духовной жизни вообще, и в религиозной в особенности, ведет у посредственных натур к духовной убогости или к бесплодному нарочитому оригинальничанию, то у натур подлинно гениальных это бегство от внешней связи есть лишь свидетельство потребности через свободное самоуглубление и самообнаружение найти внутреннюю связь с началами общими и всечеловеческими. В последних глубинах своей личности гений, внешне одинокий и отрешенный, крепко укоренен в общем, и именно тогда, когда он свободно раскрывает самого себя, не заботясь о согласовании своего опыта с чужим, он открывает тот глубинный смысл бытия, который имеет всеобщее значение, и потому его опыт совпадает с великим соборным опытом человечества. Рильке это часто сам сознает и высказывает: «Мы слышим часто о времени, но творим мы вечное и древнее». («Stundenbuch»). Особенно сильно звучит этот мотив в последнем, самом совершенном и религиозно-умудренном его творении, в «Сонетах к Орфею». «Все торопливое — быстро пройдет оно; лишь неизменное нас освящает». И в другом месте: «Пусть быстро меняется мир, как облаков очертанья, но завершенное все к древнему ниспадает». Он понимает и смысл истинной, внутренней соборности и выражает его с полной философской точностью: «Лишь одинокому дается откровение, но многим одиноким дается больше, чем узкому одному. Каждому является иной Бог, пока все в слезах не постигнут, что сквозь их бесконечно-далекие мнения, сквозь их узрения и отрицания, различаясь лишь по своим проявлениям, проходит один Бог, как единая волна». («Stundenbuch»).

Но если индивидуальная свобода здесь не противоречит общности, а напротив именно и ведет к ней, то и обратно. Всечеловечески-вечный смысл, здесь достигаемый, находится в неразрывном единстве с новизной, с неповторимо-личным своеобразием духовного достижения. Такой характер присущ всему истинно-творческому в духовной жизни, и в частности — в области религиозной — всякому подлинному откровению. Самое характерное и — по нашему времени — изумительное в форме религиозного сознания Рильке есть то, что оно носит печать непосредственного откровения. Поэт говорит нам лишь о том, что он пережил и узнал в личном опыте. Но именно в этом личном опыте, с совершенной непосредственностью и последней очевидностью, ему открывается Бог. Рильке видит и чувствует Бога с наивностью младенческого сознания, которому кажется, что оно впервые вообще увидало что-то, чего еще никто до него не знал, но и с той непосредственной достоверностью, которою обладает такое видение. Для него — Бог — не идея, не понятие, которое он узнал от других; Бог есть для него очевидная реальность, им самим открытая, — реальность, которую он, казалось бы, поведал бы другим с такой же убежденностью, если бы даже никто до него не знал о ней. В наш век, когда в духовной жизни доминирует или чистое безвеpиe, религиозная слепота, или же вера, перенятая по наследству и лишь в малой мере подкрепленная личным опытом, — это раскрытие веры из непосредственного личного откровения производит — совершенно независимо от ее содержания и степени ее полноты — впечатление разительное и незабываемое. То, что в наше время жил гений, который вне всякой сознательной связи с религиозной традицией, пережил очевидность бытия

Божия и поведал о нем, как о реальности, в которой целиком укоренено все его человеческое существо, — должно иметь для современности некоторое совершенно исключительное воспитательное значение. Это делает Рильке как бы призванным наставником веры для современного человека. Если последнее содержание откровения вечно, как вечен сам Бог, то каждой исторической эпохи свойственна особая, адекватная строю ее сознания, форма откровения. Как говорит Вл. Соловьев

. многое уже невозможно ныне:

Цари на небо больше не глядят,

И пастыри не слушают в пустыне,

Как ангелы о Боге говорят.

Откровение современного человека, — иначе говоря: то, что он может воспринять с последней очевидностью откровения — носит иной характер, чем откровения, доступные прежним эпохам. На этом основана совершенно особая религиозная убедительностъ Рильке для современного сознания. Здесь возвещает нам Бога не древний пророк и апостол, язык и понятия которого мы еще должны переводить и истолковывать для себя, но и не просто современный толкователь чужого и древнего опыта, а именно наш современник на нашем собственном языке, в форме, непосредственно захватывающей нашу душу, говорящий нам о радостной очевидности Богообщения. Пусть его религиозный опыт менее богат, менее осязательно-воплощенно конкретен, чем опыт древних богоизбранных учителей веры, пусть в его эмпирическом духовно-нравственном облике мы не находим черт, которыми отмечены древние пророки, святые,— тем более убедительна для нас его исповедь и пропо-

ведь, свидетельствующая, что Бог близок и нашей грешной и маловерной эпохе и может непосредственно открываться и духу, родному нам по воспитанию и складу.

Если мы теперь от описания характера Богосознания Рильке перейдем к изложению его содержания — и притом прежде всего как оно открывается в «Stundenbuch»,—то естественным переходом для нас будет указание на ту его черту, которая образует как бы грань между обеими этими темами. Мы имеем в виду специфическую самоочевидность для Рильке бытия Бога. Она стоит в связи с мистическим характером его религиозного опыта. Рильке ближайшим образом усматривает Бога в некотором непосредственном общем жизнеучаствии, можно было бы сказать, — в неком органическом ощущении. Он как бы чувствует Бога в своей собственной крови. Об этом свидетельствуют, например, такие Слова:*)

Мне очи потуши — Тебя я увижу,

Мне уши Ты замкни — Тебя я слышу,

Без ног к Тебе идти не устану,

Без уст к Тебе могу взывать в молитве.

Сломай мне руки — и моим я сердцем

Тебя схватить сумею, как рукою.

Пусть станет сердце — мозг мой будет, биться.

И если Ты спалишь мой мозг пожаром,

В моей крови Тебя нести я буду.

*) Здесь, как и в некоторых других местах, мы, будучи не состоянии дать настоящим стихотворный перевод, пытаемся передать немецкий текст в ритмованной, по образцу подлинника, прозе, чтобы хоть в слабой мере дать русскому читателю ощутить непосредственное действе поэзии Рильке.

Поэтому ему не только не нужны, ему чужды, и враждебны всякие доказательства и косвенные удостоверения бытия Божия, как несоответствующие самому содержанию открывающейся здесь реальности и ее истинному отношению к нашему духу. «Все, кто Тебя ищут, искушают Тебя» — говорит он; «я не хочу от Тебя сует доказательств. Не твори чудес ради меня». Об обычном отношении человеческого сознания к бытию Бога, как к некоторой скрытой от нас, трансцендентной нам и потому сомнительной реальности он говорит: «Носятся слухи, подозревающие Твое бытие, и сомнения, затушевывающие Тебя. Косные и мечтательные люди не доверяют своему собственному пылу и хотят, чтобы горы истекали кровью, ибо без того они не поверят в Тебя. Но ты склоняешь свой лик. Ты мог бы в знак великого суда, взрезать жилы гор, но Тебе нет дела до язычников. Ты не хочешь спорить со всеми хитроумиями, и не ищешь любви дневного света. Тебе нет дела до вопрошающих. » Молодого брата-монаха он поучает, что спасение от плотских искушений — в том чувстве Бога, которое «как слухи по темным улицам, носится в твоей темной крови». Бог всегда открывает себя; лишь когда недостойный вопрошает его, Он «упивается своей молчаливостью».

Непосредственное имманентное присутствие Бога в человеческой душе, или непосредственная вкорененность душ в Боге, словом, неразрывная и неотмыслимая сопринадлежность, внутренняя связь между человеком и Богом, в силу которой подлинное человеческое жизнечувствие и самочувствие есть в своей последней полноте и глубине тем самым и Богочувствие или Богоузрение — таков в отвлеченной философской формулировке характер Богосознания Рильке. Внешне чуждый букве христианского догмата Бо-

гочеловечества, Рильке глубоко и непосредственно ощущает его сокровенный мистический смысл; исконную сопринадлежность Бога и человека, нераздельное и неслиянное двуединство Богочеловечества. Этот смысл ближайшим образом открывается в сознании немысленности человека без отношения к Богу, т. е. в сознании как бы прирожденной, навсегда данной, неотмыслимой очевидности бытия Бога для человеческого духа — в том, что позднее было философски формулировано, как «онтологическое доказательство» бытия Бога: Бог для человеческого духа непредставим, как только внешний и потому «случайный» объект, как что-то, что может быть, но может и не быть; Он есть, напротив, неотменимо-вечная основа самого человеческого сознания, отрицание которого столь же и даже еще более немыслимо, чем самоотрицание человеческого духа; нет такого человеческого «я», которое не только на словах, (как «безумец» псалмопевца), но подлинно осмысленно могло бы сказать, что «Бога нет», ибо это значило бы сказать: ничего нет, значит, нет и моего я, высказывающего это утверждение. Но Рильке, по примеру других наиболее глубоких и духовно-свободных мистиков (Ангел Силезий) дерзновенно утверждает и обратное отношение: не только человек немыслим без Бога, но и « Бог немыслим без человека. Исконная сопринадлежность Бога и человека есть связь, как бы конструирующая само понятие Бога. В этом смысле Рильке говорит: «Я не хочу знать, где Ты: говори мне отовсюду. Я иду к Тебе повсюду и всем своим существом: ибо, кто быль был, и кто был бы Ты, если бы мы не понимали друг друга.» В дерзновенном для обычной доктрины, но и глубоко трогательном своим чувством интимной близости к Богу, поэтическом варианте известного изречения Ангела Си-

лезия Рильке говорит: «Что с Тобой будет, Боже, если я умру. Я — твоя кружка. Твое питье. Твое одеяние и Твое дело, без меня Ты потеряешь свой смысл. Без меня у Тебя нет родного дома, в котором Тебя встречают теплые слова; я — мягкая сандалия, которая тогда спадет с Твоей усталой ноги. Твой взор, который моя щека приемлет, как мягкое ложе, будет долго искать меня и ляжет наконец на чуждые камни. Что с Тобой будет, Боже. Мне жутко за Тебя!» В другом стихотворении («Du, Nachbar Gott») поэт представляет себе, что Бог одиноко покоится рядом с ним в соседней комнате и нуждается в его уходе. И он утешает Бога: «Я все время прислушиваюсь, дай только знак; я — совсем близко от Тебя; нас отделяет лишь случайная, тонкая стена; и, может быть, по первому зову — Твоему или моему — она бесшумно рухнет».

Это парадоксальное заострение чувства неразрывно-интимной связи человеческой личности с Богом приобретает у Рильке и иное выражение, к которому мы еще вернемся ниже. Более обычная и постоянная его сторона есть сознание укрепленности, охраненности, прочности человеческого существа в лоне Божием. Поэт чувствует себя ребенком, просыпающимся «после каждого страха и каждой ночи с спокойной уверенностью новой встречи с Богом. Бог — «глубокая сила», которая тихо растит человеческую душу и освящает ее будни. Бог объемлет нас, как платье; мы точно горные жилы «в твердом величии Божием». Божья «борода» «прорастает» сквозь все вещи. Отсюда не непосредственная уверенность в бессмертии души. «Знаешь ли, ты о том, будто меня никогда не было? Ты отвечаешь: нет. И я чувствую: если только я не буду торопиться, я никогда не могу пройти. Ведь я больше , чем

сон во сне: лишь то, что рвется к краю, подобно дню или звуку: оно вырывается из Твоих рук, ища для себя свободы, и грустно Твои руки отпускают его. » — «Я не могу поварить, чтобы маленькая смерть, на которую мы ежедневно смотрим сверху вниз, была для нас заботой и нуждой. Я не могу поверить, чтобы она на самом деле угрожала нам. Мое сознание глубже, чем хитрая игра с нашим страхом, которою она забавляется; я — тот мир, из которого она, заблудившись, выпала».

Но в чем же само содержание Богосознания Рильке, как он представляет себе Бога или что под ним мыслит? Конечно, здесь нельзя искать точных определений, и не только потому, что Рильке — поэт, а не философ, или богослов. Для этого отсутствия определений есть и более глубокая положительная причина. Рильке мистик, и, как таковой, он примыкает к великой древней традиции мистиков, к тому, что называется «отрицательным богословием». Неуловимость, трансцендентность в отношении нашего разума, невыразимость Бога в «дневных» рассудочных категориях он воспринимает именно как самоочевидное содержание своего восприятия Бога. Бог для Рильке есть объект «docta ignorantia», достижимый именно через сознание нашего неведения, или, — что то же — concidentia oppositorum, единство противоположных определений. К Нему применимы сразу самые различные определения, и именно лишь в их единстве, а не в каком-либо отдельном из них выражается невыразимая природа Бога. Поэтому мы встречаем у Рильке самые разнородные образы и уподобления в применении к Богу: Бог и старец с седой бородой, и дитя, и великий храм, который тщетно пытается до конца построить человечество, и лес и песня и бесконечно многое другое. «Ты лес

противоречий», — говорит в одном месте Рильке: «Я могу баюкать Тебя, как ребенка, и все же твои страшные проклятия осуществляются над народами».

Это многообразие определений не есть здесь расплывчатость, несовершенство нашего знания. Мы имеем здесь дело не просто с ignorantia, с неведением или бессилием человеческого духа воспринять Бога, а как уже указано, именно с docta ignorantia, с таким «неведением» (с точки зрения рационального незнания), которое само выражает совершенное, определенное сверхрационалъное видение, именно непосредственное усмотрение эминентной, выходящей за пределы рассудочных определений, природы Бога. У Рильке это Богосознание приобретает совершенно конкретное выражение, близкое к основной интуиции всей немецкой мистики. Он воспринимает Бога, как « тьму, как темную, неуловимую для взора и лишь в непосредственном переживании человеческого сердца открывающуюся первооснову бытия, аналогичную «Ungrund» у Якова Беме. «Как бы глубоко я не погружался в себя, я вижу моего Бога темным, подобным ткани множества корней, в молчании впивающим влагу. Я ничего не знаю, кроме того, что я вздымаюсь из Его теплоты, и что все мои ветви укреплены в спокойной глубине». Поэт «любит тьму больше, чем пламя, которое, блистая ограничивает мир», тьма все содержит в себе, все объемлет, в ней человек чувствует рядом с собой биение великих сил». «Столько ангелов ищут Тебя в свете, достигая своим челом звезд и стараясь узнать Тебя в их блеске. Мне же кажется, что они отвернули свое лицо от Тебя и удаляются от складок Твоего одеяния. Ибо Ты сам был лишь гостем золота. Лишь в угоду времени, которое умолило Тебя, Ты являлся как царь комет, с

потоком света вокруг чела; но Ты вернулся домой, когда это время прошло. Твои уста совсем темны, и Твои руки — из черного дерева». Все взлеты к свету, все порывы к дневной ясности кажутся поэту отрывом от той глубины, в которой «темнеет Бог». Даже светлые ангелы пребывают у самого края Бога, в опасном соседстве Люцифера, этого «князя в царстве света», чело которого так круто ниспадает к великому блеску «ничто», что «обожженный, он сам томится по тьме». Символом ночи и тьмы проходит через всю мистическую поэзию Рильке этой эпохи. Подобно Новалису и нашему Тютчеву, он воспевает «святую ночь», а также вечер, в котором стихия ночи побеждает блеск и томление дня. Но, в отличие от Тютчева, он видит в ночи не хаос, не бездну, ужасающую человеческий дух, а именно последнюю, божественную твердыню бытия. Правда, он знает и ночной страх, когда люди в ужасе блуждают впотьмах, ищут себе приюта и не находят его; но спасение от этого страха он видит не в дневном свете, а именно в последней, тоже незримой и темной глубине Бога, в Том, «кто темнее и ночнее ночи», в «Единственном, который бодрствует без света и не боится». Среди глубочайшей тьмы мы видим Его присутствие; Он вырастает, как дерево, из земли, «подымается от земли, как благоухание в наше склоненное лицо».

Символ ночи и тьмы играет в мистическом сознании Рильке двоякую роль. С одной стороны, он есть выражение docta ignorantia в отношении Бога, выражение сверхрациональной, всеобъемлющей природы Бога, доступной не отчетливому узрению, а только живому чувству. И с другой стороны, он говорит о Боге, как о последней глубине, как о прочной первооснове бытия, как о темной почве, в которую погружен корень

нашей жизни. В этом отношении его могут заменять и другие, аналогичные по своему смыслу, символы. Бог есть у Рильке «груз», который удерживает нас в бытии, спасая от беспочвенного витания в воздухе — сила тяготения, которая любовно проникает и подхватывает все вещи и от которой тщетно и суетно пытается отрешиться бунтующий человек, — жизненный сок, который таится в семени и жертвенно отдает себя произрастание дерева, проходя сквозь его корни и ствол и воскресая в его цветущей листве. Во всех этих и многих других, им подобных символах Рильке передает первичный онтологизм своего мистического жизнеощущения. Все истинно-сущее, все имеющее подлинные корни, живет в Боге и Богом, ибо Бог есть именно вечная, всепроникающая первооснова бытия,- как бы недра материнского лона, любовно объемлющие, упокояющие и питающие всякую жизнь. Отрыв от этого лона, жажда самочинного отрешенно-свободного бытия, бегство к дневному свету, к суете внешней реальности, есть грехопадение. Символам ночи и дня соответствует в этой связи Бог, как истинное и вечное бытие и царство времени.

Я знаю, меряя умом —

Что близко, что вдали,

И время заблется кругом,

Время — «страшный город», над которым истинное вечное бытие покоится, как «тишина звездного неба». Время — «глубочайшая боль» — Бога, и Он вложил в него «женщину, обильную Смерть», жуткую вакханалию городов, безумие и царей». Вся мировая история представляется поэту неким восстанием царства времени, слепо

влекомого исканием «пустого света», как бы отрывом от почвы неотесанных камней, с грохотом низвергающихся в бездну. Железо, скованное в этом царстве времени в машинах и золото, хранимое в сокровищницах — даже они томятся по родным недрам, из которых они насильственно похищены, и некогда вернутся в них. Бог только до времени покорно терпит все это бесчинство; Он дарует, быть может, еще час жизни городам, и два часа — церквам и монастырям, и еще семь часов — ежедневному труду крестьянина, но потом, в час невыразимого ужаса, Он отнимет свой незавершенный образ от всех вещей; и снова станет лесом, водой и первобытной дикостью. «Время и ветер» заглушили во множестве ушей Божьи песни, и потому Бог умолк; и поэт чувствует свое призванье сберечь все эти песни и вернуть их Богу.

Бог, как вечность, есть, в отличие от шума времени, тишина. «Ты — тишайший из всех, проходящих через тихие дома». Бог приходит так тихо, что его можно совсем не заметить, и люди не видят, как образ книги жизни вдруг становится прекрасным, осененные Его тенью, и не слышит Бога, потому что все вещи неустанно поют Его, только иногда тише, иногда — громче. «Ты привык так тихо быть (Du hast so eine leise Art zu sein), что те, кто дают тебе громкие имена, уже теряют твое соседство». От рук Божиих, вздымающихся, как горы, выходит темная, немая сила невидимо и неслышно направляющая наши чувства.

Можно было бы подумать, что в этом чувстве Бога, как вечности, тишины и тьмы, как отрешенной от всего определенного и частного общей первоосновы или почвы бытия, как великого «ничто» (в положительном, а не в отрицательном смысле этого понятия) выражается понятие безлич-

ного, пантеистически мыслимого Бога. Но Бог, как безличное «все» или «ничто» не исчерпывает полноты и конкретной жизненности религиозного сознания Рильке. У Рильке, как у всех подлинных мистиков, чувство неизмеримой умом всеобъемлющей широты и бездонной глубины божественного бытия не противоречит личному отношению к Богу, как к личности, не исключает его, а, напротив, гармонически сочетается с ним. Конечно, Бог для Рильке не есть личность в том обычном смысле, в котором это понятие приложимо к единичному ограниченному человеческому существу, и несовместимо с вездесущием и абсолютностью. Но одновременно с этим Богосознание Рильке, как указано, всепроникает интимно-любовным, личным отношением к Богу. Бога, эту таинственную глубину и первооснову бытия, он непосредственно ощущает, как родную душу, с которой он стоит не только в неразрывной связи, но и в беспрерывном личном общении. Наше рассудочное различение между безличным и личным, между всеобщим и конкретно-единичным оказывается, с точки зрения живого религиозного опыта, столь же неадекватным, односторонним, ограниченным, чуждым живой конкретной полноты Божьего существа, как и все остальные рассудочные определения. То, что Бог есть всеобъемлющая первооснова бытия, не мешает ему быть конкретным живым существом. Эту необходимую двойственность Богосознания Рильке выражает иногда с замечательной характерной для него философской точностью: «Ты — волна, омывающая все вещи. море, из которого иногда подымаются земли. Ты — молчание светлых ангелов и скрипок; и скрыт в молчании здесь Тот, к кому склоняются все вещи, отягощенные лучами его силы. Но разве Ты — только все , а я — единый , отдаю —

щийся Тебе или восстающий против Тебя? Не есмь ли я, наоборот, всеобщее, не есмь ли я все, когда я плачу, а Ты — единый внимающий этому? Отдаваясь божественной «тьме», поэт отдается объятиям «слепого старца», который имеет все внутри себя», как ребенок, сидит у Него на коленях, поет Ему Его собственные, забытые им песни, и старец любовно принимает детскую ласку, когда поэт бродит рукой по Его бороде. Или поэт чувствует свою душу женщиной, Руфью, которая после тяжкого дневного труда, нарядившись в лучшее платье и умащенная благовониями, как покорная раба ложится у ног своего господина. Но по большей части Бог есть для него незримый сосед, «гость», посещающий человека в такие вечера, свидетель и создатель тайн человеческой души, вечный взор, глядящий через плечо одинокого, верный спутник и друг души, покинутой людьми и погруженной в себя саму. И поэт восклицает:

Ты нужен мне, о, мой родитель,

Благой сосед любой нужды,

Моих страстей немой свидетель,

Как хлеб, Господь, Ты нужен мне!

И Бог отвечает нужной лаской на тоску человека. Бог всемогущ и может быть грозным, от гнева Его содрогается земля и трепещут народы, но Его непосредственная положительная связь с миром — иная. Подобно сумеркам, тихо спускающимся на землю, Бог ласково, еле слышно кладет Свою руку на голову человека, и лишь этим нежнейшим, тишайшим прикосновением Он держит мир и привлекает его к Себе.

Чувство интимной близости, кровной любви к Богу приникает собой всю религиозную лирику Рильке, и он находит для ее выражения самые

нежные, трогательные, умиляющие слова. Но именно поэтому он должен искать новых, неслыханных доселе слов, и новых, дерзновенных понятий, чтобы точнее и полнее выразить всю интимность и нежность своего чувства и отношения к Богу. Мы уже приводили выше поэтические выражения, в которых любовь к Богу принимает парадоксальную форму заботы о Нем, беспокойства за Его судьбу. И в других местах поэт любит оборачивать обычное отношение между человеком и Богом. Христианский мотив нищеты, бесприютности и отверженности, как судьбы Бога в мире, находит глубокий и своеобразный отголосок в его поэзии. С неподражаемой силой воспевает он предельное одиночество и отверженность Бога, по сравнению с которыми даже смертная тоска замерзающей на улице птички, одиночество голодной собаки, великая печаль зверей, запертых в клетку, есть ничто. В завывании бурь ему слышится плач Бога «тихого», бесприютного, который не может, войти в «мир», «который, «как отверженный прокаженный, обходит города» «Ты — просящий и робкий», «дрожащий звук», еле слышный «в силе громких голосов». Ты никогда иначе не учил о себе, ибо Ты не окружен красотой и к Тебе не влечется богатство, Ты — простой. Ты — бородатый мужик во веки веков». И поэт воспевает истинную бедность, это «великое сияние изнутри», как подражание Богу. В образе темного, бородатого нищего в русском храме поэт видит лик Божий, и он чувствует, что Бог, который не находит себе покоя в шумном ходе времени, имеет приют в сердце мужика. Само сотворение миpa поэт мистически чувствует, как средство к исцелению Бога. «Ничто» было раной на теле Божием, и Он сотворил мир, чтобы приложить его к своей ране

и охладить ее. И мы лежим теперь на «ничто», закрываем собой разрыв и чувствуем, как постепенно исцеляется больной. Отсюда — материнское чувство нужной заботы о Боге. Бог — младенец, которого поэт баюкает на своих руках. Поэтому тот, кто имеет Бога, не может хвастаться перед людьми; он испуган, ему жутко за судьбу Бога, и он прячет свое достояние от чужих взоров. И в наше время Бог так покинут людьми, что представляется поэту беспомощным птенчиком, выпавшим из гнезда; поэт чувствует вместе с биением своего собственного сердца трепет его сердца в своей руке и поит его капелькой воды.

Это религиозное чувство, выраженное в этих образах, кульминирует в подробно и с любовью развиваемом у Рильке представлении о Боге, как «самом человеческом» — представлении, которое есть своеобразная и парадоксальная перифраза бесспорно христианского в своей основе богосознания. Это представление слагается из ряда религиозных мотивов. Прежде всего, поэт чувствует, что идея «отца» для современного, нового человека потеряла ту самоочевидность и ту универсальную жизненную ценность, какою она обладала в древние, патриархальные времена, и потому становится неадекватной полноте и интимности нашего религиозного сознания. Разве человек любит отца подлинной объемлющей всю его жизнь любовью? От беспомощно пустых рук отца человек уходит с суровым лицом. Отец есть для нас то, что было — прошедшие годы с их чуждыми для нас мыслями, устарелые жесты, устарелое одеяние, иссохшие руки и выцветшие волосы. Он — лист, который падает с нас, когда мы вырастаем. Его забота давит нас, как кошмар; и если даже мы хотим внимать его словам, мы лишь наполовину понимаем их.

И как бы ни связывала нас любовь, мы бесконечно далеки от него. «Вот что есть отец для нас. И я — я должен звать Тебя отцом. Это значила бы в бесконечно многом оторваться от Тебя». Отец есть тот, кто умирает, отходит в прошлое, но Бог есть не Бог мертвых и умирающих, а Бог живых. «Для Тебя моя молитва — не кощунство, как если бы я лишь из старых книг узнал о своем родстве с Тобою. Я хочу Тебе дать всю мою любовь, всяческую любовь. » Отсюда возникает представление о Боге, как Сыне, как наследнике, которому принадлежит вся бесконечная полнота жизни: «Я — отец; но сын больше отца. Сын есть все, чем был отец, на в нем созревает и то, что не осуществилось в отце. Он — будущность, он — лоно и море. » И поэт воспевает Бога, как наследника всего сущего. «Ты наследник». Сыновья — наследники; ибо отец умирает, но сыновья остаются и расцветают». Вечность Бога поэт воспринимает не как «ветхость денми», не под знаком давнего прошлого, а под знаком бесконечного будущего. Все бывшее и будущее на земле вернется в лоно Божие, будет унаследовано Им, как Его достояние. Все возвращается к Богу: и зелень увядших садов, и синева распадшихся небес, и многие солнечные лета и весны с их блеском и томлением, пышные осени и осиротелые зимы, и все великие города, построенные человеческой рукой, и все песни, звуки и слова, пропетые и сказанные человеком. Поэт и художник собирают свой образ для Бога, ибо все творцы — подобны Богу, они хотят вечности, они говорят камню: «стань вечным!», И это значит: «стань Божиим». «И всякая песнь, достаточно глубоко прозвучавшая, будет сиять у Тебя, как драгоценный камень». Вечное есть для поэта прежде всего вечно-будущее, вечная жизнь и моло-

дость, а не вечно-прошлое, не сохранение увядшего, отошедшего, умершего. Вечность есть спасение прошлого в будущем. Если для вечности Бога нет ни прошлого, ни будущего, то человек, мысля ее в символах своей жизни, может представлять себе ее, то как бесконечную неподвижность прошлого, то как полноту жизни будущего; и так как непосредственный жизненный инстинкт человека влечет его к будущему и отдаляет от прошлого, так как в живом существе надежда всегда сильнее воспоминания, материнская любовь к ребенку сильнее любви детей к родителям, то в отношении к Богу, как вечной жизни и живой вечности, недостаточен символ отца, и истинно-жизненное страстное чувство человека к Богу не может исчерпаться в покорном почитании Отца, а ищет для себя выражение в парадоксальном символе Бога, как «Сына человеческого».

Но к этому присоединяется еще другой, более глубокий и существенный, связанный с самим мистическим характером богосознания Рильке. Для него Бог не есть реальность, с которою мы встречаемся извне и которая сразу является нам, как великое, безмерно превосходящее нас, уже до нас бывшее и независимо от нас в себе пребывающее существо. Напротив, Бог рождается и созревает в нашей собственной душе, Он вначале — как бы лишь еле заметное семя, покоящееся в недрах нашего «я», и лишь когда Он вполне созревает и вырастает, Он выступает вовне и предстоит нам, как великая реальность, перед которой мы сознаем наше собственное ничтожество; горчичное зерно становится огромным тенистым деревом, под сень которого мы прибегаем. Лишь рационально-предметное сознание отчетливо различает психологический процесс возникновения познания от неза-

висимой, в себе сущей предметной реальности его объекта. В мистическом же познании процесс возникновения и роста богосознания воспринимается сам, как рождение и созревание реальности и силы Божией в глубинах человеческого духа. В этом смысле Бог есть истинно — Сын человеческий. Как говорит Ангел Силезий: «Если бы Христос и тысячу раз рождался в Вифлееме, но если только Он не родился и в твоей душе — ты все равно погиб». И именно в этом смысле Рильке ощущает Бога своим — «сыном». «Ты мой сын, Я познаю Тебя, как познают своего единственного любимого ребенка, даже когда он стал мужчиной и стариком». «О, Вечный, Ты открылся мне. Я люблю Тебя, как любимого сына, который некогда ребенком покинул меня, потому что судьба призвала его на престол. Я остался старцем, плохо понимающим своего великого сына и мало знающим о том, к чему стремится воля его семени. Я иногда трепещу за твое счастье. я хотел бы, чтобы Ты вернулся ко мне, в ту тьму, которая Тебя вырастила. И иногда, теряя себя и отдаваясь времени, я боюсь, что Тебя больше нет. Тогда я читаю Твоего евангелиста, который говорит о Твоей вечности». Неразрывно-интимная связь человека с Богом выражается не только в том, что Бог есть для человека незыблемо-твердая почва, в которую глубоко внедрены последние корни человеческой души, но и в том, что Бог сам внедряется в человеческую душу, и, как семя, созревает и расцветает в ней. Вечный, царь царей и владыка миpa, заново рождается в каждой верующей человеческой душе. Это не есть только поэтическое описание субъективного религиозного чувства

это есть мистическое восприятие подлинной, онтологической реальности. В этом сознании находит свое, самое интимно-личное выражение христианская вера в Богочеловека, в «вочеловечение» Бога, в Сына Божия, ставшего на земле «Сыном человеческим».

Нет комментариев

    Оставить комментарий