О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Лучшие и худшие наряды номинанток на «Оскар-2016»

Кейт Бланшетт, Дженнифер Лоуренс, Руни Мара, Кейт Уинслет – этих актрис объединяют не только номинации на «Оскар-2016», но и практически безупречный вкус в одежде. Редакция Woman’s Day внимательно изучила наряды звезд за последний год и выбрала лучшие и худшие из них. Кстати, глядя на модные предпочтения вышеперечисленных голливудских див, можно с легкостью предположить, какие туалеты они выберут для церемонии награждения премии киноакадемии.

Текст: Зоя Башмакова · 26 февраля 2016

Кейт Бланшетт

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Австралийке Кейт Бланшетт удалось построить блистательную карьеру в Голливуде. И дело не только в таланте, обаянии и потрясающей внешности. На красной ковровой дорожке ей нет равных так же, как и на киноэкране. Практически каждый ее выход в свет сопровождается возгласами восхищения со стороны модных критиков всего мира. При этом Бланшетт привыкла носить не просто роскошные наряды, классику, которая примерно на каждой второй отлично смотрится, а туалеты оригинальные и даже в чем-то эпатажные. Правда, несмотря на всю нетривиальность стиля звезды, она умудряется выглядеть довольно скромно и элегантно. Наверное, все дело в харизме.

Одним из самых удачных нарядов Кейт Бланшетт в 2015 году можно назвать нежно-лиловое платье, украшенное бахромой и вышивкой, которое она надела на церемонию вручения премии «Золотой глобус – 2016». Надеть столь нетривиальный туалет на красную ковровую дорожку может позволить себе далеко не каждая звезда. Кейт Бланшетт же, кажется, создана именно для таких модных экспериментов.

Не обошлось, правда, и без неудач. Нам пришлось значительно потрудиться, чтобы найти в «послужном списке» звезды хоть один маломальский провал. Им оказалось черное платье с полупрозрачными вставками на рукавах и декольте с эффектом тату. Псевдобрутальный стиль актрисе явно не к лицу.

Дженнифер Лоуренс

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

О модных конфузах Дженнифер Лоуренс не говорил только ленивый. Молодая актриса, кажется, имеет непреодолимую тягу к ковровому покрытию, то и дело спотыкаясь на важных премиях и премьерах. Дело, конечно, в первую очередь в неудобстве выбираемых ею нарядов, а не в природной неуклюжести: то подол слишком узкий, то слишком широкий. При этом звезда всегда выбирает для выхода в свет на удивление элегантные и роскошные туалеты – ее чувству стиля можно только позавидовать!

Самое удачное платье 2015 года – лаконичное нежно-голубое из многослойной органзы. Надо сказать, именно такие фасоны идут Дженнифер больше всего. А вот когда она выбирает что-то более откровенное, фэшн-катастрофы не миновать. Так случилось на премьере очередной серии «Голодных игр» в Нью-Йорке. Лоуренс появилась на красной ковровой дорожке в черном платье, через которое просвечивал бюстгальтер.

Кейт Уинслет

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Когда-то британка поразила мир своей игрой в культовом фильме «Титаник». Через десяток лет после съемок в картине она удивила мир еще раз, полностью преобразившись, сильно похудев и сменив имидж. С тех пор ее выходы на красную ковровую дорожку почти всегда сопровождаются бурными овациями модных редакторов.

Кейт Уинслет особенно идут лаконичные однотонные наряды с интересными деталями, вроде того черного платья с фигурным вырезом, которое актриса надела на вручение премии BAFTA-2016. Но, как оказалось, черный цвет не всегда залог успеха у модных критиков. На Нью-Йоркском кинофестивале Уинслет неприятно удивила выбором туалета: все-таки мини-платья с завышенной талией, да еще и с отделкой гипюром могут позволить себе носить далеко не все. В этом наряде звезда выглядела безвкусно, а наряд слишком уж упростил ее образ.

Рэйчел Макадамс

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Канадская актриса прославилась благодаря съемкам в легендарном фильме «Дневник памяти» и длительным романом с красавчиком Райаном Гослингом. Хороший вкус распространился не только на мужчин, но и на наряды.

Самым удачным нарядом Рэйчел в 2015 году можно назвать темно-бордовый туалет с бисером, в котором ее можно было увидеть на вручении премии Critics Choice Awards 2016. Актриса дополнила образ минимумом аксессуаров – только тонким золотым поясом из металла и винной помадой. Без провалов, к сожалению, в этом году все же не обошлось. Как ни крути, но платья-бюстье с крупным цветочным узором – чуть ли не худшее изобретение дизайнеров. В таких нарядах и девушки с формами, и худышки выглядят из рук вон плохо.

Новости часа

Телеведущая снова появилась на светском рауте без мужа.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Юрий Колокольников рассказал о том, как покоряет Голливуд

Российская звезда фильма Игры Престолов обживается в Америке.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Нелли Ермолаева: «Я ходила на секс-тренинг, чтобы устроить бойфренду сюрприз!» (ФОТО)

Ведущая канала «РУ ТВ» Нелли Ермолаева на день рождения своего избранника ­- бизнесмена Кирилла Андреева — решила преподнести ему пикантный сюрприз, устроив эротическое шоу. Новые умения она приобрела во время секс-тренинга, который посещала накануне события.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Grammy 2016: лучшие и худшие бьюти-образы

В то время как на церемониях «Золотой глобус» и «Оскар» образы звёзд более консервативны, красная дорожка «Грэмми» остаётся лучшим местом для реализации самых смелых модных и бьюти-фантазий. К слову, в этом году знаменитости были довольно скромны в макияже и причёсках, а больше внимания уделили нарядам.

Котлеты из трески с сыром

Замороженная белая рыба среднего ценового сегмента, которая продается в наших прекрасных торговых сетях, не всегда поддается нормальной обработке типа жарки или запекания — из-за кривой заморозки филе часто разваливается.

Про весёлые налоги в Беларуси

Интересно, есть еще кто-то из ближнего зарубежья, кто не слышал про фееричный белорусский налог на тунеядство? На случай, если есть, я продублирую. Грубо говоря, если тебе уже стукнуло 18 и ты официально нигде не работаешь, не воспитываешь ребенка возрастом до 7 лет и не уплатил за год налогов на $160 за свою деятельность (в белорусском [. ]

Как важно быть нарядным: новая коллекция Rosie Assoulin

Дизайнер Рози Ассулин продолжает играть с объемами и цветовыми сочетаниями, создавая невероятные комплекты. Ученица Оскара де ла Ренты и Альбера Эльбаза знает толк в пышных платьях, многослойных юбках и необычных брючных костюмах.

Тестируем вместе. Увлажняющий крем-гель для кожи вокруг глаз Pep-Start от Clinique

Читательницы Woman.ru из разных уголков России первыми тестируют бьюти-новинки сезона. На этой неделе они попробовали увлажняющий крем-гель для кожи вокруг глаз Pep-Start от Clinique. Хотите узнать непредвзятые мнения посетительниц нашего портала? Добро пожаловать в рубрику «Тестируем вместе!».

Владимир Пресняков радуется успехам 8-месячного сына

Сыну Владимира Преснякова и Натальи Подольской, Артему, в начале февраля исполнилось 8 месяцев. Мальчик растет не по дням, а по часам, и радует родителей своими успехами. 47-летний артист с гордостью рассказал поклонникам, что его наследник потихоньку начинает разговаривать.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

15 гениальных решений для крошечной кухни

Для вашего комфорта!

Cын Дэниела Дэй-Льюиса штурмует fashion-индустрию

Обладатель трех премий «Оскар» и один из самых загадочных актеров Дэниел Дэй Льюис заставил вздыхать немало девушек по всему миру, однако теперь на пятки ему наступает собственный сын. 20-летний Габриель Кейн штурмует мировые подиумы и уверенно заявляет о себе.

26-летняя Катя Григорьева стала звездой показа Carolina Herrera

Пятый день Недели моды в Нью-Йорке был богат на показы именитых дизайнеров. Свои коллекции представили не только Томми Хилфигер и Джереми Скотт, но и Каролина Эррера. 77-летний модельер показала зрителям своего шоу, как одеваться современно и в то же время элегантно.

«Донья Барбара»: история сильной женщины в поисках счастья

По будням на телеканале «Москва Доверие» транслируется увлекательный латиноамериканский сериал «Донья Барбара». В мелодраме рассказывается история Барбариты Гуаймаран, характер которой закаляется и ожесточается после тяжелых ударов судьбы.

Принц Гарри хочет жениться на своей первой любви?

По слухам, 31-летний принц Гарри и его 30-летняя бывшая возлюбленная Челси Дэйви возобновили отношения. Инсайдеры уже судачат о скорой свадьбе пары, которая очень радует невестку молодого человека, Кейт Миддлтон.

Алена Шишкова выглядит экстремально худой

В начале февраля Алена Шишкова прилетела на отдых в Доминикану. Там у ее экс-возлюбленного, рэпера Тимати, собственная вилла, на которой 23-летняя модель сейчас и проводит время вместе с дочкой Алисой.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Високосный год — 2016: как перестать бояться

Синдром високосного года – это типичное суеверие, очень живучее, многократно поддерживаемое и СМИ, и «сарафанным радио». Вот так и пугаем друг друга, а в результате создаем мир, жить в котором реально страшно, причем страх этот постоянно подогревается и нашими собственными усилиями.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

«Свадебный размер»: Елена и Алексей

Герои очередного выпуска шоу «Свадебный размер» за два года со дня свадьбы поправились на два размера. Супруги жалуются, что лишний вес сказался и на отношениях, им не хватает романтики. Смогут ли они похудеть и вновь надеть свадебные наряды?

2 мнения. Может, начать изменять?

В браке 11 лет. Двое детей. Муж взрывной, может ударить, обозвать, кидаться предметами во что-нибудь или в меня. Стоит ли жить ради детей или может изменять в качестве отдушины от такой семейной жизни?Читать отзывы.

Любовь. Свадьба зимой

Надежды на легкую, без очередей, подготовку к великому дню растаяли, как снежинка на ладони. Ведь одной из причин выбора холодного времени года для свадьбы была как раз уверенность, что. Читать отзывы.

Ностальгия по лучшей Америке в коллекции Jeremy Scott

Оказывается, не только в России модно ностальгировать по прошлому веку, когда воздух был чище, а трава зеленее. В Америке также сильны ретроградные настроения. Вот, например, дизайнер Джереми Скотт посвятил новую коллекцию лучшему времени из истории США — беззаботным и богатым 1950-м и 1960-м.

Жена российского олигарха Ивана Стрешинского блеснула на красной дорожке Grammy

Супруга миллионера Ивана Стрешинского — Наталья Давыдова, более известная пользователям Сети как Tetyamotya, минувшим вечером вышла на ковровую дорожку премии Grammy. Блогер стала единственной россиянкой, блеснувшей наряду со звёздами мировой музыки на престижном событии.

Как выбирать оправу корректирующих очков

Очки с диоптриями для многих – это единственная вещь, без которой они не могут даже встать с постели. Поэтому поиск идеальной пары очков не терпит спешки и это не тот случай, когда спонтанная покупка удачна.

Море волнуется раз! Новая коллекция Tommy Hilfiger

Томми Хилфигер, похоже, решил идти по стопам Карла Лагерфельда: для каждого показа он выдумывает интересную тему и дополняет ее удивительными декорациями. На этот раз дизайнер пригласил модниц в трансатлантическое путешествие.

Садовая мебель – как правильно подобрать

При оформлении интерьера наружной территории дачного участка нередко возникает проблема подбора специальной мебели, которая будет эстетично вписываться в общий стиль. Кроме того, садовая мебель должна быть удобной, функциональной и долговечной.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Аланис Мориссетт снова беременна

Канадская певица и актриса Аланис Мориссетт объявила, что вновь беременна. 7-кратная обладательница «Грэмми» родит второго ребенка от своего мужа-рэпера Марио Souleye Тредвея.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Smart wedding

Проводится конкурс по преображению одной из пар, которые готовятся к свадьбе

Моя профессия — мерзавец. 9 признаков отношений с мужчиной-мучителем

Пошаговая антиинструкция. Предупрежден — значит, вооружен

Grammy-2016: звезды на главной музыкальной премии

15 февраля в Лос-Анджелесе состоялась 58-я церемония вручения наград Grammy, одна из самых авторитетных музыкальных премий в мире. Забрать свои статуэтки, показать себя во всей красе и выступить перед зрителями пришли Леди Гага, Бейонсе, Джонни Депп, Селена Гомес и многие другие знаменитости и представители шоу-бизнеса. Полный отчет — в нашей галерее!

А если мне станет скучно?

— Ну-ну. Интересно, это новое увлечение у тебя надолго или как всегда?

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

«Грэмми-2016»: победители — Тейлор Свифт, Джастин Бибер и другие

Несколько минут назад в Лос-Анджелесе завершилась 58-ая церемония вручения наград «Грэмми-2016», лауреатами которой стали Тейлор Свифт, Джастин Бибер и другие.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Домашняя суповая лапша на желтках

Фото: livejournal. com В этом рецепте мы расскажем о том, как приготовить простую и быструю домашнюю лапшу для супа или бульона. Существует множество рецептов домашней лапши. Одни – сложнее, другие – проще.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Адель показала подросшего сына

Певица, которую мы привыкли видеть у микрофона на сцене за исполнением прекрасных лирических песен, показала нам свою истинную сущность – Адель еще та веселушка, а когда дело касается активного времяпрепровождения, она первая, кто голосует «за».

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Куриные потрошки в сметане

Для любителей субпродуктов предлагаю попробовать вкусные тушеные куриные потрошки в сметане. Куриная печень и сердечки очень богаты белком и железом, а так же низкокалорийны. Они получаются мягкими, сочными, полезными и вкусными.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Девушка придумала новый вид йоги

Ее партнером по занятиям йогой стала миниатюрная козочка.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Опубликован новый трейлер «Алисы в Зазеркалье»

Режиссер Джеймс Бобин и продюсер Тим Бертон создали настоящую сказку, новым трейлером которой вчера поделились со зрителями на церемонии вручения музыкальной награды Grammy. Фильммэйкеры опубликовали новый рекламный ролик продолжения путешествий Алисы в Стране Чудес – «Алиса в Зазеркалье».

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Почему Рианна отменила свое выступление на «Грэмми-2016»?

Рианна отменила свое выступление на «Грэмми-2016» в последнюю минуту. Представители певицы рассказали, почему.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Внутренний цензор, или Что случится, если мы перестанем себя критиковать

Потребность в самоосуждении

Никита Пресняков о возлюбленной Алене Красновой: «Я не могу без нее»

На днях 24-летний Никита Пресняков дал новое интервью одному из российских СМИ и рассказал о чувствах к возлюбленной, 18-летней студентке Алене Красновой, и их совместной жизни. Оказалось, девушка не стремится блистать в свете, и молодой певец относится к этому с пониманием, но очень скучает по подруге во время рабочих поездок.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Канье Уэст задолжал 53 млн долларов и попросил миллиард у Цукерберга

Американский рэпер Канье Уэст шокировал своим признанием: у, казалось бы, успешного артиста образовались многомиллионные долги. В настоящее время артист задолжал банкам 53 миллиона долларов. Об этом супруг светской тусовщицы Ким Кардашян публично признался в своем Twitter.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Самые выгодные туристические маршруты: экономия по сезону

Многих путешественников волнует вопрос: как в суматохе цен и предложений выбрать лучший маршрут и при этом сэкономить. Мы решили разобраться, в какие места и в какое время стоит ездить, чтобы хорошо отдохнуть, потратив на это немного денег.

Ким Кардашьян не хочет иметь ничего общего с долгами мужа

По информации зарубежных СМИ, финансовые неурядицы 38-летнего Канье Уэста, который задолжал кредиторам $53 млн, совсем не радуют его жену. 35-летняя Ким Кардашьян не намерена решать проблемы супруга!

Подвиньтесь, Хадид и Дженнер! Дочь Брежневой и внучка Ротару покоряют Нью-Йорк

Не так давно внучка Софии Ротару и дочь Веры Бредневой дебютировали на подиуме, поучаствовав в показе бренда Anna K., прошедшем в рамках Mercedes-Benz Kiev Fashion Days. Однако на этом девушки не остановились и отправились вместе с дизайнером Анной Коломоец на Неделю моды в Нью-Йорк.

2-летний принц Джордж растет вундеркиндом

35-летняя британская сериальная актриса Софи Уинклман, супруга лорда Фредерика Виндзора, рассказала в новом интервью, что ее маленький родственник, принц Джордж, разговаривает намного лучше, чем его сверстники, и уже пытается читать.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Инфографика: 7 секретов счастливой жизни от Аниты Цой

Никакие диеты не помогут, если человек чувствует себя несчастным и одиноким. Залогом успешного похудения является счастье и уверенность в себе. Ведущая нового шоу «Свадебный размер» на «Домашнем» Анита Цой делится своими секретами счастливой жизни.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Еда быстро без хлопот – сегодня это просто!

Еще совсем недавно о таком понятии, как доставка еды на дом, большинству обывателей становилось известно разве что из иностранных фильмов. Теперь это настолько распространенное явление, что воспользоваться его преимуществами может каждый.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Планетарий. Кортни Лав: «Не люблю, когда меня называют «сумасшедшей»»

Собираясь на показ новой коллекции Saint Laurent, Кортни решила продемонстрировать уважение к этому модному дому и надела платье Saint Laurent. В жизни вдовы Курта Кобейна (Kurt Cobain) скандал всегда следовал за скандалом.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

14-летняя дочь Веры Брежневой покоряет модный мир

Старшая дочь Веры Брежневой покоряет модную индустрию. 14-летняя Соня Киперман приняла участие в нью-йоркской Неделе моды. Девушка дефилировала на показе украинского дизайнера Анны Карениной.

Светлана Бондарчук развеяла слухи о грядущем разводе

В СМИ появилась информация, что Светлана и Федор Бондарчук расстались после 25 лет брака. Но, судя по всему, беспокоиться не о чем: Светлана развеяла слухи и опубликовала в Сети новое семейное фото.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Леонардо ДиКаприо стал героем браузерной игры про погоню за Оскаром

Десятки тысяч людей со всего мира 28 февраля будут изо всех сил болеть за Леонардо ДиКаприо, которому вот-вот должен достаться вожделенный Оскар. Награды у ДиКаприо еще нет, а вот игра в его честь уже есть: некие страстные поклонники актера выпустили браузерную мини-игрушку Leo’s Red Carpet Rampage.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Анджелина Джоли решает, с кем дружить Брэду Питту

Актриса стала инициатором разрыва дружбы между мужем и Эдвардом Нортоном.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

В семье Жасмин растет еще одна артистка

Дочка певицы продолжает радовать родителей своими талантами.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Миранда Керр с бойфрендом-миллардером Эваном Шпигелем на афтепати «Грэмми»

32-летняя модель Миранда Керр появилась на вечеринке с бойфрендом — 25-летним миллиардером из списка Forbes Эваном Шпигелем.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Стакан молока поможет похудеть

Два стакана молока в день помогут сбросить пару кило!

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Джиджи Хадид, Лили Олдридж, Эшли Грэм и другие модели на вечеринках Sports Illustrated

По случаю выхода спецвыпуска журнала Sports Illustrated в Нью-Йорке прошли вечеринки, которые посетили Джиджи Хадид, Эшли Грэм, Лили Олдридж и другие модели.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Тейлор Свифт ответила на оскорбления Канье Уэста во время своей речи на «Грэмми»

Тейлор Свифт на оскорбления Канье Уэста в свой адрес ответила публично. Во время своей речи на «Грэмми» певица сказала, что думает об обидчиках.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

У Преснякова и Подольской растет вундеркинд!

Малыш начал говорить!

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

В шаге от «Оскара»: премия BAFTA у Ди Каприо и «Выжившего»

Голливудский актер Леонардо Ди Каприо стал в этом году лауреатом премии Британской академии кино- и телевизионных искусств (BAFTA). Приключенческая драма \»Легенда Хью Гласса\» режиссера Алехандро Иньярриту одержала победу в пяти главных номинациях — как лучший фильм, а также за лучшую мужскую роль, режиссуру, операторское искусство и звук.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Владимиру Машкову впервые стало страшно насъемках

Что стало с актерами на съемочной площадке.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Домашние цельнозерновые хлебцы

Фото: radikal. ru Приготовьте по этому рецепту вкусные и полезные домашние хлебцы из цельнозерновой и ржаной муки – это очень просто и быстро! Хрустящие хлебцы любят многие, однако домашний вариант такого хлеба не столь популярен.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Луковая фокачча

Фото: aimg. sk В этом рецепте мы расскажем, как готовится итальянский луковый хлеб – луковая фокачча. Фокачча – это итальянский пшеничный хлеб, который готовится в виде лепешек из дрожжевого или пресного теста.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

У Дженнифер Лоуренс новый кавалер

Стало известно, с кем актриса провела День Святого Валентина.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Леонардо ДиКаприо отпраздновал победу на BAFTA вечеринкой с Лаурой Уитмор

Леонардо ДиКаприо знает, как радоваться своим достижениям. Победу на BAFTA актер отпраздновал вечеринкой до 5 утра с ирландской телезвездой Лаурой Уитмор.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Анна Семенович научилась водить БТР

Певица провела целый день в воинской части.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Дита фон Тиз опасается слабых женщин

43-летняя королева бурлеска Дита Фон Тиз (Dita Von Teese) рассказала, что делает ее сексуальной и почему нужно избегать общества «тихонь».

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Дорогой, у нас будет котенок!

Осторожно, мимими! 12 веских причин завести кота.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Как увеличить глаза макияжем

Можно ли без скальпеля и иглы увеличить размер глаз?

Борис Грачевский тайно женился на молодой возлюбленной

66-летний режиссер и создатель «Ералаша» Борис Грачевский женился в третий раз — избранницей мэтра стала 31-летняя актриса Екатерина Белоцерковская. Влюбленные решили обвенчаться на Маврикии — об этом российским СМИ рассказали друзья пары, а сам Борис Юрьевич начал принимать поздравления со свадьбой.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Grammy-2016: Адель, Джастин Бибер и Тейлор Свифт вышли на красную дорожку

Уже через несколько часов на сцене Стэйплс-центра в Лос-Анджелесе объявят победителей главной мировой музыкальной премии Grammy. Знаменитости неспешно подъежают по километровым пробкам ко входу здания, где их ждут фанаты и журналисты.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Есть рыбу во время беременности небезопасно

Чрезмерное употребление рыбы влияет на вес будущего ребенка.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Приятное с полезным: регулярный секс после 50 лет делает мужчин умнее

Исследование Университета Ковентри, опубликованное 28 января 2016 года, рассмотрело взаимосвязь между сексуальной активностью и когнитивными функциями в пожилом возрасте.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Как перестать опаздывать везде и всюду: 11 способов

Если читая эту статью, ты куда-то опаздываешь… продолжай читать дальше. Рамис Япаров, тренер по тайм-менеджменту и автор проекта РекаТМ, расскажет, как начать везде успевать.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Тогда и сейчас: как менялся стиль главных российских модниц

Сегодня у этих российских звезд множество поклонниц, которые справедливо восхищаются их стилем. А вот как с нарядами обстояло дело десять лет назад?

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Бейонсе надела на церемонию «Грэмми» свадебное платье

Бейонсе выбрала в качестве наряда на музыкальную премию платье из свадебной коллекции. Поп-дива уже давно не боится нарушать законы моды, она сама устанавливает тенденции.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Женщины хотят быть обманутыми. Они все прекрасно знают, но не в силах устоять перед таким самцом

Вы заметили, как в крупном городе изменились понятия мужской красоты? читать далее

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Рецепт от Аниты Цой: печеные яблоки с творогом

Идеальное диетическое блюдо на завтрак от ведущей передачи «Свадебный размер».

Лучшее новости

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Трагедия в концертном туре Земфиры: в автокатастрофе погиб менеджер ее друзей-музыкантов

Британская группа Hidden Charms, которая должна была стать специальным гостем на концертах 39-летней певицы Земфиры «Маленький человек» в Нижнем Новгороде, Казани, Самаре и Уфе, не приедет к певице. Причиной тому стала трагическая смерть менеджера группы и друга артистки — Крейга Терри, который должен был сопровождать артистов в России.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Денис Клявер снял жену в клипе

Певец устроил кастинг на женскую роль в новом видео.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Дочка Сергея Шнурова вышла замуж!

23-летняя Серафима Шнурова прокомментировала перемены в своей личной жизни.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Ляйсан Утяшева поддержала мужа

Телеведущая навестила Павла Волю на работе.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

В ожидании весны: 6 салатов, наполненных витаминами

Заряжаемся витаминами и хорошим настроением!

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Весны обновление с Rosa Excelsa от Dolce&Gabbana

В цветущем саду Dolce появился новый чарующий аромат — Dolce Rosa Excelsa.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Просто профи: «Основа альпинизма – это чистая душа»

Рамблер.Семья продолжает публиковать истории о самых героических, сложных и необычных профессиях, которые вызывают интерес и восхищение. Сегодня мы расскажем о том, что значит стоять на самой высокой точке планеты и понимать, что выше – только небо.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Ритейл хуже некуда

Согласно оценкам Минэкономразвития, российский сектор розничной торговли в 2015 году показал худшие результаты за последние 45 лет.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Моллы временно опустели

Из трех московских торговых центров эвакуировали покупателей.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Почему к дистанционному образованию в России нет доверия

При сегодняшнем уровне развития техники стала доступна новая форма образования – дистанционная. Мы поинтересовались у экспертов из самых разных областей, уйдет ли в прошлое традиционная форма образования и действительно ли онлайн-обучение в России может дать хорошие результаты.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

В ожидании весны: 6 салатов, наполненных витаминами

Заряжаемся витаминами и хорошим настроением!

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Увидеть Россию новыми глазами: баклуши, пряники и горы

Тульские пряники, горы Кавказа и старинные русские традиции в городах Золотого Кольца — Рамблер.Семья рассказывает, как недорого и весело провести выходные.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Новинка beauty-индустрии

Теперь можно не переживать за свои волосы

Одеяла из бамбука: преимущества и недостатки

Недавно на рынке текстильной продукции появилась новинка – одеяла и подушки из бамбука. Любой новый товар всегда вызывает повышенный интерес. . . Похожие записи: Медицина Израиля: преимущества лечения за рубежом Дизайн кухни.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Веганство в детском питании: да или нет? Мнения родителей, комментарии врачей

Отбивная или брокколи?

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Мех недели: животные, спасенные человеком

Истории о мужественных четверолапых, рассказанные людьми, которые их спасли…

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Beauty look of the day: Кэти Перри с косами на вечеринке Grammy

В минувшие выходные состоялось сразу несколько событий перед церемонией вручения премии «Грэмми». Одним из них стала вечеринка в ресторане Cicada в Лос-Анджелесе, спонсированная музыкальным порталом Spotify.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Гастрономические путешествия с Ириной Клименко: Как в Финляндии пекут пирожки и с чем их потом едят

Этой статьей мы продолжаем серию публикаций, посвященных кулинарным и гастрономическим традициям разных стран и народов. Здесь вы не найдете каких-то конкретных рецептов, зато узнаете много нового и даже неожиданного из мира еды и напитков.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Наши в Барселоне: «На какую работу в Испании можно рассчитывать с белорусским дипломом? На никакую»

Об архитектуре этого прекрасного места, его инфраструктуре и, конечно, местных жителях рассказывает наша соотечественница, журналистка Юлия Копылова, переехавшая в Барселону около полугода назад.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Отвечает генетик: как определить способности по ДНК

В Китае без данных анализа ДНК ребенка не принимают в специализированные спортивные школы. А как подобный анализ может помочь мальчику или девочке в обычной жизни?

Светлана БЕЛОВА. Бьюти.

На площадке 4 квартиры. За каждой дверью живет сосед. Кто он? Порою мы едва знакомы. И не только с ним, но и с самим собою. Посвящается, ушедшему из жизни соседу и его четвероногой бестии.

Всю ночь он не сомкнул глаз. И лишь под утро его сморил тяжёлый тревожный сон. Ночные страхи сменились предрассветными кошмарами. На вытертом стареньком блёклом диванчике, на груде грязного выцветшего постельного белья, прикрывшись красным, порванным в двух местах ватным одеялом, лежало живое человеческое существо. Существо было мужского пола. Оно кряхтело, стонало, вздрагивало и подёргивало короткими бесцветными ресницами. Его больное прерывистое дыхание разделяло на октавы равномерное тиканье настенных часов. Большая стрелка была на десяти, а маленькая приближалась к семи. Наступило еще одно хмурое, унылое московское ноябрьское утро.

В комнате всё оставалось по-прежнему. Так было вчера, позавчера, месяц назад и кажется целую вечность. Плотно задёрнутые гардины когда-то были нежно бирюзового цвета. Выцветшие, с толстым серым слоем пыли шторы поблёскивали бархатными кистями, отделанными позолоченной нитью и не вписывались в нынешнее убогое жилище, они не пропускали уличный свет. На журнальном столике тускло горел ночник, освещая жуткий беспорядок. Грязная тарелка с вонючими останками мойвы двухдневной давности, рядом с ней засохшие мандариновые корки и тут же аккуратно разбитые ампулы, шприц с остатками лекарства, рассыпанные из пузырька круглые таблетки. Высохший и съёжившийся кактус в отбитом с краю горшке, удивительно гармонировал с настольным натюрмортом. Где-то за входной дверью хлопнула соседская дверь, и с кухни, как обычно донеслось хриплое лаянье, постепенно переходящее в неугомонный протяжный брёх. Человеческое существо приоткрыло опухшие глаза и завозилось. Крякнули настенные часы, отметив семь утра.

— Замолчи ты, наконец – собрав последние силы, крикнуло существо мужского пола. Получилось неубедительно, голос его был слишком слабый и тихий. Мужчина нащупал у стены палку, с трудом поднял её, слишком тяжелую для немощного, и со всей силы постучал по стене.

— Вот я тебе сейчас задам.. – бормоча, приговаривал он, орудуя палкой. Одиночные глухие удары отскакивали от стены. Из выцветших опухших глаз скатилась скупая слеза. Сперва одна, потом вторая, третья, четвёртая и вдруг как прорвало, настоящий водопад из слёз. Мужчина откинул палку, и она с грохотом упала возле дивана. Он уткнулся носом в грязный наперник, плечи его поочередно то поднимались, а то опускались, он рыдал, издавая нечеловеческие звуки, будто раненый зверь попал в капкан. Где-то недалеко за стенкой запертая в кухне собака перестала лаять. Она напряглась всем своим тощим, костлявым телом, подняла кверху свои заостренные уши и широко расставила задние мускулистые лапы. Зажурчало, и на полу расплылась жёлтая лужица. Она наступила правой лапой в мочу, услышав за стенкой страшный грохот падающей палки. Собака дёрнулась и со всего маху всей своей костлявой огромной тушей упала на мокрый и скользкий пол, заскулив не то от боли, не то от досады.

— Проклятье! – всхлипывал за стенкой мужчина.

— Эх, Бьюти, мы с тобой два бесполезных существа на этой грешной земле, и каждый ждет своей участи.

На кухне собака кое-как перевернулась с ушибленного бока на живот. Её гладкая шерсть намокла под ребрами. Она лизнула языком свою соленую мочу, поморщилась, но жажда вяла своё, и она заработала быстро розовым языком. Ей очень хотелось пить, всё пересохло в собачьей пасти. Заурчал пустой живот, напоминая о двух дневной вынужденной голодовке не по собственной воле. Бьюти прикрыла влажные глаза и попыталась отвлечь свои мысли от голодного желудка. Постепенно исчезли мысли образы в виде залежалых косточек, она успокоилась и расслабилась, на неё нахлынули тёплые воспоминания из далекого прошлого. Собачьи глаза заволакивала густая молочная пелена, она задремала, погружаясь в далёкое безмятежное время своего детства.

Тёплое влажное брюхо матери равномерно колышется в такт её спокойному дыханию. Материнский шершавый горячий язык облизывает щенячью пятнистую нескладную головушку. Весёлая четвёрка пищит и копошится возле матери. Бьюти, вторая из помёта, наконец у цели, жадными губами сосёт теплую грудь и вкусное материнское молоко приятно растекается по пустому желудку, обволакивает его и согревает. Мать обожает детей своих, и с любовью и нежностью облизывает носы каждому малышу после еды. Какое это было замечательное время. Для первого раза Найда оказалась удивительно заботливой матерью. У неё всегда было много молока, щенки много кушали и быстро росли.

Однажды морозным днем Бьюти прозрела, она распахнула свои чёрные глаза-бусинки и увидела огромный чудесный мир окружающий её и свою большую семью. Они жили на рынке, в большой картонной коробке, дно которой было устелено фланелевой старой рубахой с начёсом, тут же лежал дырявый шерстяной платок и прочие отслужившие свой век ненужные вещи, заботливо принесённые продавщицей из мясной лавки. Картонная коробка стояла недалеко от чёрного входа в подсобку мясного магазинчика, чем каждый раз вызывала недовольство хозяина Артура Ашотовича и водителей поставщиков. Найда внутренне была интеллигентная собака, старалась не попадаться на глаза Артуру, когда он приезжал, она из засады наблюдала за своим выводком, на поставщиков не лаяла, а когда подъезжали на разгрузку баргузины, также убегала в засаду. Найда очень дорожила местом своего проживания, она всегда была сыта и у неё было молоко, а это совсем немаловажно. Сама она родилась на улице, знала нужду и была из самых, что ни на есть дворянских кровей в десятом собачьем поколении. А вот отца своим деткам отыскала не из дворовых, а из самых настоящих племенных боксёров. Жених жил в квартире, валялся на диване из мягкого гарнитура и согрешил с ней во время вечерней прогулки. Накануне у Найды началась её первая течка и опытный боксёр быстро это дело просёк. Опьяненный её запахом он припустился бежать от растерянной хозяйки.

— Вилли, ко мне, мальчик! – размахивала женщина немецким поводком, но пёс её не слушал, удаляясь от хозяйки всё дальше. Позвякивая цепями от ошейника, Вили догнал свою лохматую незнакомку и, как скоростной экспресс, набросился на неё громко сопя, второпях заделав весёлую четвёрку.

Довольный и удовлетворённый, он поспешил к своей ошарашенной мамочке, при этом он почувствовал лёгкий голод. Догнав хозяйку, он потянул её по направлению к дому, где его ждал сытный ужин и ванные процедуры. Больше с ним Найда не встречалась, хотя и делала попытки, приходя несколько раз на место их первого свидания, то ли его прогулки не совпадали по времени, а может хозяева стали более бдительны, оберегая своего сыночка от случайных связей. Вскоре собака стала округляться, и ей становилось всё труднее прокормить своё ненасытное нутро. Она была по натуре оптимистка, и ей, наконец, подфартило. Она нашла это чудесное мясное место в конце рынка, познакомилась с добрыми людьми: продавщицей Леночкой и рубщиком мяса Аликом, и у неё появилось настоящее собачье имя Найда, ибо раньше она была безымянной. Люди приютили добрую душу с огромным животом и подкармливали её огромными мясными косточками, тянучими жилами и ароматными хрящиками.

В конце ноября Найда удачно разрешилась четырьмя щенками. Это произошло рано утром, когда рынок еще был закрыт, рожала собака в приготовленной заранее для неё коробке, устеленной тряпками.

Первой на работу приехала Леночка и обмерла, увидев такое прибавление едоков. Её подопечная была в хорошем настроении и слегка подвиливала ей хвостом. Собака устала, но светилась от счастья материнства. Трое щенков были копией мамочки, лохматые и несуразные, а один щенок был совсем не такой как все, в нём с рождения чувствовалась порода. От отца девочка унаследовала гладкую шерсть, тигровый окрас и заострённо прижатые уши. Подъехал на красной «Тойоте» Артур Ашотович, гремя ключами, он окликнул молодую женщину.

— Ну, что развели псарню, скоро конкуренты СЭС на нас натравят.

Собака заискивающе посмотрела боссу в глаза, тот отвернулся.

— Ладно Лена, иди работай – буркнул Артур.

У хозяина в доме тоже жила собака, ротвейлер-девочка по кличке Грейтхен, но и неприятности на работе ему тоже не нужны.

— Живи пока – процедил он полушёпотом.

Время шло, щенки подрастали. Вот уже все открыли глаза и днём стали вылезать из своей коробки. Наступила зима, а с ней пришли и холода, куда-то уходила безграничная щенячья радость и беззаботность. Две сестры и старший брат всё больше становились похожими на свою мать, лохматые , неуклюжие, они вечно виляли хвостами заглядывали приходящим с едой людям в глаза, наивные и доверчивые, сама доброта. А один щенок всё сильнее отличался от своей семьи, одним словом чужой. От отца с генами вторая из помёта унаследовала быструю реакцию, агрессивность и врождённую злость, не обделил её отец и своей взбалмошностью и сумасбродством. Когда к ней подходили с едой, она скалила зубы вместо приветливой улыбки и ничего не могла с собой поделать. Ко всем людям она относилась настороженно и недоверчиво, а почему так, объяснить не могла.

Странная девочка, поджимая лапы, сидела возле входной двери в подсобку и неодобрительно косилась на прохожих и рядом резвившихся родственничков. Дурные предчувствия и чувство тревоги не покидали её последнее время.

Накануне Рождества, когда в магазинчике шла бойкая торговля, и на щенков почти не обращали внимания, случилось несчастье. Заболел старший брат Бьюти, он отморозил лапы и начал хромать, периодически поскуливая. В рождественскую ночь ударили сильные морозы, и впервые мать не пришла ночевать к своим щенкам. Всю ночь малыши не спали, растерянные и напуганные они жались друг к дружке, чтобы согреться. У мальчика поднялась температура, и когда утром сердобольный рубщик мяса Алик и продавщица Лена принесли щенкам целую миску жилистых мясных обрезков, он даже не подошел к еде. Троица ела молча, не разжёвывая куски.

— Ешьте, сиротки мои несмышлёные. Вчера Найду сбила машина возле рынка, когда та перебегала дорогу, несутся ведь, черти такие. Машка из кондитерской видела своими глазами, как бедняжка вылетела из-под колес, вот горе-то.

Алик молча курил, разглядывая щенков.

— А вон тот, по-моему, заболел – заметил он.

— Час от часу не легче, надо в зоомагазине лекарство ему купить.

Прошло две недели, умер старший брат Бьюти, и теперь она была за старшую. Сердце её сжималось от тоски и боли, она часто по ночам вспоминала мать и брата, и по-своему старалась заботится о младших сёстрах, которые жались к её гладкому тёплому телу. Она, как мать, облизывала их перед сном и засыпала последней. В феврале морозы ослабели и щенкам стало полегче, но их ждало еще одно испытание: они познали вкус голода. Рынок закрыли на два дня на дезинфекцию. Щенки привыкли, что два раза в день их кормили Лена и Алик, других способов добычи еды они не знали. С громким лаем они подбегали к закрытым дверям подсобки и надрывали попусту свои глотки. К концу второго дня они почти уже впали в отчаянье и начали потихоньку приставать к прохожим, облаивая их, за что одна из лохматеньких была обласкана сердобольным подростком палкой по голове. На третий день рынок открыли, чем осчастливили троих впавших в отчаянье сироток. После этого случая щенки ещё больше привязались к своим благодетелям решив, что дверь подсобки самое лучшее место на земле.

В конце февраля в жизни Бьюти произошло знаковое событие. В её жизни появился он, странный человек непохожий на остальных. Она сразу обратила на него внимание, почувствовав в нём и опасность и угрозу, и одновременно магическое притяжение. Какая-то невидимая нить связала этих двоих навеки. Странный тип, худощавый, высокий сутулившийся замухрышка, с проплешиной на голове и выцветшими ресницами подходил к подсобке неуверенной, шатающейся походкой, при этом опирался на длинную палку. В это время дверь подсобки открылась, и, как всегда, рубщик мяса Алик вынес семье Бьюти миску с жилами и мясными обрезками. В другой руке он держал пластиковый пакет с тем же содержимым для этого нового чужака. Щенки набросились на миску и аппетитно зачмокали губами. Бьюти, жуя жилу, искоса наблюдала за незнакомцем. Тот сглотнул слюну, с завистью наблюдая за щенками.

Он ткнул в их сторону костлявым пальцем, прищурил один глаз и заглянул в пакет, осыпая Алика многочисленными комплиментами.

Да ладно, будет. – смутился тот.

Щенки наелись и отошли от миски, безмятежно заигрывая друг с другом, и только Бьюти буравила чужака своими чёрными буравчиками.

— Чьи? – вдруг резко спросил плешивый и покосился на щенков своими потухшими жёлтыми зрачками, выделяя гладкошёрстого, пятнистого с недоверчивыми чёрными, острыми как буравчики глазёнками. Бьюти оскалилась, нервно подёргивая ноздрями, и спряталась за лохматую сестру.

— Ничьи, тут живут – отозвался Алик.

— Родственная душа. – протянул плешивый.

— А вон та, похоже, породистая приблудилась на боксёра похожа – он тыкнул пальцем в сторону Бьюти.

— Да не. – перебил Алик.

— Они все тут родились в ноябре от одной матери. Вот только она погибла сама, машина её сбила, хорошо хоть выкормила их. Слушай, а возьми себе хоть одного, ты ведь один живешь. Псины подрастают, и хозяин наш каждый раз нам мозги делает, грозится разогнать всю эту компанию. А они ещё несмышлёные, жалко их пропадут.

— Я подумаю, подумаю – крякнул незнакомец.

— Спасибо тебе за ужин, будет, чем угостить Пушкина.

— Приятель твой? – ухмыльнулся рубщик.

— Да нет, писатель Александр Сергеевич заглянет вечерком на огонёк –загадочно закудахтал плешивый.

Больше Алик вопросов не задавал. Чужак заковылял в сторону остановки, опираясь на свою палку. Алик закурил, провожая его взглядом. Из подсобки вышла продавщица Леночка.

— Вот ты где, угостишь сигареткой. Фарш говяжий закончился и филейка: она выпустила кольцо дыма.

— Шизофреник что ли?

— А он мне как-то рассказывал, что у него бывшая жена когда-то моделью работала в доме моды, и старший сын адвокатом работает, неплохие деньги зашибает, среди его клиентов есть даже очень непростые смертные. Ты веришь, что у такого такие родственники?

Выпустил дым из ноздрей Алик.

— Он мне тоже, что-то подобное рассказывал, и ещё что в советское время работал главным инженером на оборонку в «почтовом ящике», потом в лихие девяностые занялся бизнесом, открыл три косметических магазина, имел с них неплохой доход, работал как проклятый пока не пошли разлады в семье, стал отходить от дел и вот тогда-то его и разорил лучший друг и бухгалтер по совместительству. А я ему сегодня наших щенков предложил.

— Обещал подумать. Прикинь, я ему кости даю, а он мне толкует про то, что к нему сегодня на ужин придёт сам Пушкин стихи читать.

— Какой Пушкин, родственник его?

— Да нет, поэт Александр Сергеевич – усмехнулся рубщик мяса.

— Неудивительно, после двух психушек ещё не то померещится, а вот мы с тобой после таких разговоров точно в Кащенко попадем. Всё приплыли, я работать пошла.

Ленка отшвырнула окурок.

Прошла неделя, опять появился плешивый и колченогий хромарь. Щенки резвились и играли, хватая друг друга за пятки. Рубщик вынес Михаилу пакет с мясной обрезью.

— Я подумал – с ходу объявил он, пускаясь в пикантные подробности.

— Возьму себе одного щенка. Когда я был человеком, не считающим копейки, я всегда мечтал завести хорошую сторожевую собаку: ротвейлера или боксёра, да так все как-то не сложилось. Танюха собак терпеть не могла, да и зачем ей они, замки английские надёжные, видеосистема работает на даче. А я предпочитал всегда нашу московскую квартиру в спальном районе. Утром встанешь, бывало, по пробочкам на BMW-эшке проползёшь, и мысли в порядок приведёшь. А была бы тогда у меня собака, я бы с ней утром гулял, настроение себе поднимал, а не в пробках матюгался.

Плешивый скуксился на минутку от воспоминаний из прошлого. Затем его лицо просветлело, и он как-то странно ухмыльнулся.

— Он, пожалуй, мне подойдет – он тыкнул пальцем в гладкошёрстого испуганного щенка.

— Опять бредит, разве может такой рулить? Он ходит-то неуверенно, пошатываясь.

Алик с интересом разглядывал странного гостя: потухшие глаза на обтянутом бледной кожей черепе, запавшие небритые щёки, неуверенная походка с нарушением координации движений, замусоленная неопределённого цвета куртка и стоптанные ботинки. Если бы Алик не знал этого визитёра, он бы решил что перед ним опустившийся алкоголик. Впрочем, что псих, что алкаш одинаково находятся за бортом общества.

— Дай лапу, Цербер.

Михаил протянул свою сухую, похожую на птичью, кисть пятнистой, гладкошёрстной. Щенок оскалился, зарычал и попятился назад.

-Отлично, Цербер, молодец.

Он с силой схватил щенка за морду, тот, обороняясь, замолотил чужака толстыми лапами.

— Славный злюка – хихикнул он.

— Кажется, это девочка – ошарашено отозвался Алик, не ожидая от тихого забитого человека такой агрессивной реакции.

Тихоня с силой схватил щенка за шиворот и стал шарить рукой у него под брюхом.

— И правда девочка – неестественно тоненьким голоском захихикал он.

— Красавица моя, злючка, настоящая леди. Я назову тебя по-английски Бьютифул леди, а по-домашнему Бьюти. Он стал пихать испуганного щенка себе за пазуху, расстегнув грязную, псивого цвета синтепоновую куртку. От него пахло какими-то лекарствами и Бьюти чихнула, царапая вонючий свитер своими мощными лапами.

— Тебе повезло малышка – шептал ей на ухо новый и единственный хозяин, ибо раньше она была бесхозная.

— Она тяжелая, могу не донести. У тебя есть веревка?

Обратился мужик к Алику.

— Зачем? – опешил рубщик.

— Я поведу её домой на верёвке, а то, не ровен час, убежит – затараторил плешивый.

— Ладно, подожди немного.

Алик ушёл. Миша ждал его, а тот долго не приходил. Он забеспокоился и уже хотел уйти, как вдруг увидел запыхавшегося от бега рубщика. В руках он держал ошейник и поводок.

— На, держи, это ей от крёстных на память, Ленка купила.

Михаил застегнул ошейник и защёлкнул карабин поводка.

— Вот спасибо, теперь никуда не убежит от меня. Эй, пошли.

Он потащил пятнистую, а та всё оглядывалась, упираясь всеми четырьмя лапами. Бьюти хотелось сохранить в памяти мордочки любимых сестричек, которые с испугом следили за происходящим. Она всех сфотографировала на память, её глазки-буравчики увлажнились.

— Прощайте, мои любимые сёстры и милый крёстный. Эх, жаль, что крёстной мамы не видно. Прощайте навсегда.

Она всё поняла. Это был последний день её счастливого детства. Больше никогда она не встретится со своей роднёй, не увидит добрейших Леночку и Алика. Немецкий поводок все дальше и дальше уводил её в новую жизнь, полную надежд, тревог, отчаянья, веры, безверия и всего того, о чём она даже и не подозревала.

— Может и зря я так поступил, навязав собаку психу. Вот дурак-то. – терзался несчастный рубщик мяса. Настроение испортилось, и его жгли нехорошие предчувствия.

Из подсобки вышла женщина в синем фартуке. Она достала из кармана пачку сигарет.

Двое лохматиков крутились возле её ног.

-Уже увели? – поинтересовалась она.

-Я – безмозглый дурак, жаль щенка. Хотел пристроить в добрые руки, а он одинокий.

— Ладно, не мучай себя, может и обойдется. Жаль только, не успела с ней проститься.

Прошло полтора года. Бьюти выросла и заматерела, превратившись в агрессивную, озлобленную, нервную собаку. Одним словом, вся пошла в отца, которого никогда и не знала. Своего хозяина она боготворила и одновременно боялась. Они жили вдвоём, гости к ним не приходили, если не считать редкие визиты озлобленной и ворчливой старухи, которая всё время охала да ахала. Бьюти она сразу не полюбила, как только её увидела. Собака отвечала ей взаимностью, буравя её своими глазёнками, и давно бы её покусала, если бы не её благоверный сморчок. Что-то подсказывало ей, что этот проступок не сойдёт ей с рук и взбешённый хозяин в лучшем случае отстегает её клюкой, а в худшем выставит за дверь.

— Покой чёрт завёл этого волкодава – шипела бабка, косясь на Бьюти.

— Сам не работаешь, пенсию по башке не оформляешь, да ещё такую животину держишь. Ох, горе мне на старости лет. Бедная я, несчастная и за что мне такое наказание.

— Замолчи, мать – огрызался сын.

— Пожила в своё время неплохо. Уезжай к себе, мне не нужна твоя помощь, проживём как-нибудь. Человеку нужно меньше, чем он думает.

— Попрекнул мать. Всё на твою шлюху и уходило.

Старушка хлопала входной дверью и пропадала на месяц. Вот в такую семью и попала Бьюти, и всё-таки она была счастлива. У неё всегда была крыша над головой, миска с водой и скудная кормёжка. Это помогало ей быть всегда в форме, не набирать лишних килограммов, быть резвой, лёгкой и агрессивной.

— Ты должна меня охранять от врагов – неустанно повторял ей хозяин.

Конкретных врагов она не видела, но понимала, что он имеет ввиду весь род человекообразных. Если она вела себя слишком любезно с соседями по лестничной площадке или с прохожими на улице, то получала хозяйской палкой по башке, или того хуже, он сажал её на вынужденную голодовку, тогда она пропускала и завтрак и ужин. А вот к ненавистной бабке наоборот заставлял её относиться с почтением, и она, сцепив зубы, нехотя подвиливала ей хвостом, получалось смешно и глупо.

Через несколько месяцев после своего появления в мишином подъезде она заслужила репутацию злюки и брехушки, а как ей было объяснить окружающим людям, что быть доброй это значит сидеть без ужина на верёвке, привязанной к батарее. Да и не была она по своей натуре никогда доброй, если только чуть-чуть, когда нежно сосала материнскую грудь. Ей вполне хватало доброты странного хозяина, когда он был относительно здоров, они подолгу вместе гуляли. Иногда они уходили пешком совсем далеко, в Кузьминский лесопарк. Заходили в самые безлюдные его уголки, подальше от человеческих глаз, ложились рядышком на траву, и он часами рассказывал ей про свою нелёгкую жизнь, доверяя ей самое сокровенное, что у него осталось – своё прошлое.

Михаил был одним из лучших студентов среди курса. Отличник в группе, он шёл на красный диплом в МИФИ и выступал за группу на всесоюзной олимпиаде, заняв почётное второе место. Родители очень гордились им и всегда ставили в пример старшей сестре, которая таких потрясающих успехов не добивалась, а всегда плелась в середнячках. Учёбой не сильно интересовалась, закончила с троечками педагогический и сразу по окончании института выскочила замуж довольно удачно за перспективного, подающего надежды еврея. Тот рано потерял мать и имел только лояльного демократического отца, который предпочитал не вмешиваться в жизнь сына, а вскоре в конце 80-х уехал к родственникам в Израиль. Валя, сестра Михаила, не заставила долго ждать своего благоверного супруга, осчастливив семью рождением трёх дочерей, с разницей в полтора года. В стране началась перестройка, и наступили трудные времена. Её супруг, инженер-электронщик, в начале 90-х не желал торговать, как вся страна, и предпочёл воспользоваться приглашением отца. Валентину долго уговаривать ему не пришлось. Она всю жизнь мечтала оказаться, как можно дальше от ненавистного выскочки братца, и всё Валечкино семейство отправилось на историческую родину мужа. Михаил остался единственной и главной опорой родителям. Всю свою осознанную жизнь он был послушным ботаником и корпел над книжками. И вдруг неожиданно для всех влюбился в миловидную блондинку из дома модели, которая стала для него музой. Танечка оказалась приезжей красавицей из русской глубинки с неоконченным высшим образованием. Мишина мама сразу поняла, в какие железные лапы попал её сыночек, но тот был опьянён неземным счастьем и порхал на крыльях любви. Татьяна забеременела, и они поженились. Превратившись в домохозяйку, она родила ему двух сыновей с разницей в 12 лет, а он в свою очередь пахал, как вол. В отличие от валечкиного мужа, он перестроился. Уволился из «почтового ящика», где задерживали зарплату даже главному инженеру и ушёл в свободное плаванье, открыв с приятелем-однокашником свой первый косметический павильончик. Целыми днями он занимался работой, обеспечивая будущее семьи, а жена занималась детьми и домом, как он считал. И всё у него было замечательно, бизнес расширялся, а с ним росло и благосостояние семьи. Она направляла, а он лепил, строил, ваял по кусочкам, по крупинкам своё счастье, и вот тогда когда панно было почти готово, каждая часть паззла заняла свою ячейку, формируя свой неповторимый рисунок, что-то пошло не так. То ли паззлы перепутались, то ли рисунок не тот собирали. Панно треснуло и паззлы посыпались, оставляя пустые чёрные дыры, зияющие как пустые глазницы

. Хроническая усталость и головные боли стали его постоянными спутниками на работе, а дома на него обрушивались претензии и вечные недовольства супруги. К 23-м годам совместной жизни Танечка стала холодной и неприступной, как айсберг. Она, как ненасытный домашний монстр, требовала постоянные финансовые вливания в имидж своей персоны, лишь по большим праздникам допуская к телу. Он стал расслабляться, заливая проблемы алкоголем, и стараясь не думать о худшем. И вот наступил час Х, его организм посыпался, как дефективный автомобиль. Он свалился в сорок шесть с гипертоническим кризисом и выбыл из игры на три недели, и тут всё сразу навалилось как снежный ком, одно событие за другим. Пока он лежал в больнице, его бухгалтер-однокашник почти обанкротил, с налоговиками проблемы, с поставщиками отношения испорчены, деньги за поставленный товар не оплатили, договора на грани срыва. Дома ещё хуже, жена ушла от него к любовнику, его же другу и бухгалтеру, оставив ему младшего сына. Старший-то от него давно со скандалом ушёл, когда папочка отказался все его гулянки оплачивать.

— Учебу в университете оплачу, а на баб сам заработай, хочешь, к себе возьму – предложил он.

— Да пошёл ты, что мне у тебя делать с моим МГУ-шным образованием – парировал старшенький.

Через месяц любимое чадо нашло тётеньку с жилплощадью и ушло с ожесточённым сердцем.

Жизнь Михаил Константиновича покатилась под откос со скоростью набирающего ход поезда. Через четыре месяца он обанкротился, а деньги, вырученные от продажи оставшегося, пошли на уплату поставщикам, кредиторам и налоговикам. Он остался без работы, его бывшая жена подала на развод. Бывший предприниматель пошёл в разнос, чередуя загулы с запоями и всё это на глазах у школьника, младшего сына. Здоровье его трещало по швам, и он в очередной раз свалился с высоким давлением и мигренью.

— Заработаете инсульт, если продолжите в том же духе – констатировал врач.

Доктор ошибся, с ним случилось гораздо хуже, но это произошло позже.

После лечения, значительно похудев и заработав проплешину на голове, пациент остепенился, завязав с пьянством, он тут же подсел на травку, и у него окончательно снесло башку. Обкуренного, его в скором времени присмотрели сектанты, но не успели оприходовать, в дело вмешались старший отпрыск и бывшая жена. Они забрали испуганного младшенького, а галюциогенного отца семейства запихнули в психушку. Приехавшая медбригада, взглянув на обкуренного мужика обложенного религиозной литературой, нисколько не усомнилась при выборе лечебного заведения. Из психиатрической больницы пациент вышел тихим, забитым и окончательно сломленным человеком.

— Игрушечная заводная машинка сломалась и её списали на металлолом – вынес себе вердикт больной.

А потом был суд, и у него забрали младшего сына. Он остался совсем один. От инфаркта умер отец, и мать почему-то во всём обвиняла его, умницу и отличника, которым она когда то гордилась и всегда ставила в пример. Участились головные боли, и чтоб как-то заглушить их, Михаил снова запил, окончательно опустившись.

Пару раз он пытался работать, один раз курьером, а другой раз грузчиком на рынке, но не сложилось. Курьерскую должность он профукал из-за прогулов, а грузчиком не смог физически, ибо всю жизнь привык работать мозгами, которые последнее время давали сбой. Средств к существованию у него не осталось, загородный дом был оформлен на бывшую жену, он сам так решил, когда был бизнесменом, BMW он давно продал, часть средств спустил в казино, а другая пошла на оплату нечестному адвокату, который обещал вытащить его из психушки, деньги взял и ничего не сделал. Самое худшее – от него отвернулись родственники и друзья, хотя настоящих друзей у него и не было. Он остался совсем один и впал в отчаянье. В таком состоянии он решил свести счёты с жизнью и бросился под колеса первого попавшегося автомобиля, но где-то там наверху решили, что не пришло его время. Машина успела затормозить, и ошарашенный водитель лишь слегка поцарапал опустившегося доходягу, вызвав ГАИ. Приехавшие милиционеры не смогли получить от пешехода вразумительного ответа, и решив, что перед ними алкоголик, они вызвали на подмогу бригаду медиков, а те просто пробили по базе паспортные данные странного мужика, и оказалось очень кстати: мужик оказался пациентом психиатрички. Тремя неделями комплексных обедов Михаил себя обеспечил. В психушке Михаил сделал поразительное открытие, что мысли его иногда разбегаются в разные стороны, как тараканы и тогда он чувствует себя абсолютно счастливым в своём закрытом от посторонних мире. При выписке ему был вынесен окончательный диагноз: шизофрения в стадии ремиссии, и было предписано находиться на диспансере у психиатра и невролога.

После больницы его состояние в физическом и психическом плане ухудшилось, он стал флегматичным и заторможенным, каждый день ныла спина и болели ноги. Он с трудом ходил в поликлинику, ему не могли поставить диагноз и выявить причину заболевания. Врачи предлагали лечь в больницу на обследование, он отказывался от госпитализации. Тогда ему выписывали дорогие таблетки, которые он не мог купить, он оказался в замкнутом круге жизни, не веря ни в Бога ни в людей, и вот тогда он познакомился со своей Бьюти, найдя в ней друга, а главное – единственного слушателя его рассказов.

— Картина рая исчезла и осталась одна огромная чёрная дыра, словно вход, соединяющий материальный мир с загробным.

Бьюти была благодарным слушателем, она слушала всю эту галиматью прикрыв глаза, и чувствовала, что он за это ей благодарен, и это была высшая форма признания её заслуг. Потом они возвращались к себе домой, и она каждый раз, когда на площадке хлопала входная дверь или был слышен посторонний звук, вскакивала и устрашающим хриплым басом лаяла, чтоб ещё больше подтвердить свою безграничную любовь и преданность.

— Я всегда начеку и не зря ем твой хлеб. Иногда собака скучала по своим младшим сестричкам, смешным и несуразным. Она тосковала по добрым крёстным, которые заботились о всём её семействе и кормили мясными косточками. Особенно ей было тяжело, когда не было контакта со своим хозяином, она терялась в догадках, что происходит и как себя вести. В такие дни он замыкался в себе, он мог целыми днями лежать неподвижно на диване, уставившись в одну точку. Он не ел, не пил, не мылся, не брился и не замечал её, забыв о её существовании. Она лаяла, скулила, рычала, подвывала, скребла по полу когтями, все напрасно, он не реагировал. В такие моменты она боялась больше всего, что он так навечно зависнет на своём диване, а она просто медленно и постепенно сдохнет от голода и жажды в этом замкнутом пространстве, и никто об этом не узнает. Она по нескольку дней не гуляла и справляла нужду дома, спасаясь от жажды собственной мочой. В голове у ней шарики заходили за ролики и она молила про себя, чтобы пришла ненавистная бабка и спасла их обоих, в те минуты она обожала ее всей собачей душой и готова была ей лизать руки и подавать тапочки. А иногда бывали другие дни, когда ее хозяин наоборот был слишком активный. Плешивый бил ни с того не с сего Бьюти палкой по её железобетонной голове, привязывал её к батарее, а сам прятался в шкаф от итальянского гарнитура, и оттуда нечленораздельно мычал, а потом стоял перед собакой на коленях и отчаянно молился, прося у животного прощения. Он часто называл Бьюти сатаной и заставлял с помощью палки распевать псалмы, тогда он сам садился за пианино и аккомпанировал ей. Собака подвывала, он гладил её по головке, приговаривая:

Хозяин ковылял на кухню и приносил ей, что-нибудь из съедобного, а она с жадностью набрасывалась на еду и съедала всё до крошки.

В середине октября выпал первый снег. Пролежав два дня, он растаял. Бьюти очень радовалась первому снегу. В этот вечер это была их последняя прогулка. Собака бегала, лизала белые снежные хлопья, кувыркалась в сугробе и радовалась, как щенок, чувство абсолютного счастья переполняло её.

На следующее утро случилось страшное, только она пока об этом не знала. Бьюти проснулась, как обычно гадая, что сегодня выкинет её непредсказуемый хозяин и как лучше себя повести в данной ситуации. Ей очень хотелось пойти поскорей на улицу и еще раз порадоваться первому, чистому снежку, поваляться на нем, почистить шубку.

— Иди сюда злючка – ласково простонал хозяин.

Собака напряглась и подошла к нему гадая, что на этот раз её ждёт.

— Я не могу встать, Бьюти, ноги не слушаются – пожаловался он.

Она ровным счётом ничего не поняла и лишь на всякий случай вильнула хвостом, лизнув его в заросшую, впалую щеку.

-Дура. – он отвернулся.

Так он пролежал целый день, периодически делая попытки встать, а бестолковая Бьюти была не в силах ему помочь, она бегала вокруг дивана и лаяла, призывая на помощь высшие силы. К вечеру ему припёрло в туалет «по-большому», он сделал ещё одну попытку и свалился с дивана. Бьюти притихла, наблюдая за этой картиной, ещё не до конца осознавая весь ужас происходящего. Мужик обделался, кое-как стащил с себя грязные трусы и зашвырнул их подальше. Остаток вечера и всю ночь он пролежал на вытертом, грязном ковре, когда-то вытканным вручную турецкими умельцами, собака примостилась рядом, подпирая его голое бедро. Засыпая, словно в бреду, он шептал ей:

— Ничего, завтра проснёмся и пойдем с тобой гулять.

На следующее утро ничего не изменилось. Мужик лежал на ковре, расстеленном на полу, в грязной футболке, без трусов в луже с отходами своей жизнедеятельности. К полудню он понял, в каком дерьме он оказался. Работая руками и верхней частью туловища, он к вечеру добрался до телефонной трубки и, изловчившись, свалил её с журнального столика.

Нажав кнопочку, услышал долгожданные гудки.

— Слава богу, не отключили за не уплату – обрадовался он.

Он тыкал костлявым пальцем в чёрные с белыми циферками кнопочки, в трубке раздались долгие протяжные гудки. Наконец на другом конце щелкнуло, и знакомый до боли баритон процедил.

— Что ещё там у тебя случилось?

— Антоша, сынок, у меня ноги отказали, совсем не ходят, приезжай, сделай что -нибудь, я попал в безвыходное положение.

— А что я тебе, здоровые ноги пришью? Уволь меня, я не умею, не врач – равнодушно констатировал металлический голос.

— Антоша, у меня Бьюти голодная, не гуляла два дня, умоляю, приезжай.

Голос хозяина задрожал, комок подкатил к горлу.

— А я тебя предупреждал, нечего было такого волкодава заводить.

У него остался последний козырь. Он собрался с духом.

— Антон, понимаешь, у меня проблема добраться до туалета и мне, наверное, понадобятся памперсы.

-Ну, хватит. – перебил его сын.

— Памперсы и продукты получишь через неделю. Всё так навалилось, работы по горло, машина в ремонте. Без неё на другой конец города не поеду, я тебе не Геракл, чтобы сумки таскать.

В трубке послышались частые гудки. Мужичонка закрыл лицо руками и заплакал. Стоящая рядом Бьюти лизнула его в нос. Вытерев дрожащей рукой слёзы, он набрал еще один номер.

-Аллё – заскрипел старческий голос.

— Мать, у меня ноги отнялись, прошу тебя приезжай, пожалуйста. У меня Бьюти голодная, в туалет вывести некому, говно по всей квартире валяется, убрать некому.

— Говорила я тебе, дураку, не заводи такую здоровую скотину.

— Она щенком была, я не знал, что она такая вымахает – слукавил сын.

— Ты вот про мать вспомнил, когда самому плохо стало, а я ведь уже второй день лежу с давлением под двести, из поликлиники уколы приходят на дом делать, я от госпитализации отказалась. Вот полегчает и приеду к тебе. Эй, ты слышишь меня?

— До пятницы меня будут колоть. Вот в пятницу днём и приеду, слышишь горе ты моё. А ты дверь входную открой, может соседи пока присмотрят за тобой или лучше позвони Таньке, столько ты на неё денег угрохал в своё время, страшно подумать.

— Спасибо за советы, если не подохну через два дня, буду рад тебя видеть.

Михаил знал, что мать всегда любила сгустить краски и слегка преувеличить действительность, поэтому терялся в догадках по поводу материнского самочувствия. Либо она и впрямь захворала, что также может быть и старческая, глупая месть. Возможно, она не представляет, в какое безвыходное положение попал её отпрыск.

-Да бог с ней с маман, пусть поправляется; про себя рассуждал он, засыпая в обнимку со своей Бьюти. Ему всё казалось, что это какой-то страшный сон. Вот проснётся он завтра, встанет и пойдет на прогулку с собакой, пусть ковыляя, неуверенной походкой, и никто из человекообразных ему не будет нужен.

— Всё когда-нибудь заканчивается, и плохое тоже – подбадривал он себя.

Наступило ещё одно осеннее утро, снегопад закончился, и хмурый денёк сменился на солнечное утро. Солнышко заглянуло в окошко, его яркие блики слепили глаза. Существо мужского пола проснулось, в нос ему ударил неприятный запах, амбре из смеси мочи и фекалий, человеческих и собачьих. Он завозился и попытался подняться, безуспешно. Страшный сон продолжался, но он не терял надежды, работал туловищем и руками, пытаясь оторвать от грешной земли свои обмякшие ноги. К полудню он устал. Лежал на спине и глядел в потолок, в его безумной голове роились тяжёлые мысли. Он взял дрожащей рукой трубку и набрал номер.

— Будь что будет, помирать так с музыкой.

Длинные гудки затянулись и вдруг наконец щелк.

У него перехватило дыхание, и ком застрял в горле.

— Ванечка, сынок это я, твой папа.

Подросток молчал, и лишь его прерывистое дыхание раздавалось в трубке.

И вот, наконец, он услышал тихое:

— Всё хорошо – кусая до крови губы и душа в себе слёзы, изо всех сил старался отец.

— Ты сейчас работаешь?

— Да устроился уже, всё отлично.

Лучше б я умер тогда под колёсами или в психушке. – пронеслось у Михаила в голове.

— У тебя есть собака, ты в прошлый раз мне рассказывал. Когда я приеду к тебе, ты нас познакомишь?

— Пап, я тут подумал, раз ты устроился на работу может мы с тобой сходим в выходной в кино на Гарри Поттера, а мама не узнает. Я ей не скажу.

Он чувствовал, что не в силах больше терпеть ни физическое напряжение, ни душевную боль, ни отвратительную ложь, от которой смердело хуже, чем от его вонючего тела.

— А мамы нету дома? – начал он переводить стрелки с этого чудовищного разговора.

— Она дома, сейчас её позову.

— Это папа. – раздалось где-то уже в глубине.

— Да, слушаю – как офицер на вахте рявкнула блондинка.

— Таня, это я. Выслушай, пожалуйста, и не вешай трубку. Я подыхаю, ноги отказали, умоляю, помоги. У меня ведь собака живёт. Я ведь сейчас как растение, ничего не могу. Еды никакой нет, я с ней не гуляю, она гадит везде. Мне ничего самому не надо, привези хоть что-нибудь пожрать собаке. Ну, или хотя бы твой нынешний, выкроет часочек.

Он так и не смог назвать по имени своего бывшего друга. У него пересохло в горле от тарахтения. Подумать только, он унижается перед ними, просит приехать, чтоб они увидели, до чего он докатился, превратившись в умалишённого беспомощного инвалида, мерзкого ничтожного червяка.

— Таня, вы пока Ванечке не говорите.

Он затих. Нет, про памперсы он ей никогда не скажет.

— Боже, какой ужас – простонала она.

Через несколько секунд в трубке раздался металлический голос:

— Оставь нашу семью в покое, урод.

В трубке раздались короткие гудки.

— Вот, кажется, и всё. – обратился он к собаке.

Та стояла и виляла хвостом, отрывисто тявкая.

— Ты хочешь, чтобы я позвонил друзьям. Не надейся, их нет. Они все остались там за чертой, в той другой жизни. И не кто про нас с тобой не вспомнит, ну если конечно я сдохну, то эти отзывчивые людишки конечно учуют и придут хотя бы тебе на помощь.

И тут его осенило.

— Спасение утопающих, дело рук самих утопающих.

Он опять стал тыкать пальцем в противную трубку.

— Ладно, попробую другим.

— Извините, ваш сосед по площадке из двенадцатой.

— Очень кстати, я к вам вчера звонила и не дозвонилась. Из вашей квартиры неприятно пахнет, убирайте за своей собакой, у вас не частный дом.

— Я звоню вам как раз по этому поводу. У меня тут случилось несчастье, ноги совсем не ходят, отнялись. Я одинокий, собака уже три дня не гуляла, поэтому и запах такой. Вы не могли бы ко мне зайти покормить и погулять с собакой.

— Да вы что, она же на всех бросается.

— Это верно, ну тогда заприте её у меня на кухне, а то с голодухи она и меня съест.

-Сумасшедший – подумала про себя соседка, а вслух сказала:

— Хорошо зайду, только дверь откройте.

— Не смогу, вы сможете слесаря позвать, пусть дверь сломает. Не волнуйтесь, деньги я заплачу, у меня есть.

Пока слесарь ломал дверь, за дверью раздавалось жалобное завывание и душераздирающие скуление.

— Ну и вонище, как вы тут живёте? – комментировал слесарь.

Дверь поддалась и приоткрылась. Ужасное зловоние со скоростью звука распространилось на площадке. Слесарь и женщина зажали носы, тошнота подступала к глотке. Пятнистое чудовище чуть не сбило их с ног, огромными прыжками оно выскочило на площадку и пробежало круг почёта. Собака остановилась и уставилась на своих спасителей. Тут она заметила кастрюльку в руках у женщины и кинулась к ней. Мощными лапами она одним махом выбила кастрюлю из рук перепуганной женщины. Никого не замечая, обезумевшее животное принялось лакать холодную вкусную жижу, перетирая языком всё, что попадалось: картошку, капусту, морковь и божественный кусочек мяса.

— Люди, я здесь – донёсся слабый голосочек откуда-то из глубины.

Слесарь и соседка зашли в тёмное помещение. Маневрируя между лужами и кучками, они двигались на голос. В зале было темно, на полу шевелилась огромная куча.

— Выключатель слева, внизу – скрипела куча.

Загорелся свет. На полу лежал исхудавший, с валившимися глазами, в луже с дерьмом тощий, длинный человек. Он был в одной рваной футболке, рядом валялась телефонная трубка. Брюнетка отвела глаза, борясь с рвотным рефлексом и выравнивая дыхание.

— Спасибо, что зашли – заморгало белёсыми ресницами человекоподобное существо, остальные части тела его остались неподвижны.

— Если вам не трудно положите меня на диван, я вам заплачу – заговорило опять существо.

— Не надо платить – буркнул слесарь.

— Позови ещё мужиков – обратился тот к даме.

Зоя побежала домой и притащила своего мужа. Мужики с трудом уложили на итальянский диван плешивого, прикрыв пледом срам.

— Надо бы врача вызвать – предложила Зойка.

Плешивый заверещал оживившись.

— Не надо скорую, они меня третий раз в психушку упекут. А там к кровати с металлической сеткой привяжут и заколют до смерти. Уж лучше я тут буду лежать.

Все трое переглянулись.

— Михаил, мы вызовем тебе терапевта, ведь так нельзя.

— Принесите лучше мне, что-нибудь попить, а потом делайте что хотите.

— Ты звонил родственникам? – спросил сосед, протягивая ему стакан с соком. Тот выпил в два глотка.

— Мать обещала сегодня подъехать, не смогла, наверное.

. И потянулись беспросветные серые будни. Мать Михаила положили в больницу с высоким давлением, от соседей она узнала, что те над ним взяли временное шефство, которое заключалось в двухразовом кормлении и общении по десять минут. С агрессивной Бьюти никто не связывался, её кормили два раза в день, но гулять не водили. Собаку закрыли на кухне, она там справляла нужду и постоянно выла. Приходил терапевт, осмотрев больного, он предложил Михаилу Константиновичу лечь в больницу, тот написал отказ.

— Хорошо, будем оформлять первую группу. Зря отказываетесь от госпитализации, там бы обследовали как следует и полечили. А тут что, давление будут приходить мерить, ну памперсы принесут и всё.

На прощание терапевт обозначил дату своего визита с неврологом, и, прикрывая нос ладонью поспешил побыстрее выйти на свежий воздух.

Через две недели после случившегося появился старший сын главного героя. Прикрывая нос платком, в дорогом костюме и накрахмаленной кремовой рубашке, он переступил порог злосчастной квартиры, в руке у него было два полиэтиленовых пакета с продуктами. В одном из них лежала кисточка винограда и три жёлтых яблока, а в другом полкило молочных сосисок и пакет молока. Зайдя в квартиру, он сразу вспомнил про обещанные памперсы, его лаковые, кожаные туфли прилипали подошвой к полу, и он брезгливо оглядывал при каждом шаге свою новую дорогую обувь. Наконец он зашёл в комнату и с порога бросил отцу:

— У тебя дверь сломана и такая грязь кругом, убрался бы.

— Не могу, ноги не ходят.

— А у меня, слава богу, «Аудио» на ходу, сделали вроде бы неплохо. Вот только ободрали по полной. Больше на каско не экономлю.

— Рад за тебя – как-то отрешённо, не глядя на сына, отозвался отец.

— Чему ты рад, что сына ободрали по полной программе? А я тебе тут фрукты привез и сосиски.

Через пятнадцать минут адвокат уже заводил свою серебристую «Аудио».

— Подумать только, и этот. мой отец.

Терпение соседей подходило к концу, когда, наконец, появилась старушка божий одуванчик.

— Ну, слава Богу, Ирина Вячеславовна, конец нашим мучениям.

— Вы так думаете, Зоя Владимировна, а я уже предлагала ему определить собаку в приют и даже некоторые из них обзвонила.

— Ну и что же вам там сказали?

— Не принимают временно, а наоборот готовы отдать сами животных в хорошие руки. И, между прочим, наш сосед сам не очень-то хочет с ней расставаться.

— Он что же, так и сказал? И вообще на что он надеется?

— Да, говорит, вот поправлюсь и сам буду с ней гулять.

— А что же говорят врачи?

— Да они сами толком не знают, что с ним, но есть подозрение на рассеянный склероз.

— Какой ужас, если это действительно так.

— Слава Богу, хоть мать его приехала ухаживать. А то лежит как перст один и всем родственникам наплевать.

— И заходить-то к нему страшно, мало ли, что у него на уме, руки-то сильные. Обещали ему человека из собеса прислать.

Соседки посудачили и разошлись по квартирам.

Поздно вечером в квартире Михаила раздался междугородний звонок. Из Израиля звонила Валя, с которой он не общался года два. Услышав о случившемся, она поохала и попросила брата, чтобы тот не заставлял мать мыть полы и гулять с собакой.

— Пожалей мать, она после больницы, а тут такое у тебя случилось.

— Ну я же не виноват в этом. А насчёт полов и прогулок обещаю мать не трогать.

— Нечего было так жить, тогда бы этого не случилось. И я ещё так далеко.

— Может, приедешь к нам?

— Спятил совсем, я же не в другом районе живу. И потом у меня дом, семья.

— Ну, ты же не работаешь, или устроилась?

— Не устроилась. И тем более у нас подорожали авиа билеты и телефонная связь.

— Ну, я вам еще звякну к новому году. А заодно проконсультируюсь у местных врачей насчёт твоего недуга. Дай мать на пару слов.

— Мам, у него что, правда рассеянный склероз? Если так, то плохи его дела. Ты там не ломайся, побереги себя и не вздумай гулять с волкодавом, корми его пореже, чтоб меньше гадила. И прозондируй почву насчёт этой квартиры, что он собирается делать. Дачу ведь он на свою шлюху записал, она теперь в шоколаде, а мы, как всегда, в дураках. Намекни там, если на нас квартиру оформит у нотариуса, тогда мы с Лёвой приедем, позаботимся о нём и в клинику хорошую положим и всё сделаем как надо. Дарственную пусть на меня делает, в противном случае пусть на своих детей и бывшую надеется. Ну, ты понимаешь.

— Всё поняла дочка. А как там мои внучечки?

— Цветут и пахнут. Учатся на троечки, с ребят глаз не сводят.

— Да, невестушки уже.

— Не могу долго говорить, созвонимся к новому году.

Сердобольная старушка выполняла все дочкины наказы. Полы в квартире не мыла, только тогда когда тапки прилипали к полу, и невозможно было ходить, она слегка увлажняла поверхность ламината. Чтобы уменьшить число актов дефекаций и количество мочеиспусканий у бедного животного, бабушка божий одуванчик решила кормить Бьюти один раз в два дня, да и то совсем чуть-чуть. Стройная Бьюти так исхудала, что по ней можно было начинающим ветеринарам изучать анатомию. Запах в общем коридоре стоял такой, что слезились глаза. У старушки помимо гипертонии был ещё и гайморит, что, опять же, в её пользу. Запахи остро она не чувствовала, зато сквозняков боялась и квартиру лишний раз не проветривала. Вскоре после её появления оптимистично настроенные соседи взбунтовались, отрядив к ней делегацию. Она всем мило улыбалась, благодарила за сочувствие и заботу к её сыну, а на неприятные вопросы, такие как:

— Почему с собакой не гуляете? Дышать совсем нечем! Зловоние из общего коридора распространяется в близ лежащие квартиры, примите меры!

— Старая я совсем. Гулять с псиной не могу. Люди добрые пусть её заберут от нас, а с сыном я договорюсь. Часто убираться не могу, давление под двести зашкаливает, не ровен час, сама свалюсь.

Люди добрые ей сочувствовали и жалели, уходя не солоно хлебавши. Хитрая старушка всё-таки решила по-своему учесть пожелания соседей и стала урезать порции сыну, сократив и время приема пищи до одного раза в день. Как только она выходила в магазин, он звонил соседям и просил принести ему хоть что-нибудь из съестного, благо входная дверь так и была сломанной. Ничего не подозревавшая бабулька приносила из магазина, как обычно, себе йогурт, шоколадку для врачей и для сына свежей мойвы, отдавая предпочтение именно этой рыбе. В общем коридоре запах жаренной мойвы вклинивался в какофонию других нечистот, привнося особую пикантность. Мойвой она кормила любимого сына три дня. Один раз он не выдержал и объявил голодовку, а вечером сорвался и слопал врачебную Милку с фундуком, небрежно оставленную на журнальном столике рассеянной мамочкой.

Вот, наконец, терпение соседей лопнуло, как раздувшийся мыльный пузырь. Они решили действовать радикальными методами. Узнали у мишиной мамы телефон старшего внука. В 22:00 в квартире молодого, подающего большие надежды, адвоката раздался телефонный звонок.

— Натуся, не бери трубку, это меня клиент, бегу – донеслось из сортира.

— Антон Михайлович, вас беспокоит соседка вашего отца.

Блондинка отхлебнула из дымящейся чашки. На другом конце провода скисли, как прогорклые сливки.

— Я не могу сейчас говорить, я жду важный звонок.

— Вы, кажется, имеете отношение к отцовской квартире.

— Да, да. Кажется, у меня найдется минут десять. Что-то случилось с отцом?

Заинтересованный баритон весь превратился в слух.

— С ним уже давно случилось, и вы знаете, что. Вам же я предлагаю приехать и убраться в квартире и за собакой.

— Вы издеваетесь надо мной, я занятой, уважаемый человек.

— Мы написали коллективное заявление участковому, жильё содержится в антисанитарных условиях, и вы имеете отношение к этой квартире.

— Как юрист, ставлю вас в известность, что ничего у вас не выйдет.

Пойдём дальше, напишем в прокуратуру. Нет статьи о не правильном содержании животных, привлечем вас за не соблюдение правил эксплуатации жилища и нарушение прав соседей, прописано в гражданском кодексе.

— Я там не проживаю.

— А вы, кажется, там прописаны уважаемый адвокат – повысила тон Зоя.

— Жалуйтесь куда угодно, если времени навалом. Всё равно останетесь с носом. Убираться не собираюсь, не живу, не привлечёте.

— Антон Михайлович, я домохозяйка, временем располагаю, пригласим Андрея Малахова, сделаем вам как адвокату отличную рекламу, на всю страну прогремите как человек высоких моральных устоев. Но вы, конечно, можете выписаться, и тогда вы к этому делу будете никаким боком непричастны, ну за исключением того, что бросили немощного родителя, да и то если он подаст заявление о взыскании алиментов.

— Неправда! – рявкнул адвокат.

— Я приезжал и продукты привозил, я и свидетелей могу найти.

— Не сомневаемся. Думайте, терпение лопнуло, через два дня будем действовать. Спокойной ночи. Ту, ту, ту.

— Сумасшедшая баба – ворчал Антон.

— Это насчёт гонорара, Тоша?

— Что случилось? – всполошилась жена.

— Иди к чёрту. – послал ласковый.

На следующий день уважаемый и занятой решил подстраховаться на всякий пожарный и обзвонил ветеринарные клиники. Нашел муниципальную, подешевле, которая занимается бездомными.

— У нас очередь на усыпление, запишу только на конец следующей недели – прочирикали в трубке.

— Четверг, в 11:20 устроит?

Адвокат поковырялся в своем мобильнике, проглядывая еженедельник.

— Записывайте. Слава Богу, не в суд, остальное перенесу.

Вспомнил Бога в суете и тут же про него забыл. Выпил чашечку кофе и набрал домашний родителя.

— Слушай, ты в курсе, что на тебя и твоего волкодава соседи жалуются? Воняет от вас жутко. Участковому и в прокуратуру писать собираются, даже Малахова из передачи хотят пригласить. Хочешь быть звездой телеэкрана? Лично мне такая слава не нужна и поэтому я принял решение. В четверг к 10 будь готов, я заберу твою псину. Может хоть какая-то польза от неё будет, на опыты пойдет или на мыло. Не надо меня благодарить.

— Да пошёл ты, вот ещё свалились на мою шею. Маман с братаном в шоколаде, а я с этим дерьмом возись.

Короткие отрывистые гудки вместо недосказанных слов повисли в воздухе. Михаил в сердцах отшвырнул трубку. А что ещё мог сделать немощный инвалид, который такая же обуза родственникам, как его собака? Два скелета, лежачий и ходячий, две призрачные тени, готовые вцепиться из последних сил в чью-нибудь глотку, одна от недоедания, а другой от отчаяния.

— А может всё к лучшему. Убьют мою красавицу, а потом я попрошу свое доброе дитятко сделать мне укольчик, чтоб одним махом покончить с этими каждодневными атрибутами человеческого земного существования, питьем, жратвой, сраньём, сном и бодрствованием.

Конечно, сам он мараться не будет, а найдет не особо чистоплотного эскулапа, чтоб не мучить отца.

В комнату зашла матушка.

— Может мойвы нажарить к вечеру?

— Антон звонил, ему соседи жаловались. Он собирается Бьюти усыпить, уже и с датой определился, на следующей неделе в четверг забрать хочет. Купи мне газету из «рук в руки», я попытаюсь её пристроить в хорошие руки.

Бабка замахала руками.

— Что ты, с ума сошел? У человека совесть проснулась, пусть увозит. Она же бешенная, вон меня вчера покусала, когда я ей еду накладывала.

Она показала покусанную руку.

— Вовремя, я её твоей палкой огрела, а то, чего доброго, в горло вцепится.

— Может, ты и права, мать, её теперь вряд ли кто возьмёт.

Неделя пролетела быстро. В среду в обед позвонила из Израиля Валентина. Трубку взяла старушка.

— Мама, долго говорить не могу. Там завтра из Хайфы Исаак прилетает в Москву к своей племяннице, он может с тобой в метро пересечься, я его еле уговорила, ты уж не опаздывай с утра, он больше пятнадцати минут ждать не сможет. Я тебе там кое-чего собрала и главное письмо, там насчет Мишиной болезни я консультировалась с Фирой, наша местное светило. всё слишком серьёзно.

— Ничего не понимаю, какой Исаак?

— Наш сосед, он узнает тебя по фотографии. Ему 50, он худой, будет в чёрном пальто, а главное – не опаздывай, на Войковской, в 6.15 в центре зала, запиши. Что с квартирой?

— Он ничего слышать не хочет. Я ещё не труп, что-то рано меня сестрёнка хоронит, так и передай Валечке.

— Вот дурак. Дальше будет хуже, ты ему передай, пусть одумается. Кроме нас у него никого не осталось. Мам, давайте решайте быстрей с жилплощадью всё очень серьёзно, прочитаешь в письме.

— Но как же я успею так рано с Братиславской до Войковской доехать?

— Поторопись или лучше езжай к себе домой с вечера, а там с утра одну остановочку прокатишься и всё успеешь, а Миша ничего, переночует один. Смотри, с Исааком не напутай и не опаздывай, я там в письме всё написала.

— Завтра Антон собаку на усыпление заберёт.

— Ну, слава Богу, хоть одна приятная новость. Всё, больше говорить не могу, Мишке привет от нас. ту, ту, ту.

— Миша, Валя звонила, тебе привет передаёт. Там её сосед завтра рано утром прилетает в Москву, с ним Валя нам посылку передаёт, я тебе с вечера мойвы нажарю и поеду к себе домой, а завтра как встречусь с ним, потом сразу сюда.

— Хрен с ней с Валькой, ей всё равно только одно от меня нужно. Останься, завтра Бьюти заберут.

— А я должна успеть к антошкиному приезду.

Вечером бабулька поставила на журнальный столик кошачью еду и два мандарина. Сын лежал с закрытыми глазами.

— Мне пора. Медсестра к семи придет, укольчик сделает, дверь входная будет приоткрыта. Ты рыбки может покушаешь?

— Иди ты к чёрту со своей мойвой. Завтра вечером Бьюти не будет лаять, скулить, дышать, бегать, засыпать, дёргать носом. Ты хоть что-нибудь соображаешь?

Бабка вздохнула, перекрестилась, прихватила мешок с использованными памперсами и вышла на воздух. Он лежал молча, и Бьюти вела себя тихо, как будто готовила себя к беззвучному существованию. Полвосьмого пришла медсестра, опоздала. Пронзительно позвонила в дверь.

— Не звони, открыто.

Она зашла в комнату, набрала шприц и брезгливо приспустила памперсы, неудачно вколола, но он даже этого не заметил.

— Что с тобой? Ты какой-то чудной сегодня, не пошлишь, не шутишь.

— Не до тебя мне, у меня завтра собаку умертвят.

Она сочувственно поглядела на пациента.

— Эх, жизнь, сожалею – протянула она, подумав поскорей бы убраться из этого адского логова смерти на свежий воздух.

— А где же ваша мама? – она решила сменить тему.

— Ты прикинь своими куриными мозгами. Такая же дурёха, как ты, без сожаления вколет смертельное зелье моей красавице и преспокойно пойдет пить чай.

— А может, всё к лучшему. С другой стороны, она развяжет вам руки, ляжете в больницу, вас там подлечат.

-Заткнись, кретинка проклятая! Ты ведь прекрасно знаешь, что мне уже не подняться, сучка лицемерная.

Он разразился проклятиями, сдабривая свою речь крепкими матерными словечками.

— Может, вам успокоительного дать?

По его взгляду она поняла, что рисковать ей не стоит, и лучше будет, если она побыстрее уберётся по добру по здорову.

Наконец он остался один со своей Бьюти, как в старые добрые времена. Она запертая на кухне, а он на своем дорогом облезлом диване. Они оба пропахли мочой и не спали всю ночь. Лежали тихо, чтобы не тревожить друг друга. Его глаза опухли от слёз, а потом у него закончились слёзы, и он стал забываться тяжелым сном. Проваливаясь в сонную бездну, он бормотал:

— Эх, вот так уснуть бы, да не проснуться.

Ему снилась Бьюти, их первая встреча, мясник, предлагающий ему щенка, её испуганные чёрные буравчики смотрят на него с недоверием, а вот она показывает свой злобный оскал. Они лежат в парке на траве, и он что-то оживленно рассказывает ей на ушко, а она лижет его в щёку, сверля насквозь своими преданными буравчиками. И вот уже они растворились в молочном тумане. Он увидел огромный и блестящий металлический стол, его Бьюти сидела посредине необъятного стола и казалась совсем маленькой, такой как в детстве, она преданно смотрела на надвигающегося огромного человека в голубом халате и зелёной шапочке, и было что-то до боли знакомое в его бодрой размашистой походке. Из-под бледно-голубой маски на её безмятежную улыбку смотрели знакомые, усталые жёлтые зрачки с выцветшими белёсыми ресницами. В правой руке ветеринара поблёскивал огромный шприц.

— Не бойся ничего моя красавица, моя злючка – шептал на ухо собаке ветеринар.

В этом противном, до боли знакомом голосе, Михаил узнал себя. Он застонал во сне, проснулся, приоткрыв глаза. Тикали настенные часы, показывая без десяти семь.

Молчание. В комнате царила гнетущая тишина. Где-то далеко хлопнула чужая входная дверь. Из кухни донесся хриплый протяжный лай.

Чуть слышно прошелестел он губами.

— Да замолчи же, наконец.

Заорал, что есть мочи он. Нащупал у стены палку и постучал ей по стене. Бьюти притихла, у него дрогнула рука, и палка с грохотом упала. Опять стало тихо. Неожиданно раздался с кухни глухой шлепок, бедное животное поскользнулось и упало. Бьюти всей массой рухнула на мокрый от мочи пол. Слёзы катились у него по щекам. Он, наконец, принял мучительное решение.

— Только бы сил хватило.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как он превратился в земляного червя. В первые дни, когда с ним случилась беда, ему удалось сгруппировать свое больное тело и с помощью рук сползти с дивана. Он растёр свои руки и принялся работать локтями, случилось чудо, его неловкое тело подалось, волоча за собой неживые бесчувственные ноги. Прилагая нечеловеческие усилия, ему удалось сползти с дивана. Работая руками и верхней частью туловища, пусть медленно, но он полз, двигался, преодолевая сантиметр за сантиметром ненавистной комнаты, утягивая за собой палку-держалку. Возле кухни он остановился, замер, чтобы перевести дыхание и отдохнуть, собраться с последними силами для окончательного рывка. Из закрытой двери раздавалось прерывистое хриплое дыхание его воспитанницы.

— Я спасу тебя, моя крошка, подожди чуть-чуть.

Отдохнув, он принялся тыкать своей палкой в закрытую кухонную дверь. У него получилось, дверь заскрипела и медленно приоткрылась. Обессиленная собака лежала в луже собственной мочи и усталыми потухшими глазами разглядывала своего хозяина, тот лежал на животе и улыбался ей, оскаливая желтоватые, нечищеные зубы.

— Бьюти, давай вставай, ты сильная. Бери пример с меня, и у тебя все получится, ну давай поднимайся, моя красавица, у нас мало времени.

Собака и не подумала. За два года своей недолгой собачьей жизни она так настрадалась, что ощущала себя очень старой и немощной, отжившей свой век. Она была готова с радостью встретить неизбежное, устав бороться и цепляться за жизнь. Никакие хозяйские уговоры не могли сдвинуть животное с места, она слушала, хлопала глазёнками и оставалась неподвижной. Он молился, упрашивал, злился, кричал и угрожал, и вот напоследок швырнул в неё палку. Собака взвизгнула, вскочив на ноги, и метнулась к входной двери. Она остановилась возле неё и в раздумье уставилась на своего лежачего хозяина.

— Уходи же, дурочка, пока за тобой не пришли – бормотал он, глотая нахлынувшие слёзы.

Бьюти подошла к нему и лизнула в мокрую заросшую щёку, он отпихнул её усталой рукой.

— А ну пошла отсюда. Давай, спасайся, беги.

Бьюти всё поняла, она смотрела печально на своего единственного друга, фотографируя на память любимый образ, как когда-то остались в её голове нежные сестрички и обожаемые крёстные. Она рванула с места, распахивая полностью входную дверь. Он слышал удаляющийся звук её мчащейся навстречу своей судьбе, походки.

— Прощай, моя красавица, и пусть хоть тебе повезёт.

Через пять месяцев Михаила не стало. Он умер тихо и счастливо, в полной гармонии, помирившись с родом человеческим. Предчувствуя скорый уход, собрал всех родственников и соседей, попросив у всех присутствующих прощения.

Когда труповозка свернула во двор, на машину набросилась с громким лаем и рычанием стая бездомных собак, среди которых выделялась породистая, тигровый боксёр с недоверчивыми глазками-буравчиками.

Интервью ELLE: генеральный директор «СТС Медиа» Юлиана Слащева

Елена Сотникова поговорила с успешной бизнес-леди на тему ее опыта борьбы и преодоления экстренных ситуаций как на работе, так и в личной жизни

Е.С. Бывает страшно?

Ю.С. Бывает. Когда за одну неделю ты получаешь четвертую плохую новость. Потом набираешь воздуха в легкие, расправляешь плечи и двигаешься дальше. Но по-настоящему страшно мне бывает только от полной неопределенности, когда я совсем не управляю ситуацией.

Е.С. В твоей жизни бывало такое?

Ю.С. Можно сказать, что полгода назад нечто подобное происходило. Бывало такое, наверное, и раньше. Что важно в этом случае? Поставить какие-то свои реперные точки и двигаться по ним, если ты не видишь общей картины и не понимаешь, что там, впереди. Я всегда так делала и так же двигаюсь и сейчас.

Е.С. Я давно тебя не видела. Ты в великолепной форме. А ведь у тебя еще трое детей! Мне только остается развести руками. Как это вообще возможно? Я вот недавно родила ребенка и просто пинками выгоняла себя из загородного дома на работу. Мне и преподавателя живописи, о чем я всегда мечтала, сейчас лень взять.

Ю.С. Мне никогда не бывает лень. Я не знаю, что это такое. Все окружающие, включая мою семью, удивляются. Мой муж в шутку говорит друзьям: «Мне остается только плыть по течению. Смотрите — она все взяла на себя!» На мне и правда вся логистика по ­детям: их школы, ­дополнительные ­занятия, ­тренеры и преподаватели.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Е.С. Какого возраста у тебя дети?

Ю.С. Дочке Маше одиннадцать лет, Кириллу пять с половиной, Филиппу три. Они еще маленькие. Но я прекрасно понимаю твое состояние. Это естественное, правильное отключение мозгов: у меня было это с каждым ребенком, но с каждыми новыми родами этот период уменьшается.

Е.С. Всякий раз, когда я уезжаю от шестимесячного сына на работу, я испытываю чувство вины. Ты сейчас мне рассказываешь о своей работе, о занятиях спортом, о детях. Это что? Какой-то невероятный тайм-менеджмент?

Ю.С. На самом деле это очень сложно, и я очень долго к этому шла. Бóльшую часть времени с того момента, как у меня появились дети, я провела с чувством вины, в угрызениях совести по поводу того, что дети чего-то недополучают.

Е.С. А они все-таки недополучают?

Ю.С. Недополучали. После рождения третьего ребенка, последние пару лет, я начала нащупывать нужный баланс в построении общения с ними. Во-первых, мы переехали в город. Это сразу сократило время на транспорт. Сейчас я еду до работы 20 минут. Второе. Я не назначаю никаких вечерних встреч по работе. Со мной невозможно встретиться по делу после семи вечера. Я нахожусь только в электронной коммуникации. Время после работы я провожу с детьми. И дружеские ужины я стараюсь назначать не чаще двух раз в неделю. Мой рабочий день начинается около 10 утра, но, если надо, я могу начинать в девять, для меня это не проблема. С половины девятого до половины десятого я занимаюсь спортом и поэтому приезжаю на работу около десяти. На выходные мы уезжаем на дачу и друзей зовем в гости. Выходные, за исключением дней рождения близких друзей, — это гарантированное время детей. А также вечера. Я приезжаю домой, надеваю фартук, готовлю — пусть что-то легкое, но для меня важно, чтобы они общались со мной на кухне. Я с ними читаю, практически всегда укладываю их спать сама, за исключением, может быть, двух вечеров в неделю. У нас уже есть свои ритуалы: количество страниц, которое я должна прочитать, песен, которые я должна спеть, — притом что я вообще не умею петь. Но есть два человека на земле, мои два сына, которые считают, что я пою прекрасно. Маша слышать меня уже не может (смеется). Утром я всегда встаю с ними, бужу их без пятнадцати восемь.

Е.С. Не бывает таких женщин!

Ю.С. Ну, ложусь я непоздно, хотя семейные вечера часто затягиваются допоздна. Конечно, если я ложусь после часа ночи, днем бывает сложно. Мне нужно хотя бы семь часов сна. Дети уходят в школу, я их провожаю и занимаюсь спортом. И знаешь, последнее время у меня угрызения совести по поводу детей пропали. Но это, в свою очередь, влияет на мой рабочий график. У меня нет перерыва на обед, встречи идут одна за другой. Мой день с 10 до 19 насыщен до предела, иногда не бывает и десятиминутного перерыва между встречами. А все для того, чтобы освободить себе вечера и не работать в выходные.

Е.С. Не знаю, что и сказать. Я поражена.

Ю.С. Наверное, у меня просто врожденный высокий уровень энергии. Я всегда такая была. Конечно, я устаю. Если бы мы встретились с тобой не после моего отпуска, а до, у меня было бы в два раза меньше энергии. Но она бы все равно была, потому что я получаю драйв от того, что делаю. Когда я с детьми — получаю драйв от детей, когда на работе — получаю драйв от работы. В любом случае, впервые за многие годы я наконец нашла этот баланс. Наверное, потому, что дошла до позиции, когда могу уже сама составлять свой график. Еще я перестала браться за какие-то неприоритетные вещи. Например, меня всегда много куда приглашали выступать. Сейчас у ­меня нет такой необходимости. Это время я тоже для ­себя высвободила.

Е.С. С таким графиком у тебя нет ощущения скоротечности времени? Нельзя остановиться, подумать.

Ю.С. Раньше у меня всегда было ощущение мчащегося поезда. Но когда мне в прошлом сентябре исполнилось сорок, я стала спокойнее внутренне. Наступил период взросления, что ли. Когда я начала по-другому распределять свою энергию, появилось ощущение достаточной самореализации.

Е.С. У тебя высокая самооценка?

Ю.С. Да, но я всегда стремилась еще к чему-то. Просто настал момент, когда я поняла: я всем все доказала. Даже если моя карьера не получит дальнейшего развития, у меня уже не будет этого гнетущего чувства, что могла бы еще что-то сделать.

«Встреча с Юлианой произвела на меня эффект разорвавшейся бомбы, — говорит Елена. — Признаюсь, я давно не испытывала такого вдохновения после разговора с человеком, которого почти не знаю. У меня как будто ­открылось второе дыхание. Юлиана подобна урагану, ­который не разрушает, а, наоборот, несет в себе огромную созидательную энергию. У таких людей надо учиться!»

ЕЛЕНА СОТНИКОВА Юлиана, главный ­вопрос в этом проекте у меня для всех участниц стандартный — отношение к кризису и ­способы его преодоления. Что ты можешь сказать по этому поводу?

ЮЛИАНА СЛАЩЕВА У меня в жизни многое связано с кризисами — может, так сложилось в силу характера и темперамента. Кризисов не стоит бояться. Это в некотором смысле отправная точка. Системы вообще не должны долго существовать без кризисов, они начинают расслабляться и стагнировать, перестают развиваться.

Е.С. Кто ты по знаку зодиака?

Ю.С. Вообще, я Дева, по году — Тигр. В принципе я должна быть спокойной, педантичной. Тигр, может, и добавляет некоторой агрессивности, но Дева должна это все сглаживать. На самом деле я, конечно, нетипичная Дева. Есть старый советский фильм о журналисте, который ведет самостоятельное расследование. И его все время бьют. На протяжении всего фильма. То одни, то другие. То менты, то бандиты. И там есть замечательная сцена, когда он умывается, поднимает голову, смотрит на себя в зеркало (а он весь в синяках и кровоподтеках) и говорит: «Я, конечно, не ожидал прожить жизнь, ни разу не получив по морде. Но чтобы так часто!» Вот это точная история про меня в последние годы. Так получалось на протяжении всей моей карьеры, что, куда бы я ни приходила и за какой проект ни бралась, все начиналось с преодоления кризиса. Моя подруга, увлекающаяся астрологией, сказала мне: «Я смотрела твой гороскоп — тебя по-другому не может быть и никогда не будет. Просто готовься к этому. Все твои жизненные достижения идут через кризис, и только так ты движешься вперед».

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Е.С. Какие кризисы ты имеешь в виду? Те, которые происходят в стране?

Ю.С. Не только. И системные, к которым относятся 1998, 2008 годы и нынешний, а также ситуационные кризисы, просто возникающие на жизненном пути, которые заставляют меня находиться в постоянном преодолении. Вот два года назад я пришла в «СТС Медиа». За это время, кроме системного, рыночного кризиса, нам с командой пришлось еще много чего преодолеть. Первый локальный кризис, через который проходит любой новый руководитель, — это завоевание авторитета и сплочение команды. Это всегда непросто. На всех этапах я получала поддержку акционеров и людей более опытных в этом бизнесе как внутри компании, так и извне. Их рекомендации часто оказывались бесценными. Я пришла из коммуникационного бизнеса, и многие логично полагали, что я ничего не понимаю в телевидении. В компании «Михайлов и партнеры», которой я руководила много лет, я приобрела управленческий и консалтинговый опыт, но, как устроен телевизионный бизнес и его творческая составляющая, я тогда не знала.

Е.С. Звучит как авантюра.

Ю.С. Так это авантюра и была. Конечно, в 2013 году, когда мне было сделано это предложение, никто не знал, что уже через полгода случится кризис. Поэтому я шла в безоблачное, как мне казалось, место. Американская публичная компания, с двумя разными акционерами — российским и шведским. Все, чего можно было пожелать с точки зрения возможностей на посту ее руководителя. Я была первым генеральным директором-нефинансистом за последние семь лет. Поэтому это был вызов для всех.

Е.С. Кто ты по образованию?

Ю.С. Маркетолог. Кстати, и диплом я писала на тему управления кризисными ситуациями (смеется). Можно сказать, я уже тогда начала адаптироваться к любым видам кризисов. Я в них всегда вижу больше возможностей, чем проблем. Хотя в ситуации с «СТС Медиа» внешний кризис наложился на многое другое: американские санкции, потом ответные российские на продукты питания, а у нас большой блок рекламодателей как раз из этого сектора, и мы потеряли этот объем; случилась Украина, и мы потеряли огромные деньги от лицензирования нашего контента; далее — закон об ограничении доли иностранных инвесторов, и мы были вынуждены начать реструктуризацию; плюс общее падение рекламного рынка во всех областях, которое у нас составило 25 процентов от выручки, — короче, все мины, которые можно было собрать на этом минном поле, мы прошли (смеется).

Е.С. И каков результат?

Ю.С. Я сделала первые шаги, и у меня, кажется, получается. Это дает космическую мотивацию. Еще много чему нужно научиться, и я каждый день учусь у тех людей, с которыми работаю. Они вдохновляют меня на будущие победы. За все это время я не дала ни одного профильного интервью, потому что считала, что не имею на это права. Как пиарщик с большим опытом, я всегда боялась выйти за зону своей компетенции. Вот сейчас, спустя два года, я могу сказать, что начала чувствовать телевидение. Это, пожалуй, первое достижение. Второе — это то, что я управляю компанией, которая, несмотря на кризис, остается прибыльной, одной из немногих на нашем рынке. Все эти мини-кризисы на фоне одного большого — это ценный опыт. Но я еще иду. Нельзя сказать, что все закончилось. Кризис — это всегда время, когда нужно максимально мобилизоваться. Мы в «СТС Медиа» так и сделали. Мы подготовили и запустили новый прорывной телевизионный сезон на СТС, возможно, лучший за последние годы. Мы продолжаем любимые всеми «Кухню», «Ворониных» и «Молодежку», а также покажем новые модные сериалы «Лонdонграd» и «Как я стал русским» и много новых шоу с известными звездными ведущими и участниками. Мы совершенно преобразили «Домашний», сменили оформление и стиль, сделали его ярче, современнее и практичнее для более молодых женщин. Мы запустили новый модный канал для молодежи СТС Love. «Перец» тоже скоро всех удивит. И все это в кризисный год. Я бы никогда не сделала это без тех ­людей, которые были рядом со мной в этот период.

Е.С. Тут можно вернуться к теме нашего проекта. У многих людей другое гнетущее чувство — что их вот-вот могут уволить. Тебе это знакомо?

Ю.С. Нет, не знакомо. Я начала работать в 16 лет. В 17 я уже зарабатывала больше, чем моя мама, которая воспитывала меня одна. Когда мне было 11 лет, мой отец умер от инфаркта. Это болезнь людей с тревожно-мнительным характером. А я характером в него — абсолютный холерик. При внешнем благополучии у ­меня всегда на подсознании есть тревожность — она меня не оставляет практически никогда. Слава богу, у женщин ­инфаркты бывают реже.

Е.С. Ну вот, теперь оказывается, что ты — ­тревожная личность.

Ю.С. Да, это есть. Но в моем случае она связана с очень большим количеством ответственности и обязательств перед многими людьми. В первую очередь я имею в виду семью, детей, родителей. Ответственность перед сотрудниками — и теми, кого я привела с собой, сдернув с их мест, и теми, кого унаследовала, перед людьми, которые меня пригласили в компанию, перед акционерами. Моя тревожность связана с тем, что какие-то обязательства я точно не выполняю: я просто физически не могу все это покрыть. Близкие мне говорят: «Да сбрось ты с себя часть этой ответственности, ты сама ее на себя взвалила!» Я так не могу. Иногда я пробовала расслабиться и чего-то не делать — и сразу все идет не так, как надо. Хотя у меня прекрасные сотрудники, отличные помощники — я умею подбирать людей и их организовывать. У меня никогда не было страха по поводу того, что со мной могут расстаться. Я очень самостоятельный человек и предыдущей работой и бизнесом заложила фундаменты для своей жизни. Но я и сейчас выкладываюсь по максимуму. А тревожность, о которой я говорила выше, всегда со мной.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Е.С. Успех не дается просто так.

Ю.С. Это точно. Несмотря на то что у меня столько энергии. Вот ты говоришь, что я хорошо выгляжу. Клянусь, я только в 40 лет впервые занялась спортом! Раньше я могла только бегать на короткие дистанции. Вообще, в спорте я делаю то, что мне легко дается. Я немного играю в теннис, катаюсь на водных лыжах, освоила монолыжу, вот сейчас в отпуске с первого раза встала на вейксерф; я катаюсь на горных лыжах, на вертикальном джете (кстати, это очень тяжело). Это все — спринтерские вещи, которые даются мне легко. Когда что-то надо делать рутинно и долго, я всегда от этого отказываюсь, как в конечном итоге отказалась от тенниса, поскольку это системная история. Сидеть, корпеть над чем-то — это не мое. Хотя есть ряд вещей, которые требуют усилий, а мне приходится это делать — например, вникать в сложные, рутинные финансовые истории на работе, которые должны быть мне понятны в силу должности. Это я делаю, преодолевая себя. Не получается быстро.

Е.С. А что еще не получается быстро?

Ю.С. Похудеть (смеется). Быстро не получается сделать какие-то вещи, связанные с детьми, потому что это требует серьезного, вдумчивого подхода, включения. Но что-то со мной произошло, когда мне исполнилось 40 лет. Я теперь системно занимаюсь спортом, не пропускаю ни одного занятия, несмотря на любую погоду. Я везде бегаю, сама делаю функционалку, хотя раньше не могла заставить себя сделать зарядку. Если я в Москве — неважно, дождь, холод или слякоть, но я иду на занятие. Позавчера утром мой приятель видел меня, проезжая по набережной. Дождь, 11 градусов, я только в три часа ночи прилетела из отпуска, а к 9.30 утра уже прошла половину тренировки. «Все люди — как люди, — смеялся мой приятель. — Стоят на светофоре, ждут ­зеленого света, прячутся от дождя — а она выпады делает!»

Е.С. Юлиана, ты даешь огромный позитивный ­заряд. Вот и я задумалась. Так хочется быть как можно дольше молодой для малыша. На фоне нашего российского уныния твоя личность просто поражает. Но люди, способные на резкие и смелые поступки, преодоления, — это не про большинство. Ведь в кризис людей призывают начать все с чистого листа, использовать некий шанс, а мне кажется, это не всем подходит.

Ю.С. А кто так говорит? Не надо ничего бросать! Даже я никогда не могла бросить все и начать заново. Если вас уволили в кризис, первое, что вы должны сделать, — это найти любую работу. Если бы такое произошло со мной, я бы не переосмысливала себя, даже если у меня были бы деньги на полгода. Я бы сразу начала искать новую работу.

Е.С. Кем бы ты могла работать при самом кошмарном раскладе?

Ю.С. Любым сейлзом. Я — хороший продавец чего угодно. При самом плохом раскладе я бы просто пошла работать обычным продавцом в магазин. Вообще, я никогда не боялась опуститься на ступеньку ниже, чтобы потом взлететь на две ступеньки вверх. Возглавила ли бы я сегодня компанию гораздо ниже уровнем, чем СТС? Если бы я видела там вызов и возможности, я бы могла это сделать.

Если вам сократили зарплату, ухудшили условия труда, то все равно опасно уходить в никуда. Надо сначала найти себе другое место. Просто нужно быть очень активным по жизни. Самое главное — это собственная активность, инициативность в планировании своей жизни. На рынке все равно есть работа. Ищи! Пусть это займет три, четыре месяца, год! Рассылай резюме, ходи по собеседованиям, делай что угодно. Надо всегда двигаться. Даже делая это, ты приводишь себя в тонус, и у тебя на работе может измениться ситуация. Самое опасное — попасть в болото и стать равнодушным.

Е.С. Что для тебя карьера?

Ю.С. Состоялась ты или нет. Вот главный вопрос. Ты можешь состояться в нескольких ипостасях, в том числе и как мать. Я окончательно пойму, что состоялась как мать и вторая половина, когда я всех своих детей смогу заинтересовать семейными историями и традициями, которые должны обязательно быть у нас несколько раз в неделю. Сейчас дети маленькие, и мы ими рулим, но когда они вырастут, они должны знать, что по выходным они могут собираться дома, в нашем семейном гнезде. И это тоже моя задача — создать этот семейный дом, чтобы им там было уютно, чтобы они приводили туда своих друзей, чтобы Маша привела туда своего бойфренда, когда он у нее появится. Я это культивирую в них. Это цель, мною еще недостигнутая. И, безусловно, это тоже карьера. Есть еще важный момент. Я даже для собственных детей боюсь перестать саморазвиваться. Для наших детей мы — пример для подражания. Моя старшая дочь уже замечает, что я работаю, а половина мам детей, с которыми она учится в школе, — нет. Она гордится мной и сама хочет работать. У нее даже мысли нет такой, что она может выйти замуж и не работать. А ведь у многих девочек 11–12 лет такие планы уже есть. Наши дети должны видеть, что мы, мамы, тоже растем. Есть много вещей, в которых мы являемся ролевыми моделями для своих детей, даже для мальчиков. А еще я никогда не хотела бросить работу и сесть дома, потому что я боюсь перестать быть интересной для своего мужа. Важно помнить, что, развиваясь, двигаясь вперед, мы стимулируем и поддерживаем и своих мужчин тоже.

Е.С. Как ты оцениваешь наши перспективы в том, что касается этого кризиса?

Ю.С. У любого подобного системного кризиса есть развязка. У этого она менее очевидная, чем у других, в силу понятных причин. Но эта развязка точно придет. Если сейчас мы и двинемся на несколько шагов назад, то потом определенно двинемся вперед. Мы, русские, это умеем. Пусть это займет два, три года, пять лет. Но это неизбежно, потому что мы все равно завязаны на потребительское поведение. Россия — это колоссальный рынок. И мы точно сможем произвести весь необходимый нам продукт сами и таким образом поднять собственную экономику. Если это будет происходить, иностранные производители тем более активизируются, понимая, что теряют такой рынок. Я много где была и много что видела и убеждена, что мы сможем построить и произвести все не хуже: Олимпиада в Сочи это доказала. Я не смотрю на мир через розовые очки. Просто возможность расставить свои реперные точки — она всегда есть.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Войти через соцсети:

Если нет своего аккаунта

Если у вас уже есть аккаунт

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Т.Фельгенгауэр ― Здравствуйте. Это программа «Особое мнение», меня зовут Татьяна Фельгенгауэр, и я приветствую в этой студии политика Дмитрия Гудкова. Здравствуйте, Дмитрий.

Д.Гудков ― Да, здравствуйте.

Т.Фельгенгауэр ― Стало известно о том, что Центризбирком отказался регистрировать список кандидатов от партии «Яблоко» в депутаты областной новгородской думы. Элла Памфилова уже обещала разобраться. Что? Чем дальше от Москвы, тем больше проблем? Хотя, вроде и не очень далеко.

Д.Гудков ― Ну, чем дальше от журналистов, чем дальше от общественного мнения, тем, конечно, больше проблем.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, по идее, сложнее всего тогда где-нибудь.

Т.Фельгенгауэр ― О, неожиданно. Это не очень далеко.

Д.Гудков ― Но это далеко от общественного мнения, потому что всё, что там происходит, это не обсуждается. Ну, или обсуждается только, вот, на вашей радиостанции. Тут сегодня в Ингушетии, например, я знаю, не регистрируют общественные организации, которые как раз занимаются правозащитной деятельностью. В национальных республиках очень много проблем, безусловно. Но, вот… Кстати говоря, в Москве надо отдать должное, у меня никаких проблем, вот, даже в моей кампании нет с полицией. Удивительно. Прямо, вот, как-то всё…

Т.Фельгенгауэр ― Ну, то есть встречи не разгоняют?

Д.Гудков ― Ну, в основном… Была попытка сначала разогнать встречи. Приходят провокаторы, начинают кричать. Потом приезжает патруль сотрудников полиции. Но как-то пока очень спокойно. Мы на это сильно не реагируем. Более того, у нас были попытки нападения на наших активистов-волонтеров, и даже полиция здесь сработала профессионально, за что хочется даже сказать «Спасибо».

Д.Гудков: Мы в любом случае готовимся к фальсификациям

Д.Гудков ― Ну, это, на самом деле, зависит от активности политиков. Поэтому, вот, например, если мы берем Москву, я здесь могу сказать, что на каждом избирательном участке у нас будет по несколько человек, скорее всего даже 4 наблюдателя. У них будут специальные такие счетчики как белый счетчик. То есть когда приходит избиратель, щелк, еще один – щелк. И дальше мы понимаем явку. Мы будем эту явку публиковать каждый час. То есть мы в любом случае готовимся к фальсификациям. Я надеюсь, что их, конечно, не будет, но мы будем к этому готовы в любом случае. Мы будем публиковать явку, мы выставим везде наблюдателей, у нас будет много журналистов, которые приедут в том числе наблюдать за тем, как происходят выборы в Москве. А дальше это уже будет зависеть от активности политиков в разных регионах. Я не исключаю, что там могут быть фальсификации, потому что при всем том, что Элла Памфилова достаточно себя хорошо проявила в последнее время, я не уверен, что у нее просто хватит сил на то, чтобы контролировать все регионы. Ну, по крайней мере, хочется ей в этом пожелать удачи.

Т.Фельгенгауэр ― Дмитрий, но не получается ли так, что больше смысла в том, чтобы отправить ваших подготовленных наблюдателей по регионам? Потому что в Москве, как вы сами говорите, и внимание прессы гораздо больше, да и сама Элла Памфилова здесь, в Москве.

Д.Гудков ― Ну, мы же не можем отправить тысячу человек. То есть даже в нашем округе мы будем выставлять порядка 500-600 человек, чтобы у нас был закрыт каждый участок. Это люди, которые живут в городе. Отправлять куда-то – это же серьезные расходы, это невозможно.

Надо помогать, готовиться на местах. То есть у нас есть тренинги, которые мы проводим для региональных активистов. У нас есть в разных регионах люди, которые уже тоже это всё прошли и знают, как бороться с фальсификациями. То есть нам сейчас очень важно мобилизовать людей для того, чтобы они вместе с нами участвовали в этой кампании.

Вы знаете, я провел уже 72 встречи в округе, у меня приходят там от 50 до 300 человек, если это у метро. Я всем говорю: «Я вас призываю не только прийти на выборы, проголосовать. Этого недостаточно. Я призываю вместе с нами участвовать в этой кампании, потому что нам нужно достучаться до ваших соседей, нам нужно помогать организовывать такие встречи». Вот сейчас ко мне всё больше и больше людей приходит только в нашем округе. У нас зарегистрировалось 2407 активных сторонников – они участвуют в нашей кампании, они готовят встречи, они распространяют газеты, они потом придут наблюдать за выборами. Это очень важно. Чем больше людей нам удастся мобилизовать, тем, ну скажем, лучше будет результат на выборах, потому что сегодня многие не верят, что можно что-то изменить, не понимая, что это вообще могут быть последние выборы.

Вот, я же сижу в Государственной Думе…

Т.Фельгенгауэр ― То есть это нам просто надо напоследочек сходить отметиться, что ли? Я не понимаю. Или как?

Д.Гудков ― Почему? Если человек может потратить хотя бы полчаса времени в неделю или даже 15 минут времени в неделю на политическую деятельность (назовем это так), он может помочь разнести хотя бы там наши газеты в своем собственном подъезде. Вот, у нас вот эти люди, которые уже зарегистрировались, они этим и занимаются.

Вот у меня, благодаря, например, нашим сторонникам, я приезжаю в понедельник в 11 утра сегодня, приезжаю в Южное Тушино во дворы, и там уже 60 человек меня ждет. В понедельник, в 11 утра. Почему? Потому что люди участвуют уже вместе с нами, они верят в то, что мы сможем выиграть, они верят в то, что мы идем всерьез и хотим добиваться перемен в нашей стране. Поэтому люди верят и люди в этом участвуют. Я очень рад, что…

Т.Фельгенгауэр ― На прошлых выборах тоже как-то вот после Государственной Думы, которая знаем мы, чем закончилась, были выборы президента. И, вот, все пошли валом в наблюдатели. Ну, правда, было такое прямо воодушевление. В этот раз, видимо, и настроение не такое, и непонятно, зачем.

Д.Гудков ― Ну, во-первых, оно меняется, в лучшую сторону слава богу. Во-вторых, все-таки, в 2011 году лозунг был «Голосуй за кого угодно, лишь бы не за партию жуликов и воров». И я же помню, с какими лозунгами люди выходили на Болотную: «Мы не выбирали этих сволочей, а мы выбирали других сволочей». Помните такой лозунг?

Д.Гудков: Я же не перевернулся, я продолжал голосовать и выступать против закона Яровой, и против Нагцвардии

Т.Фельгенгауэр ― Ну, то, что вы сейчас будете агитировать мне тут за «Яблоко», это очевидно.

Д.Гудков ― Не, ну, на самом деле, там и Рыжков, и Шлосберг, и ваш покорный слуга, и Заякин, и Ганнушкина. Но есть список и есть шанс сегодня сформировать фракцию из нормальных людей, которые будут менять ситуацию в Думе и атмосферу в Думе. Ну, это же выборы для всех для нас.

Т.Фельгенгауэр ― Славная история партии «Яблоко» нас в этом не раз убеждает. Но ведь выборы не только для сторонников «Яблока», выборы же они для всех. И люди не ваши сторонники – они всё равно задаются вопросом «Зачем нам, собственно, это надо? Для чего нам идти на этот избирательный участок?»

Д.Гудков ― Ну хорошо, я задам вопрос: вам нравится, когда у нас 30% бюджета уходит на войну, на содержание всех силовиков? 30%. На образование тратится в 9 раз меньше, на здравоохранение тратится в 13 раз меньше. Я думаю, нет.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, Дмитрий, мы сходим на выборы, а потом будем смотреть, как отчаянно вы устраиваете итальянскую забастовку в Госдуме. Мы, ведь, всё это уже видели.

Д.Гудков ― Но чем это закончилось?

Т.Фельгенгауэр ― В общем-то, ничем.

Д.Гудков ― Ну, закончилось тем, что осталось несколько человек, которые, все-таки, остались преданны своим принципам. Остальные просто перекрасились и стали голосовать как «Единая Россия». Ну, извините, ну, про меня-то… Я же не перевернулся, я продолжал голосовать и выступать и против закона Яровой, и против Нагцвардии. А сейчас целая команда идет единомышленников. Тогда это непонятно было, с какими взглядами пришли многие депутаты. А сейчас… Ну, вы же не хотите, чтобы Нацгвардия стреляла по людям? Вы же не хотите, чтобы она вас выселяла из квартиры? Вы же не хотите, чтобы детей сажали с 14-ти лет за несообщение о преступлении? Это же принято всё.

Д.Гудков ― И если там не будет альтернативы, если там не будет независимой от этой власти фракции, это же будет ухудшаться.

Ведь, начиналось всё когда-то с каких-то забавных вещей типа «Давайте перекрасим Кремль в белый цвет», а закончилось-то совсем не смешно. Если вы хотите менять ситуацию, как ее менять без независимой фракции в Государственной Думе? Невозможно.

Т.Фельгенгауэр ― Нам надо сделать небольшой перерыв. Я напомню, что это программа «Особое мнение», и в гостях у меня сегодня политик Дмитрий Гудков. Свои вопросы вы можете присылать по номеру +7 985 970-45-45, мы к вам вернемся буквально через несколько минут. Оставайтесь с нами.

Т.Фельгенгауэр ― Продолжается программа «Особое мнение», это особое мнение политика Дмитрия Гудкова. Такой, чисто технический вопрос по выборам. В вашем округе всё будут считать КОИБы. Это же хорошо?

Д.Гудков ― Да. Хорошо.

Т.Фельгенгауэр ― Можно не гнать тысячу человек на участки?

Д.Гудков ― Нет, КОИБы – это значит, что будут считать не вручную и никаких фальсификаций при подсчете быть не может. Они, конечно, могут туда кого-то пригнать, но у нас досрочного голосования не будет, и при этом мы будем контролировать явку каждый час.

Т.Фельгенгауэр ― А надомное голосование?

Д.Гудков: Есть, скажем, те, кто за власть уже не голосуют, власти не верят, власть не любят

Д.Гудков ― Ну, у меня сейчас в каждом втором доме есть активный сторонник. Поэтому мы сейчас вычислим, кто вообще голосует на дому (это же, ведь, какая-то цифра не очень такая, большая), и наши подъездные шефы пройдут по этим людям и поговорят с ними, пообщаются. Мы имеем право агитировать и таких людей. Так что…

Более того, с каждой такой урной для голосования поедет наш наблюдатель. То есть мы это, вообще, контролируем ситуацию, к этому готовимся. И к надомному голосованию, и к тому, как контролировать каждый участок.

Так что всё равно то, что было в 2011-м, то, что было там в 2013-м, позволило нам приобрести хороший опыт. И мы его будем использовать.

Т.Фельгенгауэр ― Как вы считаете, Москва по раскладу голосов покажет наиболее чистый результат?

Д.Гудков ― Я думаю, что не только Москва – вообще крупные города. В крупных городах (ну, мне так кажется, я чувствую) каких-то серьезных фальсификаций не будет. Это всё будет происходить в каких-то национальных республиках и где-то далеко от Москвы, от общественного мнения, от внимания прессы. Ну, вот, по крайней мере, я же вижу, как полиция сейчас работает. Если бы какие-то были бы проблемы, они бы сразу задерживали бы всех, не давали нам работать. Но пока такого не происходит.

Т.Фельгенгауэр ― Ну что. Хорошо. Тогда можем только порадоваться за вас. Про национальные республики хотела я поговорить. С вами вышло сегодня на сайте Слон.ру большое интервью, с главой Ингушетии Юнусбеком Евкуровым, и он там, в частности, объясняет, почему он не разрешил Комитету по предотвращению пыток расположить свою штаб-квартиру в Ингушетии, и говорит, что у меня особые отношения, свои отношения с Рамзаном Кадыровым, и я не хочу, чтобы у меня тут в республике был античеченский рупор. И я процитирую: «Мне что надо было сказать? Это демократия, у нас страна, у нас Конституция?» Конец цитаты. Это что, новая искренность такая? Человек просто честно ответил?

Д.Гудков ― Ну, просто он, наверное, подумал: «А потом извиняться придется».

Т.Фельгенгауэр ― Перед Кадыровым?

Д.Гудков ― Ну, конечно.

Т.Фельгенгауэр ― Перед Каляпиным не надо?

Д.Гудков ― Перед Кадыровым, разумеется. Зачем проблемы ему такие нужны? Нет, ну это говорит о том, что в нашей стране Конституция не работает, законы не работают, и каждый региональный губернатор чувствует себя царьком таким. Что здесь можно прокомментировать? Это, конечно, ужасная ситуация такая, и не только в Ингушетии и Чечне. Нарушаются права граждан. Правозащитная организация может существовать, и вообще она никакая не античеченская. Она, между прочим, защищает жителей Чечни от местных там бандитов. Поэтому удивительно, что вообще он вышел с таким заявлением в прессу. Это говорит о том, что они уже не стесняются даже, вот, говорить «А вот мы не хотим и не будет ничего». Раньше хотя бы они как-то уходили от ответов или ни о чем не говорили, или перекладывали вину на кого-то там, не знаю, на какие-то спецслужбы. А теперь всё: они никого не стесняются, не боятся общественного мнения, говорят «Вот, мы не хотим, потому что Кадырову это не нравится».

Т.Фельгенгауэр ― Ну а что? Это разве первый пример того, как что-то происходит или чего-то не происходит, потому что Кадырову это не нравится?

Д.Гудков: Нас уже сложно обмануть, уже невозможно нас не обмануть

Т.Фельгенгауэр ― Ну и федеральная власть им это позволяет.

Д.Гудков ― Федеральная власть им позволяет. Я не помню, кто сказал про Кадырова, что если это не номер один человек в нашей стране, то уже не номер два. Ну, ему же позволяли, вот, не знаю, проводить всякие митинги против оппозиции? Ему же позволялось выбивать извинения даже у депутатов региональных? Из Красноярска, если я не ошибаюсь, был депутат, который что-то там резкое сначала высказал, а потом его заставили извиниться. Я уже не говорю о жителях Чеченской республики и Ингушетии в том числе, когда выбивали там извинения и даже сжигали, по-моему, дом у кого-то.

Т.Фельгенгауэр ― Это в Чечне было.

Д.Гудков ― В Чечне? Но, по-моему, в Ингушетии он скрывался – его там нашли. Я сейчас не помню фамилию.

Т.Фельгенгауэр ― Ну да, там было долго и сложно всё.

Д.Гудков ― Ну, вот это всё. Если федеральная власть, если наша правоохранительная система на это никак не реагирует… А я знаю, что она хочет на это реагировать (наша правоохранительная система), но просто не позволено. Вот, есть, видимо, какие-то там особо неприкасаемые люди и лица в нашей стране. Вот, Кадыров, наверное, один из. Поэтому когда нет никакой реакции вот на постоянные нарушения законов, которые происходят где-то в субъектах, то, вот, мы и видим потом такие интервью. Я, честно говоря, не удивлен, что такое интервью вышло.

Т.Фельгенгауэр ― Но зато всё честно.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, слушайте, у нас, правда, это какой-то период новой искренности. Дмитрий Медведев искренне и честно говорит про то, что учителя работают не ради денег. И так всегда было – глупо с этим спорить. Но на него все обрушились.

Юнусбек Евкуров говорит, что он не хочет портить отношения с Рамзаном Кадыровым. Вы мне покажите человека, который хочет это. Он тоже просто честно говорит. Не знаю там, тот же Шувалов честно рассказывает, что «А я вот самолет сыну подарил». Всё по-честному.

Д.Гудков ― Ну, до кого это доходит? До какой аудитории? Ну, до вашей аудитории это доходит, дальше это не идет никуда. Это же не показывают по телевидению.

Т.Фельгенгауэр ― Ну а какой бы это имело эффект, если бы это показали по телевизору?

Д.Гудков ― Это говорит о том, что наша власть просто игнорирует уже мнение так называемых наиболее образованных людей. Я не знаю, средний класс, наверное, неправильно называть, потому что средний класс у нас чуть ли там не 4% у нас. Ну, то есть, есть, скажем, те, кто за власть уже не голосуют, власти не верят, власть не любят. Ну, есть там условные 20-30%. Да, вот этим людям можно говорить правду. А по телевидению они говорят другие вещи той аудитории, на которую эта власть опирается: там пока всё хорошо, вокруг враги и только наш великий Владимир Владимирович спасет нас от всех. То есть там-то никто не обсуждает в этих аудиториях «Денег нет, держитесь тут. Всего вам доброго, хорошего настроения».

Там точно на федеральных СМИ не будет обсуждаться история с Шуваловым. Там даже не будет история с Сечиным обсуждаться. Это всё идет в блоге, это всё идет в последние независимые СМИ как «Эхо Москвы» и еще там несколько изданий. Вот, за эту аудиторию-то вся вот эта правда – она же не выходит.

Т.Фельгенгауэр ― Да. Но эта аудитория, все-таки, есть?

Д.Гудков ― Нас уже сложно обмануть, уже невозможно нас не обмануть. Поэтому они уже, видимо, про нашу аудиторию забыли, и уже наша аудитория не очень нужна.

Д.Гудков: Хороших людей в нашей стране больше, чем плохих, но плохие лучше организованы

Д.Гудков ― Ну, у нас столько событий происходит, что мы так быстро всё забываем. Вот, Павел Шеремет – убили, да? А до этого что-то там, попытка переворота в Турции. До этого там теракт в Ницце. И это всё так быстро происходит, что люди просто уже забывают. Уже настолько привыкли ко всем этим коррупционным и всяким там разным громким историям, что ну как-то вот, согласитесь, не удивляет.

Я же помню, в 2012 году мы когда запустили расследование «Золотые крендели «Единой России» — помните такую историю?

Т.Фельгенгауэр ― Было, было такое.

Д.Гудков ― Ну, мы ничего такого особого не рассказывали. Ну, рассказывали, что у депутатов есть собственность, есть бизнес, есть еще что-то. А тут уже рассказывают про дворцы, и никого ничего не удивляет. А тогда, я помню, первая наша публикация про золотых кренделей получила такой резонанс, ну, просто вот разорвавшейся бомбы был эффект. Мы привыкли к тому, что плохо, коррупция, мы привыкли к тому, что нарушаются наши права. И, конечно, это очень плохо. Я бы не хотел к этому привыкать. Даже вот там Алексею Навальному хотели дать реальный срок вместо условного, и все обрадовались, вот, слава богу, что не реальный, а условный. Я думаю «Ничего себе. Мы радуемся условному сроку невиновного человека, против которого фабрикуют уголовные дела». Вот, просто я себя поймал на мысли. И это вот за последние 3-4 года произошло.

Т.Фельгенгауэр ― Почему 3-4? Мне кажется, почву под это готовили довольно давно.

Д.Гудков ― Ну, начиная с 2012-го года. Не, просто интернет до 2011 года не был таким эффективным. Технологии, конечно, поменялись. Сегодня у нас в интернете большая аудитория, сегодня невозможно замалчивать все эти проблемы. И мы научились, как бы, пользоваться всеми этими технологиями.

Т.Фельгенгауэр ― Есть ли эффект от того, что вы научились пользоваться этими технологиями? – этот вопрос задам через 4 минуты. Особое мнение Дмитрия Гудкова.

Т.Фельгенгауэр ― Продолжаем программу «Особое мнение». Меня зовут Татьяна Фельгенгауэр, и политик Дмитрий Гудков у меня в гостях. Собственно, вопрос, который я успела задать до нашего перерыва: какой эффект от того, что вы научились пользоваться вот этим мощным оружием интернетом? Вы же сами говорите, что аудитория привыкла, уже никто ничему не удивляется, все ждут, что будет только хуже.

Д.Гудков ― Ну, во-первых, мы получили аудиторию, начнем с того. Раньше этой аудитории не было, а сегодня она есть. Вот, например, даже в своей кампании я это использую очень эффективно. Мы же с помощью новых технологий сформировали команду, нашли самых активных – сегодня их больше двух тысяч, 2,5 тысячи. А дальше они уже выходят из интернета, они идут в реальную жизнь. Они агитируют людей, они их приводят на встречи, мы ведем на улицах… Каждый двор я хочу обойти. Мы ведем там эту дискуссию. И мы используем.

Интернет – это не только, скажем, средство массовой информации, это инструмент, который позволяет нам организовывать всю эту кампанию. То есть, грубо говоря, раньше как это было? Ты должен сесть, взять телефон, обзвонить 10 человек, что-то им сказать. Сегодня ты отправляешь в какой-нибудь там Telegram или WhatsApp сообщение – это доходит сразу до всех, и всё, и люди уже гораздо быстрее делают ту же самую работу.

То есть все эти технологии – они, на самом деле, эффективны, а люди – которые всё знают. Я вот спрашиваю «Вы знаете про Чайку?» Все знают. Бабушки во дворах знают по Чайку. Я, в основном, встречаюсь – это, в основном, пенсионеры. Люди ждут альтернативу. Они спрашивают: «А что мы можем делать?» Я и говорю им всем: «Вы можете помогать мне встречи организовывать, вы можете помогать статьи писать. Если вы дизайнер, вы можете помочь сделать дизайн нашего буклета».

Т.Фельгенгауэр ― Ну, понятно: кто во что горазд.

Д.Гудков ― Да. То есть каждый может пожертвовать время свое либо деньги может пожертвовать на избирательный счет. Ну, а какие еще варианты есть? Хороших людей в нашей стране больше, чем плохих, но плохие лучше организованы. Вот, наша задача – хороших людей организовать. И тогда всё начнет меняться. Потихоньку.

Д.Гудков: Я постоянный прессинг на себе испытываю. Понимаю риски, я их беру

Д.Гудков ― Есть опыт Бориса Немцова.

Т.Фельгенгауэр ― Есть опыт Бориса Немцова. За политику сажают, за политику убивают. Вот, здесь как? Как здесь? Какие здесь развилки?

Д.Гудков ― У меня здесь очень простой комментарий на эту тему. Вот сейчас кто нас слушает, я надеюсь, понимает, какие у нас риски. И я их тоже понимаю. Я об этом вообще не хочу думать и не думаю об этом каждый день, чтобы не сойти с ума. Но те люди, которые сегодня занимаются политикой, очень сильно рискуют.

Вот, если мы будем без вас участвовать в политике, сами по себе, то риски серьезно возрастают. У меня была возможность даже губернатором стать, лишь бы там… Мог договориться с властью, мог уйти, но наша семья пошла на эти риски. И вы знаете, что происходило с нашей семьей. Геннадия Гудкова выгнали из парламента, уничтожили там семейный бизнес, который он создавал с 1992 года. Я постоянный прессинг на себе испытываю. Я понимаю эти риски, я их беру, потому что я не хочу уезжать из России, я хочу здесь жить и хочу, чтоб здесь нормальная была страна, а не то, что сейчас там, например, в Турции происходит или в Северной Корее, или еще где-то, куда мы сейчас движемся. Но мы можем побеждать только вместе. Надо, чтобы каждый просто поверил в себя или попытался хотя бы изменить жизнь вокруг себя, в подъезде. Попробуйте изменить общественное мнение. Вот с этого надо начинать.

Т.Фельгенгауэр ― Кстати про Турцию вы упомянули. Ждем мы Эрдогана буквально завтра (встретится он с Владимиром Путиным). Вот, как считаете, у нас теперь опять будет дружба-дружба? Всё забудем, всё простим?

Д.Гудков ― Ну, будем дружить против кого-нибудь еще. Думаю, да. Но насколько долговечна эта дружба…

Т.Фельгенгауэр ― При том, что Турция – член НАТО?

Д.Гудков ― Ну, безусловно. Нет, я думаю, что сейчас будет этап улучшения отношений. Просто насколько это долгосрочный тренд, это будет зависеть еще от того, каким образом будет действовать наша власть, какая будет Государственная Дума после 2016 года, что будет вообще в 2018-м, когда закончатся наши резервы, что будет с ценами на нефть? И всё это влияет вообще на векторы развития и нашей страны, и Турции в том числе. Но мне кажется, что будет сейчас какое-то такое потепление между нашими странами. Может быть, сейчас как раз пройдет туристический сезон и всё начнется заново.

Т.Фельгенгауэр ― Но не будем забывать о том, что проблема Сирии никак не решена, и это, в общем, тоже серьезная проблема международного уровня, и вовлечены в нее все.

Д.Гудков ― Я бы сказал, что проблемы Турции, может быть, гораздо серьезней, чем проблемы Сирии, глядя на то, что происходит в Турции.

Т.Фельгенгауэр ― Но это независимое государство – вряд ли стоит вмешиваться в дела.

Д.Гудков ― Нет, мы не должны вмешиваться в дела. Я просто констатирую факт, что называется. Я посмотрел и вообще наблюдаю за тем, что происходит в Турции, меня это сильно расстраивает. Потому что когда-то нечто подобное (ну, конечно, не совсем так) происходило в Иране в 1979 году. Я всё время на встречах рассказываю, я говорю: «Вот, Иран, 1979-й год, светское государство, женщины в платьях ходят, красивые. Сейчас в парандже ходят до сих пор». Да? Вот это Исламская революция, которая изменила вообще вектор развития страны и страна отстала настолько… Еще неизвестны последствия, потому что Турция-то еще помимо всего это еще мощная армия, они члены НАТО. Там пока всё хорошо с экономикой, экономика развивается. Вот, что будет дальше происходить с Турцией? И на самом деле, от этого будут зависеть в том числе и события, которые происходят в Сирии и вокруг, и вообще будут влиять на безопасность в мире. Это очень серьезная проблема. Я еще не знаю, чем это закончится, и никто не знает.

Т.Фельгенгауэр ― Еще одна тема, но она, наверное, все-таки, тоже международная – это Олимпиада, а вернее Паралимпиада. Нашу сборную отстранили, и это вызвало, конечно, волну возмущения. Насколько вы считаете это решение несправедливым или справедливым?

Д.Гудков ― Ну, смотрите, если мы говорим про Олимпийские игры, то там был подход: либо наказывать спортсменов, либо наказывать страну. То есть страну – это значит сделать так, чтобы именно власти страны несли ответственность за неучастие своей команды. Вот здесь они решили наказать спортсменов. Но не наказать страну, видимо, они не смогли, поэтому они и решили отыграться на паралимпийцах, что как-то странно. Либо вы не наказываете вообще страну и вы допускаете одних и других, либо вы наказываете только спортсменов, но тогда не надо было наказывать всю команду. То есть в одном случае руководствовались одними принципами, принимая решение, а в другом случае – другими. И я не понимаю, что это было. Как будто такие, двойные стандарты.

Наверное, были лоббисты, наверное, решения наказать страну и в случае Олимпийских игр, но у них не получилось принять такое решение для нашей олимпийской сборной, и они решили отыграться на паралимпийской. Там, видимо, была борьба разных точек зрения.

Ну, конечно, я могу сказать, что я на стороне в любом случае спортсменов, я сам КМС по баскетболу, кандидат в мастера спорта. Я знаю, просто вот точно знаю, что когда спортсмены принимают допинг, то это организованная государством кампания. Спортсмен не может фактически отказаться. Потом, спортсмены – это люди молодые, это не 40, не 50 лет. Это 20-25 лет, это люди, которые всю жизнь тренировались и мечтают попасть на соревнования. И если наша государственная политика заключается в том, чтобы использовать спорт в политических целях, значит, тогда спортсменов вынуждают принимать допинг. И самое главное, что никто не несет за это ответственности, все только обвиняют спортсменов, делают их крайними. Поэтому мне, конечно, очень жаль, что наша паралимпийская сборная не принимает участия. Но опять-таки, виноваты в этом наши, спортивные чиновники, которые до сих пор не понесли ответственности. Я не понимаю, почему так происходит.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, вы ждете, что Владимир Путин примет какие-то кадровые решения под давлением вот этим общественным? Он, вроде, так не делает.

Д.Гудков ― Да я ничего не жду уже от Владимира Путина. Ничего не жду, потому что, как вы правильно говорите, под общественным давлением он никакие решения не принимает. Но я, честно говоря, не вижу этого уже даже общественного давления. Ну, просто если всё равно и во власти кто-то остался из тех людей, которые хотя бы думают на, там, 5-10 лет вперед, они должны понимать, что кто-то должен понести политическую ответственность за вот то, что произошло с нашей командой, олимпийской и паралимпийской сборными. То есть это нельзя оставлять просто так. Мне кажется, президент должен даже продемонстрировать в этой ситуации, что он за честный спорт и против допинга. Если не будет никакой ответственности, ну, даже там, за рубежом… Ладно-то у нас общественное мнение можно формировать с помощью телевизора. Но всё равно есть и западное общественное мнение, которое будет наблюдать и отслеживать последствия вот таких решений. То есть будет ли кто-то отстранен? Будет ли хоть кто-то наказан? Или не будет?

Т.Фельгенгауэр ― Ну там какие-то заместители, все-таки, были отстранены. Думаете, Мутко не уволят?

Д.Гудков ― Не знаю. Очень сложно давать какие-то прогнозы, потому что у нас это всё противоречит логике здравого смысла. Казалось бы, должен быть уволен, должен быть отправлен в отставку. А потом ты видишь, что какие-то странные решения принимаются – там, видимо, свои какие-то договоренности.

Я не уверен, что вообще это Мутко главный ответственный за то, что произошло с допингом и с нашими спортсменами.

Т.Фельгенгауэр ― А кто?

Д.Гудков ― Я думаю, что намного выше берите. Я уж не знаю там, насколько выше, но 100% я не думаю, что президент об этом не знал прямо уж совсем ничего.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, президент, в общем, довольно серьезно относится к Олимпиаде. Он представлял страну и делал всё для того, чтобы Сочи стали хозяевами Олимпиады.

Д.Гудков ― Это замечательная. Его реакция была правильная. То есть, слава богу, что никто не стал бойкотировать Олимпиаду. Он нормально сейчас отреагировал. Но совершенно… Я в этом просто уверен, что либо он сам, либо кто-то в его окружении прекрасно понимал, что делают наши спортивные чиновники для подготовки спортсменов к Олимпиаде.

Т.Фельгенгауэр ― Да. Ну а сейчас начинается опять «кругом-кругом враги».

Д.Гудков ― То есть это часть государственной политики. Это не просто вдруг Мутко решил «А, вот, сделаю-ка я вот так, и никому не скажу». Вот в это я не верю. Ну, не верю. Потому что сколько спортсменов. У каждого там олимпийского чемпиона есть миллион знакомых во власти. Там вот некоторые в Думе сидят спортсмены. Что? Думаете, они не общаются? Всё равно эта информация бы ушла. То есть это было частью государственной политики. И слава богу, что хотя бы была нормальная реакция президента, который сказал «Нет, мы ничего бойкотировать не будем. Мы хотим, чтобы спорт был честным». По крайней мере, на словах всё правильно. А теперь мы ждем какой-то реакции.

Вот, если реакция поступит, значит, действительно, они нашли того, кто в этом виновен. Если не будет реакции, ну, значит, это было частью государственной политики, согласованной с самым верхом.

Т.Фельгенгауэр ― Ну, пока все скажут, что «Вот, кругом враги», политика как всегда победила, никакого спорта и никакого мира. Знаете, как наши слушатели пишут?

Д.Гудков ― Ну, кому они это скажут? По телевизору?

Д.Гудков ― Не, по телевизору они это скажут. Но я уверен, что и, все-таки, общественное мнение на Западе их, все-таки, немножко волнует.

Т.Фельгенгауэр ― Спасибо большое. К сожалению, закончилось у нас время. Это было особое мнение политика Дмитрия Гудкова, эфир для вас вела Татьяна Фельгенгауэр. До свидания.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Все за сегодня

Политика

Экономика

Наука

Война и ВПК

Общество

ИноБлоги

Подкасты

Мультимедиа

Общество

Алкоголизм как разрушитель российской экономики? Это не лучшая новость и для нас

У нас, чехов, — свой исторически обусловленный взгляд на русских. Некоторые из нас ими восхищаются, другие — осуждают. Мы также спорим о том, «не приближаемся ли мы (с помощью нашего президента) к России». Но к кому или к чему мы, собственно, можем приблизиться?

Человеческий мозг принимает решения и составляет мнения, скорее, на основе ощущений и представлений, а факты зачастую остаются на втором плане. Например, такие: у России экономика — меньше, чем у Южной Кореи, оборонный бюджет — ниже, чем у Саудовской Аравии, а бедность — выше, чем в Индонезии. По данным Организации Объединенных Наций, российское образование находится на том же уровне, что и на тихоокеанском острове Палау. Практически в каждом исследовании экономики и влиятельности Россия оказывается в нижней половине списка. Но меня как врача больше всего занимает состояние здоровья населения России.

В российском обществе глубоко укоренилось употребление алкоголя. Более того, его продажа всегда поддерживалась потому, что она приносит деньги в бюджет, и при царе, и сегодня. Россия по-прежнему относится к лидерам по потреблению алкоголя, что оказывает огромное влияние на общество и его здоровье.

Статистика тревожная: сегодня в России более пяти миллионов алкоголиков, более 70% детей в возрасте 13 лет употребляет алкоголь минимум два раза в месяц. По данным Всемирной организации здравоохранения (WHO), в России более 30% всех смертей связаны с алкоголем, будь то отравления, слабоумие, болезни печени и пищеварительного тракта, автомобильные аварии и самоубийства. В результате россияне, прежде всего мужчины, находятся на 89 месте по продолжительности жизни в разных странах. Чешские же мужчины в среднем живут на 11 лет дольше, чем российские.

Контекст

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Алкоголь — лекарство от стресса?

Алкоголизм — это наследственность?

Женщины и алкоголизм

The Wall Street Journal 29.06.2013
Меньше мужчин вообще и больше пьяниц — значит потеря репродуктивной силы, что ведет к стагнации в росте численности населения. Меньше работающих граждан означает потерю доходов в государственную казну и последующий распад экономики и инфраструктуры — как государственной, так и социальной. Все это объясняет, почему бывший российский президент Дмитрий Медведев назвал алкоголизм «самой большой российской проблемой».

В России распространяется наркомания. По данным ООН, Россия — мировой лидер по внутривенному употреблению расслабляющих наркотиков. Заявление главы Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков Виктора Иванова о том, что «не существует никаких химических веществ, эффективных в лечении наркомании», выдает трагическую неспособность и нежелание официальных органов заниматься этой проблематикой.

Это, как и то, что россияне больше, чем кто-либо, склонны к теориям заговоров (согласно одной из них ВИЧ — это миф, распространяемый Западом, чтобы подорвать Россию) имеет страшные последствия: сегодня Россия является мировым лидером по темпам распространения ВИЧ и таких заболеваний, с ним связанных, как гепатит (главным образом самый опасный тип С). Коррупция, из-за которой растет стоимость лечения (хотя лекарства сегодня производятся в России), приводит к тому, что только 30 процентов всех ВИЧ-позитивных россиян получают адекватное лечение. Так смертельное заболевание распространяется дальше.

Мало того, из-за нынешнего экономического кризиса сокращаются расходы, в том числе на здравоохранение. Сегодня в России нормально, что амбулаторные пациенты оплачивают не только лекарства, но и рентген, который еще год назад был бесплатным. По данным международной аналитической организации RAND, здравоохранение не только недостаточно финансируется, но и не существует никаких ясных общих стратегий, которые адекватно бы оценивали и решали нынешние проблемы.

Состояние здоровья населения любого государства связано с его общественным и экономическим будущим. Для России это не лучшая новость. Да и для нас тоже.

Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.

Метрика Карла Шварцшильда: предыстория, история и часть постистории

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Карл Шварцшильд в своем рабочем кабинете в Потсдамской астрофизической обсерватории, директором которой он стал в 1909 году. Фото с сайта ru.wikipedia.org

Сто лет назад действительный член Королевской Академии наук Пруссии Карл Шварцшильд послал своему собрату по Академии Альберту Эйнштейну статью с математическим описанием поля тяготения вне и внутри сферы, заполненной неподвижной жидкостью постоянной плотности. Эта работа стала началом теоретических исследований экзотических объектов, которые мы называем черными дырами.

Озарение Джона Мичелла

История создания современной теории черных дыр и их открытия в космическом пространстве слишком обширна и сложна, чтобы ее можно было без пропусков и упрощений уложить в статью разумного размера. Поэтому я доведу повествование только до первых примеров использования математической модели Шварцшильда в реальной астрофизике, которые имели место почти через четверть века после публикации его замечательной статьи. Однако в противоположном направлении я залезу в историю куда дальше — в конец XVIII столетия. Как раз тогда, в 1784 году, в официальном журнале Лондонского Королевского общества появилась статья с непривычно (во всяком случае, для нас) длинным заголовком: On the Means of Discovering the Distance, Magnitude, &c. of the Fixed Stars, in Consequence of the Diminution of the Velocity of Their Light, in Case Such a Diminution Should be Found to Take Place in any of Them, and Such Other Data Should be Procured from Observations, as Would be Farther Necessary for That Purpose. By the Rev. John Michell, B. D. F. R. S. In a Letter to Henry Cavendish, Esq. F. R. S. and A.S. Ее автор, преподобный Джон Мичелл (John Michell), уже тогда умел вычислять физическую величину, которая сейчас носит имя радиуса Шварцшильда. Хотя эта работа ни в каком смысле не может считаться предшественницей современной концепции черных дыр, исторической полноты ради начать надо именно с нее.

Есть все основания назвать Джона Мичелла (1724–1793) самым блестящим английским ученым XVIII века, окончившим курс Кембриджского университета. Он получил образование в Колледже Королев (Queens’ College), где затем преподавал с 1751-го по 1763 год. Женившись, он приличного дохода ради стал искать церковную должность, и с 1767 года до самой смерти был настоятелем (ректором) прихода Св. Михаила в деревне Торнхилл неподалеку от Лидса. Он и там продолжал заниматься наукой — до конца жизни.

Мичелл был замечательным и в высшей степени оригинальным исследователем. Его заслуженно считают отцом-основателем сразу двух наук — сейсмологии и звездной статистики. Мичелл первым обнаружил, что сила отталкивания между одноименными полюсами постоянных магнитов убывает обратно пропорционально квадрату расстояния, и задолго до Шарля Кулона (Charles-Augustin de Coulomb) изобрел и сделал «в железе» крутильные весы, которые хотел, но не успел использовать для гравиметрических экспериментов. Уже после смерти Мичелла его друг Генри Кавендиш (Henry Cavendish), который получил этот прибор и самостоятельно построил его модифицированную версию, выполнил прецизионные промеры силы тяготения, результаты которых уже в начале XIX века позволили вычислить гравитационную постоянную с ошибкой всего лишь порядка одного процента. (Возможно, стоит напомнить, что эта фундаментальная физическая константа, как принято считать, впервые появилась в первом томе знаменитой монографии Симеона Дени Пуассона (Siméon Denis Poisson) Traité de mécanique, а широко использоваться физиками стала только во второй половине XIX века.) К слову, статья Мичелла, о которой идет речь, была отослана именно Кавендишу, зачитавшему ее на нескольких заседаниях Королевского общества в конце 1783-го и в начале 1784 года. Мичелл, и сам активный член Общества с 1760 года, тогда не смог или не захотел приехать в Лондон (почему именно, неизвестно).

К сожалению, Мичелл был неважным коммуникатором. Он часто включал свои самые замечательные результаты в тексты длинных журнальных статей, где описания открытий почти терялись на довольно трюистичном фоне. Из-за этого Мичелл ни при жизни, ни после смерти не получил того признания, которое он, несомненно, заслуживал.

Во вводном письме к Кавендишу, предваряющем основную статью, Мичелл очень четко сформулировал цель нового исследования. Он, как и другие британские ученые того времени, вслед за Ньютоном считал свет потоком мельчайших частиц. Мичелл также вслед за Джозефом Пристли (Joseph Priestley) предположил, что эти частицы, как и обычная материя, подчиняются законам механики и, в частности, должны тормозиться силами тяготения. Мичелл решил, что с помощью этого эффекта в принципе можно измерять расстояния до звезд, звездные величины и звездные массы (стр. 35). Он также выразил надежду, что астрономы смогут плодотворно использовать этот еще никем не применявшийся метод наблюдений (стр. 35–36).

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Начало статьи Джона Мичелла (стр. 35; вверху), в которой впервые обсуждаются идеи, отдаленно напоминающие современные представления о черных дырах, и фрагмент о черных дырах (стр. 50; внизу). Изображения с сайтов amnh.org и rstl.royalsocietypublishing.org (увеличенное изображение)

Суть дела в следующем. Считая, что скорость света в момент его испускания всегда одинакова, Мичелл предложил определять скорость света, приходящего на Землю от различных звезд, и с помощью законов небесной механики выжимать из этих измерений сведения о самих звездах. Например, если допустить, что все звезды (или какая-то группа звезд) удалены от Земли примерно на одинаковые расстояния, такие измерения позволят оценивать отношения звездных масс: чем тяжелее звезда, тем сильнее ее тяготение будет замедлять световые корпускулы.

Мичелл весьма подробно объяснил детали своего метода, причем, в духе ньютоновских «Математических начал натуральной философии», не привел ни одной формулы — его изложение строго геометрично. В его статье немало остроумных заключений, тем более что, помимо механики, он привлекает для своих рассуждений оптику и астрономию. Конечно, этот труд был потрачен впустую: скорость света в вакууме постоянна. Поэтому статья Мичелла скорее всего была бы прочно забыта, если бы не один вывод — кстати, сделанный совершенно походя. Развивая свои дедукции, он в конце концов заключает, что очень массивная звезда должна настолько тормозить световые частицы, что они никогда не смогут уйти на бесконечность. Весь ее свет под действием ее же собственного притяжения «будет вынужден вернуться обратно к звезде» (стр. 42). Отсюда следует, что такая звезда окажется невидимой — по крайней мере, с очень больших дистанций. Мичелл отметил, что, согласно его вычислениям, для того, чтобы свет звезды с той же плотностью, что и у Солнца, не мог уйти на бесконечность, ее диаметр должен примерно в 500 раз превышать солнечный. Таким образом, заключает Мичелл, если очень далеко от нас существуют столь же (и даже более) массивные звезды, мы никогда не сможем получить о них никакой информации посредством их света (стр. 50). Интересно, что он использует именно слово information, которое тогда отнюдь не было в таком ходу, как в наши дни.

Легко видеть, что аналогия между черными дырами в современном понимании и мичелловскими экзотическими звездами очень поверхностна и приблизительна. Классическая черная дыра вообще не излучает никакого света (гипотетическое излучение Хокинга — чисто квантовый эффект) и в этом смысле действительно является черной. Световые корпускулы в модели Мичелла, напротив, при любом раскладе покидают поверхность звезды, только не всегда уходят на бесконечность. Поэтому у Мичелла никаких абсолютно черных звезд нет и быть не может, все они видны с тех или иных дистанций. Есть и множество других вполне очевидных различий.

Мичелл задумался и над тем, нельзя ли с Земли как-то обнаружить звезду, если ее свет не достигает нашей планеты. И предложил (я не могу не восхититься его проницательностью!) не просто осуществимое, но и абсолютно современное решение. Предположим, что такая звезда входит в двойную систему, причем свет второй звезды виден в наши телескопы. Тогда мы сможем судить о наличии и даже свойствах невидимой звезды, наблюдая «качания» ее партнера. Хорошо известно, что этот метод давно применяется при поиске экзопланет.

Насколько прав оказался Мичелл в своем вычислении параметров звезды, которую невозможно увидеть с бесконечно большой дистанции? Соответствующую формулу получить очень легко, это задача для школьника. Надо взять общеизвестное математическое выражение для второй космической скорости и подставить на ее место скорость света. В результате получим, что звезда с массой M будет посылать световые корпускулы на конечные расстояния, если ее радиус R не превышает величину \( R_ = \frac<2GM> \), где G — ньютоновская постоянная тяготения, а c — скорость света. Для звезды с массой Солнца это примерно 3 километра. Следовательно, критический радиус любой звезды в мичелловской модели равен трем километрам, умноженным на ее массу в солнечных единицах (иначе говоря, на отношение ее массы к массе Солнца). Конечно, алгебраической формулой для критического радиуса Мичелл владеть не мог хотя бы из-за отсутствия в тогдашнем физическом языке понятия гравитационной постоянной. Мичелл (опять-таки в духе Ньютона) оценил его с помощью геометрических построений, причем весьма остроумных.

Вернемся к примеру Мичелла. Масса звезды солнечной плотности, чей поперечник в 500 раз больше солнечного, составляет 125 миллионов солнечных масс. Критический радиус тела с такой массой, согласно вышеприведенной формуле, равен 375 миллионов километров. Средний радиус Солнца — это примерно 700 тысяч километров, и если его умножить на 500, получим 350 миллионов. Так что Мичелл ошибся совсем немного.

Джон Мичелл доверял своей логике и интуиции и поэтому допускал, что глубины космоса скрывают множество звезд, которые с Земли нельзя разглядеть ни в один телескоп. Через три года после его смерти к такому же выводу пришел великий французский математик, астроном и физик Пьер-Симон Лаплас (Pierre-Simon Laplace), тогда еще не имевший ни графского титула, полученного от Наполеона, ни титула маркиза, которым его удостоили Бурбоны. О светящихся, но невидимых с Земли телах (corps obscurs) он очень кратко упомянул в первом (1796) издании своего популярного трактата Exposition du Système du Monde. В XIX веке этот труд выдержал много прижизненных переизданий, которые уже не упоминали эту гипотезу. Это и понятно, поскольку большинство физиков тогда уже считало свет колебаниями эфира. Существование «темных» звезд противоречило волновой концепции света, и Лаплас счел за лучшее о них забыть. В позднейшие времена эту идею считали курьезом, достойным упоминания лишь в трудах по истории науки.

И еще одна немаловажная деталь. И Мичелл, и Лаплас приписывали невидимость на больших дистанциях только самым гигантским и, автоматически, самым массивным звездам (в то время считалось, что плотности всех звезд приблизительно равны плотности Солнца). Ни тот, ни другой не заметили, что в рамках ньютонвской теории света тем же свойством может обладать и небольшое светящееся тело чрезвычайно высокой плотности. Впрочем, о возможности столь компактных космических объектов в то время никто не задумывался.

Карл Шварцшильд и его формулы

25 ноября 1915 года Альберт Эйнштейн представил Академии наук Пруссии письменный доклад, содержащий систему полностью ковариантных уравнений релятивистской теории гравитационного поля, известной также как общая теория относительности (ОТО). Неделей раньше он выступил на заседании Академии с лекцией, в которой продемонстрировал в работе более раннюю версию этих уравнений, которые не обладали полной ковариантностью (ее он представил Академии двумя неделями ранее). Однако уже эти уравнения дали Эйнштейну возможность с помощью метода последовательных приближений правильно вычислить аномальное вращение орбиты Меркурия и предсказать величину углового отклонения звездного света в поле тяготения Солнца (подробнее об истории открытия ОТО см. новость Столетие ОТО, или Юбилей Первой ноябрьской революции, «Элементы», 25.11.2015).

Это выступление нашло благодарного слушателя в лице коллеги Эйнштейна по Академии Карла Шварцшильда (Karl Schwarzschild, 1873–1916), который служил в действующей армии Германской империи лейтенантом артиллерии и как раз тогда приехал в отпуск. Вернувшись к месту службы, Шварцшильд в декабре нашел точное решение первой версии уравнений Эйнштейна, которое опубликовал через его посредство в «Отчетах о заседаниях» (Sitzungsberichte) Академии. В феврале, уже ознакомившись с окончательной версией уравнений ОТО, Шварцшильд отослал Эйнштейну вторую статью, в которой впервые в явном виде фигурировал гравитационный, он же шварцшильдовский, радиус. 24 февраля Эйнштейн передал в печать и эту работу.

Подобно Джону Мичеллу, Шварцшильд был не только блестящим, но и очень разносторонним ученым. Он оставил глубокий след в наблюдательной астрономии, где стал одним из пионеров оснащения телескопов фотографической аппаратурой и ее использования в целях фотометрии. Ему принадлежат глубокие и оригинальные труды в области электродинамики, звездной астрономии, астрофизики и оптики. Шварцшильд даже успел внести важный вклад в квантовую механику атомных оболочек, построив в своей последней научной работе теорию эффекта Штарка (K. Schwarzschild, 1916. Zur Quantenhypothese). В 1900 году, за пятнадцать лет до создания ОТО, он не только всерьез рассмотрел возможность того, что геометрия Вселенной отличается от евклидовой (ее допускал еще Лобачевский), но и оценил нижние пределы радиуса кривизны пространства для сферической и псевдосферической геометрии космоса. Не достигнув еще и тридцати лет, он стал профессором Геттингенского университета и директором университетской обсерватории. В 1909 году он был избран членом Лондонского астрономического общества и возглавил Потсдамскую астрофизическую обсерваторию, а еще через четыре года сделался членом Прусской академии.

Научную карьеру Шварцшильда оборвала Первая мировая война. Не подлежа по возрасту призыву, он пошел в армию добровольцем и в конце концов оказался на русском фронте в штабе артиллерийской части, где занимался расчетом траекторий снарядов дальнобойных орудий. Там он стал жертвой пемфигуса, очень тяжелого аутоиммунного заболевания кожных покровов, к которому имел наследственную склонность. Эта патология плохо поддается лекарствам и в наше время, а тогда была неизлечимой. В марте 1916 года Шварцшильд был комиссован и вернулся в Потсдам, где скончался 11 мая. Шварцшильд и погибший в Дарданелльской операции английский физик Генри Гвин Мозли (Henry Moseley) стали самыми крупными учеными, чьи жизни унесла Первая мировая война.

Знаменитая пространственно-временная метрика Шварцшильда исторически стала первым точным решением уравнений ОТО. Она описывает статическое гравитационное поле, которое создается в вакууме неподвижным сферически симметричным телом массы M. В стандартной записи в координатах Шварцшильда t, r, θ, φ и при выборе сигнатуры (+, −, −, −) она дается формулой

\[ \mathrms^2= \left(1-\frac\right)c^2\mathrmt^2- \left(1-\frac\right)^<-1>\mathrmr^2- r^2(\sin^2\theta\,\mathrm\varphi^2 + \mathrm\theta^2), \quad\quad\quad \text<(1)>\]

где \( r_s = \frac<2GM> \). Легко видеть, что этот параметр, который принято называть гравитационным радиусом, или радиусом Шварцшильда, в точности совпадает с критическим радиусом звезды, который появляется при расчете движения световых корпускул в модели Мичелла. Как известно, он играет ключевую роль в современной теории черных дыр (его также называют горизонтом событий дыры).

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Черная дыра Гаргантюа из фильма «Интерстеллар». Для создании изображений этой дыры применялись численные решения уравнений ОТО. Изображение с сайта blogs.scientificamerican.com

Метрика Шварцшильда имеет две особые точки — сингулярности на формальном языке. Одна из сингулярностей возникает при r = 0, то есть там же, где обращается в бесконечность ньютоновский гравитационный потенциал. Вторая сингулярность соответствует значению r = rs, когда коэффициент перед dt 2 обращается в нуль, а перед dr 2 — в бесконечность. Это и есть собственно шварцшильдовская сингулярность, над смыслом которой мучилось несколько поколений физиков. Стоит напомнить, что угловые координаты Шварцшильда θ и φ полностью аналогичны полярному и азимутальному углам в обычных сферических координатах, однако величина радиальной координаты r отнюдь не равна длине радиус-вектора. В метрике Шварцшильда длина окружности с центром в начале координат выражается евклидовской формулой 2πr, однако расстояние между двумя точками с радиусами \( r_1 \) и \( r_2 \), находящимися на одном радиус-векторе, всегда превышает арифметическую разность \( r_2-r_1 \). Отсюда сразу видно, что шварцшильдовское пространство неевклидово — отношение длины окружности к длине ее радиуса меньше, чем 2π. Возможно, стоит уточнить, что координата r в шварцшильдовской метрике возникает как одно из возможных отображений (его принято называть стандартным) в трехмерное евклидово пространство метрической координаты ρ, которая фигурирует в описании трехмерного риманова многообразия общего вида со сферической симметрией (см.: Yvonne Choquet-Bruhat, Introduction to General Relativity, Black Holes, and Cosmology, стр. 105–106). Но это уже математические тонкости.

А теперь — самое интересное. Метрика Шварцшильда, как она приведена выше, в обеих его статьях вообще отсутствует. В первой из его публикаций «О гравитационном поле точечной массы, вытекающем из теории Эйнштейна» (K. Schwarzschild, 1916. Über das Gravitationsfeld eines Massenpunktes nach der Einsteinschen Theorie) представлена совсем другая метрика пространства-времени, соответствующая полю тяготения точечной массы:

\[ \mathrms^2 = \left(1-\frac\alpha R\right)\mathrmt^2- \left(1-\frac\alpha R\right)^<-1>\mathrmR^2- R^2(\sin^2\theta\,\mathrm\varphi^2+\mathrm\theta^2). \quad\quad\quad \text <(2)>\]

Эта формула выглядит в точности как стандартная метрика Шварцшильда (1) с той только разницей, что скорость света в ней принята за единицу и потому в явном виде отсутствует, а радиальная координата обозначена не строчной буквой r, а заглавной R. Однако это сходство чисто внешнее, поскольку координата R отнюдь не тождественна r. Их связывает формула \( R^3=r^3+\alpha^3 \), где α — положительная постоянная интегрирования, имеющая размерность длины. Шварцшильд не дает ее конкретную величину и только отмечает, что α зависит от массы точечного центра гравитации. Эта метрика и есть найденное Шварцшильдом точное решение уравнений ОТО для точечной постоянной массы, выраженное в координатах t, R, θ и φ.

Чем эти метрики отличаются друг от друга? В метрике (1) значение радиальной координаты r меняется от нуля до бесконечности, в то время как в метрике (2) значения R лежат в промежутке от α до бесконечности. Как уже говорилось, метрика (1) имеет две особые точки (сингулярности), в то время как метрика (2) — только одну, R = α. При этом значении R метрика теряет смысл, а для меньших значений R она попросту не определена. Неформально отсюда следует, что точечный центр массы окружен сферой, соответствующей значению R = α, и на этой сферической поверхности происходит нечто странное и непонятное. Третье различие между метриками (1) и (2) состоит в том, что параметр α, в отличие от rs не определен какой-либо конкретной формулой, так что в ней нет явного упоминания о гравитационном радиусе.

Карл Шварцшильд получил метрику (2) в результате решения уравнений Эйнштейна в их первой версии, с которой он ознакомился 18 ноября. На ее основе он подтвердил величину вычисленного Эйнштейном аномального поворота орбиты Меркурия. Он также вывел релятивистский аналог третьего закона Кеплера — однако, только для круговых орбит. Конкретно, он показал, что квадрат угловой скорости пробных тел, обращающихся по таким орбитам вокруг центральной точки, дается простой формулой \( n^2 = \frac<\alpha> <2R^3>\) (буквой n Шварцшильд обозначал угловую скорость). Поскольку R не может быть меньше чем α, угловая скорость имеет верхний предел \(n_0=\frac1<\sqrt2\alpha>\). Напомню, что в ньютоновской механике угловая скорость тел, обращающихся вокруг точечной массы, может быть сколь угодно большой, так что тут зримо видна специфика ОТО. Напомню также, что формула для n0 выведена в предположении, что скорость света равна единице, из-за чего и выходит, что размерность угловой скорости — обратная длина. Чтобы получить угловую скорость с обычной размерностью 1/сек, надо правую часть формулы для n0 умножить на скорость света c.

Самое интересное Шварцшильд приберег под занавес. В конце статьи, буквально в предпоследней фразе, он отмечает, что если величина точечной массы в начале координат равна массе Солнца, то максимальная частота обращения оказывается примерно 10 тысяч оборотов в секунду. Отсюда сразу следует, что \(\alpha = \frac<10^<-4>c> <2\pi\sqrt2>\). Так как скорость света с = 3·10 5 км/сек, параметр α оказывается приблизительно равным 3 километрам, то есть, гравитационному радиусу Солнца! Не появившись в статье Шварцшильда явно, он проник туда с заднего входа и без какого-либо обоснования (Шварцшильд ведь не уточняет, как он получил численную величину предельной частоты). В общем, уже первая статья Шварцшильда прокладывает тонкий мостик к теории черных дыр, хотя обнаружить его не так-то просто. Заметив это, я немало удивился, поскольку принято считать, что гравитационный радиус появляется только во второй статье Шварцшильда.

И последнее. Стандартную форму метрики Шварцшильда (1) можно получить и из неокончательной версии уравнений ОТО. Поскольку речь идет о поле в вакууме, необходимо принять, что тензор-энергии импульса равен нулю. В обеих версиях уравнений ОТО отсюда вытекает равенство нулю тензора Риччи, откуда, в предположении центральной симметрии статического поля, без особых сложностей выводится шварцшильдовская метрика (см. об этом в книгах Л. Д. Ландау и Е. М. Лифшиц, «Теория поля», стр. 381–384; Peter Collier, A Most Incomprehensible Thing: Notes Towards a Very Gentle Introduction to the Mathematics of Relativity, стр. 260–263). Правда, здесь возникают некоторые математические тонкости, которые сто лет назад еще не были видны, но технически такой вывод довольно прост. Однако Шварцшильд, как видим, его не сделал.

Вторая статья Шварцшильда называется «О гравитационном поле сферы, заполненной несжимаемой жидкостью, вычисленном в соответствии с теорией Эйнштейна» (Karl Schwarzschild, 1916. Über das Gravitationsfeld einer Kugel aus inkompressibler Flüssigkeit nach der Einsteins-chen Theorie). В ней (напомню, уже на базе полной системы уравнений ОТО) вычислены две метрики — для внешнего пространства и для пространства внутри сферы. Первая метрика вполне аналогична метрике (2) с той только разницей, что связь между координатами R и r там не столь проста. Метрика внутри сферы много сложнее, и приводить ее я не буду. Для нас важно то, что в конце этой статьи впервые появляется гравитационный радиус \( \frac<2GM> \), только выраженный в других единицах и никак специально не названный. Как отмечает Шварцшильд, в случае тела с массой Солнца он равен 3 километрам, а для массы в 1 грамм — 1,5·10 −28 сантиметра.

Но эти числа — еще не самое интересное. Шварцшильд также указывает, что радиус сферического тела, измеренный внешним наблюдателем, не может быть меньше этого параметра. Отсюда следует, что точечная масса, о которой шла речь в первой статье Шварцшильда, также представляется извне в виде сферы. Физически это связано с тем, что никакой световой луч не может приблизиться к этой массе ближе, чем на ее гравитационный радиус, а затем вернуться к внешнему наблюдателю. В статье Шварцшильда этих утверждений нет, но они прямо следуют из ее логики. Это второй и последний мостик к концепции черных дыр, который можно найти у самого Шварцшильда.

Сферически симметричными решениями уравнений ОТО после Шварцшильда занимались и чистые математики, и физики, и астрономы. Весной 1916 года голландец Иоханнес Дросте, который заканчивал в Лейденском университете докторскую диссертацию под руководством Х. А. Лоренца, представил шефу для публикации работу с более простым вычислением метрики пространства-времени для точечной массы по сравнению с шварцшильдовским (J. Droste, 1917. The Field of a Single Center in Einstein’s Theory of Gravitation, and the Motion of a Particle in that Field). При этом в качестве основы он воспользовался еще более ранней версией уравнений гравитации, найденной Эйнштейном в 1913 году (так называемая теория «Проекта», Entwurf theory). Именно Дросте первым опубликовал ту форму метрики, которая стала считаться стандартной (несколько позже это сделали Давид Гильберт (David Hilbert) и Герман Вейль (Hermann Weyl)). Он также получил важные результаты относительно движения частиц в сферически симметричных полях тяготения.

В ходе последующей «шлифовки» решения Шварцшильда был также обнаружен совершенно различный характер сингулярностей, возникающих в стандартной форме метрики при r = rs (как выяснилось, ее можно устранить заменой координат) и сингулярностью при r = 0, которая оказалась неустранимой. Все это очень интересно, но полностью выпадает за рамки моей статьи. Поэтому мне остается выполнить обещание, заявленное в ее начале — проследить исторический путь к конструированию первых астрофизических моделей на ее основе.

Странная физика белых карликов

В первые годы после появления статей Шварцшильда и других публикаций на ту же тему практически никто не верил, что в природе могут существовать объекты, создающие действительно сильную неевклидовость окружающего пространства. Отсюда следовало, что сфера Шварцшильда, как ее стали называть, скорее всего не имеет физического смысла и никогда не станет объектом реальных наблюдений. Однако постепенно ситуация стала меняться.

Вероятно, будет правильным связать начало этой эволюции с опубликованной в 1926 году работой английского физика Ральфа Фаулера (Ralph Fowler) «О плотной материи» (R. H. Fowler, 1926. On Dense Matter). Фаулер поставил своей целью объяснить природу «таких звезд, как спутник Сириуса» (стр. 114), иначе говоря, белых карликов. Эти горячие звезды с очень малой болометрической светимостью были известны с середины XIX века, а к тому времени уже получили (в 1922 году) и свое нынешнее название. Они осознавались в качестве серьезной проблемы для астрофизики из-за своих аномально малых размеров и столь же аномально высокой плотности, на несколько порядков превышающей плотность Солнца.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Ральф Фаулер. Фото из статьи E. A. Milne, 1945, Ralph Howard Fowler. 1889–1944

Фаулер предположил, что такие звезды сопротивляются гравитационному сжатию за счет давления холодного нерелятивистского вырожденного электронного газа, возникающего при обобществлении атомных электронов при очень высокой плотности звездной материи. Такой газ, в соответствии с принципом Паули, занимает в импульсном пространстве все допустимые значения от нуля до определенной верхней границы. Давление этого газа не зависит от температуры и пропорционально его плотности в степени 5/3. Отсюда следует, что масса белого карлика в принципе может быть сколь угодно большой, поскольку давление вырожденного газа всегда сможет сопротивляться гравитационному сжатию звезды.

На первый взгляд модель Фаулера может показаться внутренне противоречивой. Белые карлики представляют собой медленно остывающие, но все еще достаточно горячие останки не слишком массивных звезд главной последовательности, полностью исчерпавших свое термоядерное топливо. Температуры их фотосфер варьируют от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч кельвинов, а центральные области, естественно, нагреты куда больше. Возникает вопрос, откуда же внутри этих звезд мог взяться холодный вырожденный электронный газ. Однако с физической точки зрения такой газ может считаться холодным, если максимальная энергия электронов заметно превышает тепловую энергию оголенных атомных ядер внутризвездной плазмы. Расчеты показывают, что такое положение дел сохраняется как минимум до температур порядка десятков миллионов кельвинов.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Двойная звезда Сириус. Компонент этой системы Сириус В — белый карлик. На фото это небольшая точка левее и ниже гораздо более яркого компонента Сириус А, который является ярчайшей звездой на ночном небе. Сириус В — первый из обнаруженных белых карликов. Фото телескопа «Хаббл» с сайта en.wikipedia.org

Теперь вернемся на историческую канву. Очень скоро модель Фаулера подверглась радикальной коррекции, основанной на использовании релятивистской механики для описания электронного газа. Пионером в этом деле оказался замечательный советский физик-теоретик Яков Ильич Френкель. Не могу отказать себе в удовольствии процитировать соответствующее место из его автобиографии, где все сказано с изумительной четкостью:

«В том же 1928 году я пытался приложить электронную теорию к проблеме внутреннего строения звезд, развивая теорию Ферми на случай электронного газа с релятивистскими энергиями. Таким путем мне удалось прийти к выводу о том, что масса стабильной звезды не может превосходить определенного максимального значения, ненамного превосходящего массу Солнца.»

Френкель имел в виду свою статью Anwendung der Pauli-Fermischen Elektronengastheorie auf das Problem der Kohäsionskräfte («Применение теории электронного газа Паули-Ферми к вопросу о силах сцепления»), которая в мае 1928 года появилась в журнале Zeitschrift für Physik (есть русский перевод: Я. И. Френкель, Собрание избранных трудов, т. 2). Под стабильными звездами он понимал звезды с чрезвычайно высокой плотностью вещества, чье внутреннее давление создается холодным вырожденным электронным газом. Это и есть белые карлики, хотя сам Френкель таким названием не пользовался. При этом он не только рассмотрел поведение как нерелятивистского, так и релятивистского электронного газа, но также показал, что релятивистские эффекты начинают работать, когда масса звезды достигает приблизительно массы Солнца, а плотность ее вещества переходит за 10 9 кг/м 3 , что в целом вполне соответствует современным представлениям о свойствах белых карликов. Однако Френкель все же не довел свой анализ до вычисления предельной массы этих звезд, что вскоре сделали другие ученые. К сожалению, его замечательные результаты не были замечены в астрономическом сообществе того времени и потому не оказали влияния на развитие астрофизики.

Через год после публикации статьи Френкеля появились работы, в которых выход за рамки теории Фаулера был осуществлен уже непосредственно в контексте объяснения свойств белых карликов. В 1929 году астрофизик из Тартусского университета Вильгельм Андерсон (Wilhelm Anderson) показал, что, если масса белого карлика достигает примерно массы Солнца, электроны у верхней границы энергий приобретают субсветовые скорости и потому для вычисления уравнения состояния электронного газа надо использовать релятивистскую механику. В предельном случае ультрарелятивистских электронов давление оказывается пропорциональным плотности в степени 4/3. Одновременно с Андерсоном такое же уравнение состояния, только с другим численным коэффициентом, вывел лектор Лидского университета Эдмунд Стоунер (Edmund Stoner). На основе этих результатов (см. W. Anderson, 1929. Gewöhnliche Materie und Strahlende Energie als Verschiedene ‘Phasen’ eines und Desselben Grundstoffes; E. C. Stoner, 1929. The Limiting Density in White Dwarf Stars) они оба пришли к заключению о невозможности стабильного существования звездных ядер, заполненных вырожденным электронным газом, если их массы по порядку величины приближаются к массе Солнца. В позднейших публикациях они привели приближенные оценки максимальной массы таких ядер (0,69 Ms у Андерсона и 1,12 Ms у Стоунера).

Андерсон и Стоунер в своих выкладках опирались на ряд упрощающих и потому нереалистичных допущений — например, оба они предполагали, что плотность вещества белого карлика постоянна во всем его объеме. Более адекватный анализ проблемы верхней границы массы белых карликов в 1930 году выполнил 19-летний выпускник Мадрасского университета и будущий Нобелевский лауреат Субраманьян Чандрасекар (Subrahmanyan Chandrasekhar), который использовал уравнение гидростатического равновесия (S. Chandrasekar, 1931. The Maximum Mass of Ideal White Dwarfs). Он вывел формулу для максимальной массы идеального белого карлика, которая сейчас носит его имя (предел Чандрасекара). Правда, в явном виде, как ее в различных версиях можно найти в учебниках и справочниках, она в этой статье не приводится — возможно, в силу краткости текста. Подставив численные значения фигурирующих в ней физических величин, Чандрасекар заключил, что масса белого карлика не может превышать 0,91 Ms. Модель Чандрасекара (которая впоследствии не раз уточнялась) была в теоретическом контексте своего времени совершенно правильной, однако вычисленное им значение предельной массы оказалось слишком низким, поскольку он использовал завышенную величину средней массы звездного вещества, приходящейся на один электрон. Сейчас принято считать, что этот предел с точностью до первого десятичного знака равен 1,4 Ms; масса наилегчайшего белого карлика, открытого в нашей Галактике, приблизительно равна 0,2 Ms. В 1934 году Чандрасекар построил теорию белых карликов произвольной массы, которую использовал для детального обсчета структур почти двух десятков таких звезд. Моделирование белых карликов различных типов сыграло немалую роль и в развитии астрофизики во второй половине прошлого века.

Нейтронные ядра или нейтронные звезды?

Белые карлики были сначала открыты в наблюдениях, а затем смоделированы теоретиками. Все получилось ровно наоборот с еще более экзотическими компактными объектами Большого Космоса, нейтронными звездами.

К концу первой четверти ХХ столетия астрономы научились с приличной точностью определять межгалактические расстояния в окрестности Млечного Пути. После этого стало ясно, что некоторые из новых звезд излучают в тысячи раз больше энергии, нежели остальные. В 1925 году шведский астроном Кнут Эмиль Лундмарк (Knut Emil Lundmark) предложил выделить их в особую группу новых звезд высшего класса, но это наименование как-то не привилось. В начале 30-х профессор физики Калтеха Фриц Цвикки (Fritz Zwicky) в лекциях для аспирантов стал называть экстремально яркие вспышки сверх-новыми. Этот термин привился, хотя со временем лишился дефиса.

В декабре 1933 году Цвикки и астроном из обсерватории Маунт Вильсон Вальтер Бааде (Walter Baade) (оба — эмигранты из Европы) представили на сессии Американского физического общества доклад «О сверх-новых», который вскоре появился в печати (W. A. Baade and F. Zwicky, 1934 On Super-Novae). Доклад был замечен за пределами физического сообщества и отмечен в американских СМИ. Бааде и Цвикки подсчитали, что в течение месяца типичная сверхновая посылает в пространство столько же света, сколько излучает наше Солнце за 10 миллионов лет. Они пришли к заключению, что такое возможно лишь при частичном превращении массы звезды в лучевую энергию в соответствии с формулой Эйнштейна. Поэтому они предположили, что взрыв сверхновой представляет собой трансформацию обычной звезды в звезду нового типа, состоящую в основном из нейтронов. Нейтронная звезда должна обладать очень малым радиусом и, следовательно, состоять из вещества экстремально высокой плотности, на много порядков превосходящей плотность белых карликов. Эта гипотеза была сформулирована в заметке Cosmic Rays from Super-Novae, опубликованной в том же выпуске Proceedings of the National Academy of Sciences сразу вслед за первым сообщением. В той же работе они выдвинули поистине пророческую гипотезу: взрывы сверхновых звезд могут быть источником космических лучей.

Большинство специалистов сочло предположение о рождении нейтронных звезд на финальной стадии взрывов сверхновых, мягко говоря, плохо обоснованным — тем более, что Цвикки и Бааде не могли предложить физический механизм рождения столь странных космических объектов. Поначалу его не принял даже Чандрасекар, хотя в 1939 году, выступая на конференции в Париже, он все же допустил, что эта гипотеза имеет право на существование. Окончательно ее справедливость стала ясной только после открытия радиопульсаров в 1967 году. Стоит отметить, что термин «пульсар» в конце того же года изобрел не ученый, а журналист, научный обозреватель газеты Daily Telegraph Энтони Михаэлис (Anthony Michaelis).

Бааде и Цвикки не первыми допустили существование космических объектов, состоящих из сверхплотной материи. Ранее с аналогичной идеей выступил Лев Давидович Ландау, который предположил, что состоящие из такой материи звездные ядра могут служить источником гравитационной энергии, которую звезды расходуют на свое излучение. Его статья была написана в начале 1931 года, то есть еще до открытия нейтрона заместителем директора Кавендишской лаборатории Джеймсом Чедвиком (James Chadwick) в 1932 году (естественно, эта частица в статье Ландау и не упоминается), однако опубликована годом позже (L. D. Landau, 1932. On the theory of stars). В первой части статьи Ландау не только самостоятельно переоткрыл формулу для предела Чандрасекара (о которой он, можно не сомневаться, не успел узнать), но и вычислил для него вполне приемлемое значение 1,5 Ms. Ландау оказался ближе к истине, поскольку использовал вполне реалистичную оценку массы на один электрон, посчитав ее равной удвоенной массе протона (Чандрасекар в своей первой статье счел ее равной двум с половиной протонным массам).

Во второй части Ландау в каком-то смысле дал волю фантазии. Он сделал весьма экзотическое допущение, согласно которому обычные звезды обладают компактными сверхплотными сердцевинами, фактически гигантскими атомными ядрами, которые и служат их энергетическими источниками. Поскольку обосновать эту идею в контексте тогдашних (впрочем, как и сегодняшних) фундаментальных физических теорий было невозможно, Ландау даже допустил, что в таких звездных недрах может нарушаться закон сохранения энергии. При этом он ссылался на авторитет Нильса Бора, который пытался в том же ключе объяснить загадочный разброс энергий и импульсов бета-распадных электронов (как известно, Вольфганг Паули «спас» закон сохранения энергии с помощью гипотетической нейтральной частицы, позднее названной нейтрино).

В общем, «нейтронизация» звездного вещества как причина феноменальной мощности сверхновых — целиком и полностью идея Бааде и Цвикки. Правда, Бааде больше к ней не возвращался и, скорее всего, не слишком принимал всерьез. А вот Цвикки развернул целую программу поиска сверхновых с помощью 18-дюймового телескопа с фотокамерой, приобретенного за счет фонда Рокфеллера. Уже к осени 1937 года, всего за год наблюдений, он обнаружил три сверхновых. Эта программа была свернута после нападения японцев на Перл-Харбор.

В ретроспективе понятно, что гипотеза Бааде и Цвикки указывала на тот самый переход от вырожденного электронного газа к веществу иной природы, который логически вытекал из работ Френкеля, Андерсона, Стоунера и Чандрасекара. Неудивительно, что она весьма заинтересовала Ландау, который через несколько лет вернулся к своей модели и опубликовал ее модифицированную версию в журнале Nature (L. D. Landau, 1938. Origin of Stellar Energy). В этой заметке Ландау уже прямо писал не вообще о ядерной, а именно о нейтронной материи, возникшей при слиянии электронов с атомными ядрами при сверхвысоких давлениях внутри звездных недр (интересно, что при этом он сослался не на Бааде и Цвикки, а на профессора Лейпцигского университета Фридриха Хунда (Friedrich Hund), который в середине 1930-х годов весьма активно занимался астрофизикой). Ландау утверждал, что нормальные звезды могут обладать стабильными нейтронными ядрами с массой свыше одной тысячной (в других предположениях, одной двадцатой) массы Солнца, сжатие которых обеспечивает энергию, идущую на их излучение.

Однако в данном случае Ландау изменила его прославленная интуиция. Его гипотеза в том же году была опровергнута Робертом Оппенгеймером (Julius Robert Oppenheimer) и его постдоком Робертом Сербером (Robert Serber) (J. R. Oppenheimer and R. Serber, 1938. On the Stability of Stellar Neutron Cores). Они показали, что адекватный учет ядерных сил практически исключает возможность существования нейтронных ядер у звезд, чьи массы сравнимы с массой Солнца. Оппенгеймер и Сербер также пришли к совершенно верному, как показало время, заключению, что никакое нейтронное ядро не может возникнуть до того, как звезда полностью исчерпает все источники ядерной энергии (и, таким образом, хотя в статье это прямо и не говорится, сойдет с главной последовательности). В их коротком сообщении также отмечено (правда, без доказательств), что масса такого ядра во всяком случае не может быть меньше одной десятой массы Солнца. Эта оценка была получена на основе одних только энергетических соображений и оказалась совершенно правильной. По современным представлениям, при массе ядра менее 0,1 Ms нейтроны стали бы превращаться в протоны посредством бета-распада. Новорожденные протоны сливались бы с нейтронами, образуя сильно нейтроноизбыточные и потому крайне нестабильные атомные ядра. В результате, если бы нейтронная звезда каким-либо образом похудела настолько, что ее масса упала ниже 0,1 Ms, она исчезла бы в ядерном взрыве. За эту информацию я очень благодарен доктору ф.-м. наук А. Ю. Потехину.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Роберт Оппенгеймер (справа) и Альберт Эйнштейн. Фото первой половины 1940-х годов с сайта coldwarwarrior.com

Ландау вскоре после публикации статьи в Nature был арестован и год провел в заключении. К своей модели нейтронного ядра как источника звездной энергии он больше никогда не возвращался — скорее всего потому, что ко времени его освобождения в апреле 1939 года было уже ясно, что звезды главной последовательности питаются энергией термоядерного синтеза. Возможно, будет нелишним напомнить, что Сербер в военные годы стал одним из главных участников возглавлявшегося Оппенгеймером Манхеттенского проекта, и это именно он придумал имена для атомных бомб «Малыш» (Little Boy) и «Толстяк» (Fat Man), cброшенных 6 и 9 августа 1945 года на Хиросиму и Нагасаки.

Возврат к Шварцшильду: первые шаги

Поскольку гипотеза Цвикки и Бааде все же никуда не делась, возник естественный вопрос: существует ли верхний предел массы для тех сверхновых, которые предположительно оставляют после себя нейтронные звезды (напомню, что Ландау говорил не о верхнем, а о нижнем пределе массы нейтронных ядер обычных звезд)? Иными словами, существует ли верхний предел массы гипотетических нейтронных звезд подобно тому, как он существует для белых карликов? При этом было понятно, что нейтронные звезды, если они действительно рождаются в космическом пространстве, по плотности неизмеримо превосходят белые карлики. В 1937 году Георгий Гамов оценил максимальную плотность нейтронного вещества в 10 17 кг/м 3 (G. Gamow, 1937. Structure of Atomic Nuclei and Nuclear Transformations; G. Gamov, 1939. Physical Possibilities of Stellar Evolution), что на 9 порядков больше плотности массы типичного белого карлика. Его результат вполне выдержал проверку наблюдениями: измеренные плотности нейтронных звезд варьируют в диапазоне (4–6)·10 17 кг/м 3 . В той же монографии Гамов, вспомнив опубликованную в 1932 году гипотезу Ландау, отметил, что нейтронные ядра могли бы обеспечить активную жизнь звезды «на очень долгое время», хотя в то время такая точка зрения была уже анахронизмом.

В 1939 году эту проблему попытались разрешить Роберт Оппенгеймер и его канадский аспирант Джордж Майкл Волков (George Michael Volkoff), москвич по рождению и в прежней жизни Георгий Михайлович. Их совместная статья (J. R. Oppenheimer and G. M. Volkoff, 1939. On Massive Neutron Cores) заслуженно считается одним из самых ярких достижений теоретической астрофизики первой половины двадцатого века. И это несмотря на то, что полученная в ней оценка верхнего предела массы нейтронных остатков массивных звезд оказалась сильно заниженной.

Можно было бы ожидать, что Оппенгеймер, ставя эту задачу, хотел прояснить применимость гипотезы Бааде и Цвикки. Однако если у него и было такое намерение, он сделал все, что его скрыть. В статье, о которой идет речь, вообще нет ссылок ни на одну публикацию этих исследователей. Что и неудивительно. Оппенгеймер тогда был профессором физики Калифорнийского университета в Беркли, однако регулярно наезжал в Калтех, где работал Цвикки. Не секрет, что Оппенгеймер на дух не переносил Цвикки как человека и не доверял ему как ученому (и такое отношение в обоих планах разделяли многие современники). Так что Оппенгеймер и Волков ограничились нейтральной фразой: «Была предположена возможность того, что в центральных областях достаточно массивных звезд, истощивших термоядерные источники энергии, формируются сильно сжатые нейтронные ядра» (стр. 475). В качестве одного из источников этой гипотезы они назвали недавнюю публикацию Ландау в Nature, в то время как Бааде и Цвикки проходят всего лишь по разряду «и другие» (Ibid). Они также сослались на вышеупомянутое сообщение Оппенгеймера и Сербера, точнее, на их оценку минимальной массы нейтронного ядра в 0,1 Ms.

А дальше начинается самое интересное. Оппенгеймер и Волков работали с моделью вырожденного холодного нейтронного ферми-газа со сферически симметричным распределением частиц. В этом плане их подход вполне аналогичен подходу Андерсона, Стоунера, Чандрасекара и Ландау, которые делали вычисления на базе модели вырожденного релятивистского электронного газа. Оппенгеймер и Волков специально подчеркнули, что если непосредственно взять из статьи Ландау 1932 года формулу для максимальной массы звезды, состоящей из такого газа (напомню, что это точный аналог формулы Чандрасекара) и просто заменить там электроны нейтронами, верхний предел массы звезды составит примерно 6 солнечных масс, что и в самом деле вычисляется совершенно элементарно. Однако дальше соавторы указывают, что такой подход был бы ошибочен, причем по двум причинам. Для получения правильного результата необходимо учесть неньютоновский характер тяготения гипотетического нейтронного ядра с его гигантской гравитацией. Кроме того, нельзя заранее предполагать, что нейтронный газ будет релятивистски вырожденным во всем объеме звезды. «Настоящее исследование ставит своей целью выяснить, какие отличия в результаты вычислений внесет использование как общей теории относительности вместо ньютоновской теории гравитации, так и более точного уравнения состояния» (стр. 575).

Для решения этой задачи Оппенгеймер и Волков провели расчеты на основе общего статического решения полевых уравнений Эйнштейна для сферически симметричного распределения вещества и, в частности, решения Шварцшильда, которое описывает метрику пустого пространства, окружающего это вещество. Они также предположили, что вещество состоит из квантовых частиц, подчиняющихся статистике Ферми — Дирака, чьей тепловой энергией и негравитационными взаимодействиями можно пренебречь. Приравняв массу частиц этого холодного ферми-газа массе нейтронов и проведя приближенное численное интегрирование полученных уравнений, Оппенгеймер и Волков пришли к выводу, что массы нейтронных ядер звезд, которые полностью использовали свои термоядерные энергетические ресурсы, не могут превышать 70% солнечной массы.

Давно известно, что эта первая оценка максимальной массы нейтронных ядер оказалась сильно заниженной. Позднейшее моделирование показало, что массы нейтронных звезд должны лежать в интервале (1,5–3)·Ms; массы реально наблюдавшихся нейтронных звезд составляют от полутора до двух солнечных масс. Причина этой ошибки также понятна. В конце 1930-х годов еще не существовало развернутой теории ядерных сил, которая позволила бы написать хотя бы приближенные уравнения состояния материи при сверхвысоких плотностях и давлениях. Сейчас известно, что в этой области действуют мощные ядерные силы отталкивания, которые и увеличивают нижний предел масс нейтронных звезд по сравнению с моделью Оппенгеймера-Волкова.

Сравнение оценки Оппенгеймера-Волкова с пределом Чандраксекара очевидным образом создавало малоприятную проблему, которую они сами прекрасно поняли и прокомментировали. Если давление вырожденного релятивистского электронного газа способно сопротивляться гравитационному коллапсу звезд с массой вплоть до почти что полутора масс Солнца, то совершенно непонятно, как могла бы возникнуть нейтронная звезда, коль скоро ее масса не может превышать 0,7 Ms. Оппенгеймер и Волков обошли эту трудность, предположив, что нейтронные ядра могут быть сколь угодно массивными, если разность между плотностью материи и ее утроенным давлением принимает большие отрицательные значения (стр. 381). Сейчас мы знаем, что это допущение не оправдалось, и верхний предел масс нейтронных звезд все же существует. Оппенгеймер и Волков также высказали почти что уверенность, что учет ядерных сил взаимного отталкивания не позволит существенно повысить вычисленный ими верхний предел масс нейтронных ядер — и в этом они тоже оказались неправы.

Разумеется, все это ни в коем случае не уменьшает значения работы Оппенгеймера и Волкова. Они действовали на совершенно неизведанной территории, причем практически в одиночку, если не считать неформального содействия профессора Калтеха Ричарда Толмена (Richard Tolman). Демонстрация, пусть и на упрощенной модели, существования верхнего предела масс нейтронных звезд была результатом первостепенной важности. Этот результат позволял предположить, что самые массивные потомки сверхновых не становятся нейтронными звездами, а переходят в какое-то другое состояние.

На этом стоит остановиться поподробней. Оппенгеймер, Волков и Толмен получили уравнение для радиального градиента давления вещества внутри сжимающейся звезды. Образно выражаясь, оно показывает, каким образом звезда сопротивляется сжатию, увеличивая внутреннее давление. Однако в ОТО, в отличие от ньютоновской механики, давление само служит фактором искривления пространства-времени и тем самым источником поля тяготения. Поэтому гравитация внутри звезды может нарастать настолько быстро, что коллапс делается необратимым. Это следствие уравнения Толмена — Оппенгеймера — Волкова сейчас кажется очень прозрачным, однако авторы его не проследили.

В том же 1939 году Оппенгеймер и еще один его аспирант Хартланд Снайдер (Hartland Snyder) вплотную приблизились к описанию такого финала (J. R. Oppenheimer and H. Snyder, 1939. On Continued Gravitational Contraction). Они рассмотрели процесс гравитационного сжатия строго сферического невращающегося пылевого облака с постоянной плотностью — опять-таки, с явным использованием шварцшильдовской метрики. Конечно, это была максимально упрощенная модель космического вещества. Частички пылевидной материи по определению взаимодействуют друг с другом исключительно посредством взаимного притяжения (следовательно, давление в таком облаке равно нулю) и потому движутся по геодезическим мировым линиям; кроме того, такая система не имеет термодинамических характеристик. Однако более реалистических расчетов на базе общей теории относительности тогда было просто не потянуть, в чем авторы статьи и признались. Тем не менее, они отметили, что найденное ими решение, скорее всего, приблизительно отражает основные черты процесса гравитационного сжатия реальной звезды достаточно большой массы, которая полностью сожгла свое термоядерное топливо (стр. 457).

Для получения аналитического решения уравнений ОТО Оппенгеймер и Снайдер перешли к сопутствующим координатам, в которых тензор энергии-импульса в данном случае имеет единственную ненулевую компоненту \( T_4^4 \), равную плотности вещества. На основе своей — повторю, сильно идеализированной — модели они пришли к заключению, что достаточно массивная звезда, успевшая сжечь термоядерное топливо, в ходе последующего сжатия стягивается к своему гравитационному радиусу. Этот процесс занимает бесконечно большое время с точки зрения удаленного наблюдателя, но может быть очень коротким для наблюдателя, который движется вместе со стягивающейся звездной материей. Например, согласно их вычислениям, гравитационный коллапс облака с первоначальной плотностью 1 г/см 3 и общей массой 10 33 г (следовательно, с радиусом порядка миллиона километров) с точки зрения такого наблюдателя займет всего лишь одни земные сутки. Приближаясь к гравитационному радиусу, «звезда полностью изолирует себя от любых контактов с удаленным наблюдателем; сохраняется только ее гравитационное поле» (стр. 456).

Из уравнений Оппенгеймера и Снайдера почти однозначно следует, что звезда по достижении гравитационного радиуса не останавливается и продолжает сжиматься к состоянию с бесконечно малым объемом и бесконечно высокой плотностью. Соавторы все же воздержались от столь радикального вывода и даже не предложили его в качестве гипотезы. К сожалению, тогда их замечательная работа не вызвала особого интереса — возможно, отчасти и потому, что ее публикация в точности совпала по дате с началом Второй мировой войны (1 сентября 1939 года). К тому же в то время физики и астрономы мало интересовались ОТО и плохо ее знали. Кажется, единственным физиком-теоретиком экстра-класса, который без задержки оценил ее по достоинству, был Ландау.

Чуть раньше Оппенгеймера и Снайдера проблеме гравитационного коллапса сферически симметричной системы невзаимодействующих частиц уделил внимание и сам Эйнштейн (Albert Einstein, 1939. Stationary System with Spherical Symmetry Consisting of Many Gravitating Masses). Эта статья, которую он представил к публикации за два месяца до них, оказалась неудачной. Эйнштейн не верил в шварцшильдовскую сингулярность, возникающую вблизи гравитационного радиуса, и потому постарался доказать, что она физически недостижима. Он использовал метрику Шварцшильда (правда, в нестандартной записи), однако сделал совершенно искусственное допущение, что все частицы движутся вокруг центра симметрии по круговым орбитам. Его вычисления показали, что рост массы такой системы приводит к увеличению центробежных сил, и это не позволяет ей сжиматься далее определенного предела. В итоге Эйнштейн с явным удовлетворением констатировал, что «сингулярность Шварцшильда не существует в физической реальности» (стр. 936). Он полагал, что этот вывод имеет общий характер, не ограниченный спецификой модели, в чем сильно ошибся. Некоторые историки науки вообще считают эту статью худшей из эйнштейновских научных работ. Насколько я знаю, история умалчивает о том, ознакомился ли Эйнштейн с моделью Оппенгеймера — Снайдера, и если да, то как он ее оценил.

Замечательные исследования Оппенгеймера — Волкова и Оппенгеймера — Снайдера стоят в начале долгой и славной истории приложения шварцшильдовского решения уравнений ОТО к анализу конкретных астрофизических моделей. Новые шаги в этом направлении были сделаны уже в послевоенное время, и их описание выходит за рамки моей статьи.

Поэтому ограничусь предельно кратким резюме. Физическая реальность черных дыр стала постепенно признаваться после открытия квазаров в конце 1950-х — начале 1960-х годов. Окончательное решение проблемы тотального коллапса очень массивных звезд, исчерпавших свое ядерное топливо, было найдено во второй половине ХХ века усилиями плеяды блестящих физиков-теоретиков, в том числе и советских, в основном, из группы Я. Б. Зельдовича. Оказалось, что подобный коллапс всегда сжимает звезду «до упора», полностью разрушая ее вещество и порождая черную дыру. Внутри дыры возникает сингулярность, «суперконцентрат» гравитационного поля, замкнутый в бесконечно малом объеме. У статичной дыры это точка, у вращающейся — кольцо. Кривизна пространства-времени и, следовательно, сила тяготения вблизи сингулярности стремятся к бесконечности (конечно, речь идет об описании на базе ОТО, которое не учитывает квантовых эффектов). Математическая теория черных дыр хорошо разработана и очень красива — и вся она исторически восходит к решению Шварцшильда.

Дополнение: автора, автора!

Официальным отцом термина «черная дыра» считается профессор Принстонского университета Джон Арчибальд Уилер (John Archibald Wheeler). В начале 1950-х годов он переключился с ядерной физики на ОТО и очень много сделал для превращения этих исследований в серьезную и быстро растущую область на стыке фундаментальной физики, астрофизики и космологии. Достоверно известно, что он говорил о черных дырах 29 декабря 1967 года, выступая на ежегодной конференции Американской ассоциации в поддержку науки (не исключено, что это выражение и до того несколько раз проскальзывало в его публичных лекциях). Вскоре его выступление появилось в печати (John Archibald Wheeler, 1968. Our Universe: The Known and the Unknown). Эффектное и запоминающееся название возникло очень вовремя, поскольку почти совпало по времени с первым сообщением об открытии радиопульсаров (A. Hewish et al., Observations of a Rapidly Pulsating Radio Source). Оно полюбилось физикам и привело в восторг журналистов, которые разнесли его по всему миру.

Хотя Уилер бесспорно ввел термин «черная дыра» как в язык физики, так и в массовое обращение, изобрели его все же другие. Его этимология подробно разобрана в новой книге профессора MIT Марсии Бартусяк (Marcia Bartusiak, 2015. Black Hole: How an Idea Abandoned by Newtonians, Hated by Einstein, and Gambled on by Hawking Became Loved, стр. 137-141). Согласно ее разысканиям, уже в 1960 году коллега Уилера по физическому факультету Принстонского университета Роберт Дикке (Robert Dicke), который в начале второй половины прошлого века тоже занялся гравитацией, выступая на коллоквиуме в Институте продвинутых исследований, в шутку сравнил коллапс массивной звезды с «Калькуттской черной ямой» (Black Hole of Calcutta). В середине XVIII столетия так стали называть небольшую тюремную камеру в форте Уильям, который построила в Калькутте британская Ост-Индская Компания. В июне 1756 года новый правитель Бенгалии, Бихара и Ориссы Сирадж-уд-Дауда захватил форт Уильям и уморил в этой камере несколько десятков пленных англичан, которые погибли от удушья или теплового удара. С того времени выражение black hole закрепилось в английском языке как символ чего-то, откуда нет возврата. В этом смысле его и употребил Роберт Дикке.

Как говорится, лиха беда начало. Шуточному выражению Дикке была суждена долгая и почетная жизнь в совершенно новом значении. Название «черная дыра» несколько раз прозвучало в кулуарах Первого Техасского симпозиума по релятивистской астрофизике, который состоялся в Далласе в декабре 1963 года. Вскоре его использовал научный редактор журнала Life Альберт Розенфельд, который опубликовал репортаж об этой встрече. Его первое появление в научной печати имело место 18 января 1964 года, когда в журнале Science News Letters была помещена заметка о встрече астрономов на ежегодной сессии Американской Ассоциации в поддержку науки, которая прошла в конце декабря в Кливленде. Согласно автору заметки Энн Эвинг, это выражение не раз употреблял физик из Института Годдарда Хонг-И Чиу (Hong-Yee Chiu), который признался, что впервые услышал его от Дикке парой лет раньше. Так что пальма первенства в именовании полностью сколлапсировавших звезд черными дырами скорее всего принадлежит Роберту Дикке. Интересно, что Чиу в 1964 году и сам придумал новый астрофизический термин, а именно «квазар».

В общем, выражение «черная дыра» как название финальной стадии гравитационного коллапса самых массивных звезд эпизодически использовалось и до Уилера. Такова реальная история.

Дополнение: постсолнечный карлик

Звезды главной последовательности идут к превращению в белые карлики разными путями и за разное время — в зависимости от своей начальной массы. Иллюстрации ради посмотрим, как и когда станет белым карликом наша звезда, родное Солнце. Его судьба давно и надежно просчитана.

Вот стандартный сценарий. По мере уменьшения запасов водорода солнечное ядро постепенно сжимается и разогревается, что увеличивает светимость Солнца. С момента превращения в звезду главной последовательности она уже выросла на 25–30% — и процесс идет и будет идти. Через 5,4 миллиарда лет температура центральной зоны Солнца повысится настолько, что водород загорится не только в ядре, но и в прилегающем слое. Давление в этой зоне быстро увеличится, Солнце потеряет гидростатическую устойчивость и начнет расширяться, превращаясь в красный гигант. Этот процесс займет около 2 миллиардов лет и приведет к тому, что солнечный радиус вырастет примерно в 250 раз, светимость увеличится в 2700 раз, а температура поверхности упадет до 2600 кельвинов. В этой фазе многократно возрастет интенсивность солнечного ветра, в результате чего Солнце потеряет около 30% массы.

На этом изменения не закончатся. Когда возраст Солнца приблизится к 12 миллиардам лет, температура ядра достигнет сотни миллионов градусов, и тогда в его центре загорится гелий с образованием углерода и кислорода. В это время Солнце сожмется примерно в 20 раз, так что его радиус составит 11 радиусов стабильного периода. Температура поверхности вновь повысится, хотя и не до прежнего уровня — только до 4770 кельвинов (так что Солнце из красного станет оранжевым).

Стадия гелиевого горения будет не слишком продолжительной — примерно 100 миллионов лет. На периферии в это время будет дожигаться водород, причем зона его сгорания вновь сдвинется по направлению к поверхности. К концу этой эпохи гелий загорится вокруг ядра, в то время как в самом ядре реакции синтеза уже прекратятся. Солнце опять дестабилизируется, его внешние слои вторично раздуются примерно до прежнего максимума, и оно превратится в асимптотический красный гигант с температурой поверхности около 3500 кельвинов.

Жизненный срок этого исполина окажется совсем коротким, всего лишь 30 миллионов лет. В центре его ядра быстро накопится большое количество углерода и кислорода, которые вспыхнуть уже не смогут — не хватит температуры. Внешний гелиевый слой будет продолжать гореть, постепенно расширяясь и в силу этого охлаждаясь. Скорость термоядерного сгорания гелия чрезвычайно быстро растет с повышением температуры и падает с ее снижением. Поэтому внутренности асимптотического красного гиганта начнут сильно пульсировать и в конце концов его атмосфера окажется выброшенной в окружающий космос со скоростью в десятки километров в секунду. Сначала разлетающаяся звездная оболочка под действием ионизирующего ультрафиолетового излучения нижележащих звездных слоев ярко засияет голубым и зеленым светом (такие светящиеся оболочки по чисто историческим причинам называются планетарными туманностями). Но уже через тысячи или, в крайнем случае, десятки тысяч лет она остынет, потемнеет и рассеется в пространстве.

О нет, только не это: худшие бьюти-образы звёзд за этот год

Планетарная туманность Эскимос (NGC 2392). Туманность образовалась около 10 000 лет назад в ходе последних стадий эволюции солнцеподобной звезды. Свое название туманность получила из-за того, что при наблюдении в наземные телескопы она была похожа на лицо эскимоса в меховом капюшоне куртки-парки. Фото с сайта hubblesite.org

Что касается оставшегося оголенным ядра, то там превращение элементов прекратится вовсе, и оно будет светить лишь за счет накопленной тепловой энергии, все больше и больше остывая и угасая. Сжаться в нейтронную звезду или черную дыру оно не сможет, не хватит массы. В результате на месте Солнца возникнет белый карлик, состоящий из ядер углерода и кислорода, погруженных в вырожденный электронный газ. Его масса составит 54% нынешней массы нашего светила, то есть, сильно не дотянет до предела Чандрасекара, поэтому электронный газ будет нерелятивистским. Где-то через триллион лет он остынет до десятков градусов Кельвина, практически перестанет излучать тепло и станет черным карликом.

Если бы наша Галактика была обречена на одиночное путешествие по Космосу, этот прогноз имел бы стопроцентную достоверность. Однако через 4 миллиарда лет Млечный Путь встретится и сольется с соседней Андромедой, образовав новую гигантскую галактику. В еще более отдаленном будущем ей суждено объединение с галактикой М33, она же галактика Треугольника. Нельзя заранее исключить того, что в этой звездной ассоциации ставшее белым карликом Солнце окажется членом тесной бинарной системы, имея в качестве партнера звезду главной последовательности или красный гигант. Если ее вещество начнет перетекать на поверхность Солнца, может случиться так, что Солнце или станет новой звездой, или даже превратится в сверхновую типа Ia и полностью исчезнет в чудовищном по силе взрыве. Однако, насколько можно судить, вероятность такого исхода очень мала, так что стандартный сценарий имеет все шансы на осуществление.

Голубое и черное (fb2)

Николай ПАНОВ ГОЛУБОЕ И ЧЕРНОЕ

Глава первая ЧЕЛОВЕК, КОТОРОМУ ПОВЕЗЛО

Существует мнение — родилось оно в давние времена, — что любой океанский порт — это сравнительно небольшой участок суши, защищенный от волн, ограниченный линией причалов. Там качаются на голубом ветреном фоне трубы и паруса кораблей, там пахнет солоноватой влагой и в лица тех, кто выходит на пристань, летят брызги перемешанной с ветром воды.

Нью-йоркский порт — одно из наиболее убедительных опровержений этой романтической, устарелой картины. Разумеется, приехав в Соединенные Штаты, я не мог не стремиться побывать в нью-йоркском порту. Но не так-то просто оказалось добраться до его гигантских водных излучин, до могучего устья Гудзона, белесый отблеск которого увидел я издали, со стадвухэтажной вершины Эмпайр-Билдинг — этого самого высокого в мире здания…

Я шел по гулким улицам портового района, стиснутым стеклянными гранями небоскребов. Я проходил за кварталом квартал, стремясь поскорее достигнуть пирсов, увидеть белые многоярусные суда, вдохнуть ароматы дальних странствий— сложный, чарующий запах смоляных канатов, ящиков экзотических фруктов, мешков с кофе и бобами какао. Это запомнилось из описаний нью-йоркского порта каким-то восторженным репортером.

Но здесь пахло лишь раскаленным асфальтом и гонимой сухим ветром угольной пылью. Бесконечно тянулись одноэтажные и двухэтажные прямоугольники складов, тончали над ними решетчатые руки кранов и разгрузочных стрел. И чем-то противоестественным казались бетонные подвесные мосты, которые взлетают здесь не над водой, а над переплетенными глубоко внизу жилами железнодорожных путей.

Меня мучала жажда. Все чаще задерживался взгляд на узорчатых неоновых вывесках закусочных-баров, то и дело встречаемых здесь по пути. Не хотелось заходить одному в чужом городе в неизвестный ресторанчик. Но одна вывеска заставила меня остановиться.

Я замедлил шаг еще и потому, что мне преградило путь изумрудно-зеленое авто, которое наехало на тротуар плоским овальным крылом. Авто развернулось в узком переулке, дало скорость, блеснув золоченой фирменной надписью: «Комета».

«Бьюти оф Чикаго», — прочел я над витриной бара, от которого отъехала «Комета».

«Бьюти оф Чикаго»! «Красотка Чикаго» — возник в памяти своеобразный русский перевод этого названия, издавна знакомого мне. Так переводил эти слова боцман Агеев, сидя рядом со мной в жарко натопленном кубрике разведчиков-североморцев, вспоминая о трагическом исходе последнего рейса «Бьюти оф Чикаго».

Случайное совпадение? Или название бара имеет какое-то отношение к удивительным происшествиям военных дней, хронику которых записал я когда-то? Я не мог пройти мимо, не получив ответа на этот вопрос.

Я толкнул звякнувшую колокольчиком дверь, вошел внутрь бара.

В темноватом низком помещении, уставленном бутылками и горками апельсинов, горбился молодой буфетчик с традиционным полотенцем, перекинутым через рукав его грязноватой накрахмаленной куртки. Ни одного посетителя не было возле высоких круглых стульев у стойки.

Бармен склонился мне навстречу с широкой улыбкой на остроносом, желтовато-сером лице.

— Пиво, сэр? Кофе? Порцию горячей собаки?

За его спиной высилась пирамида золотистого цвета жестянок, похожих на зенитные снаряды, — в таких жестянках продается американское пиво.

Сияла никелированными боками электрическая кофееварка. Под стеклом круглились бледно-розовые жирные сосиски. Подогретые, зажатые между ломтями поджаренного хлеба, они носят странное название — «горячие собаки».

— Кока-кола, пожалуйста, — сказал я.

Не знаю, из чего делают в Соединенных Штатах эту, столь разрекламированную, темно-коричневую пенистую жидкость. Существует шутка, что предприимчивые бизнесмены нашли способ фабриковать ее из отходов нефти с примесью сахарина. И тем не менее в жаркую погоду, в соединении со льдом, это совсем недурной напиток.

Бармен поставил передо мной маленькую бутылку с огромной надписью: «Кока-кола» — и граненый, толстостенный стакан, наполовину наполненный кубиками льда. Рядом со стаканом легла соломинка в обертке из папиросной бумаги.

Я надорвал бумагу, сунул прозрачную, искусственную соломинку в лед. Опорожнив бутылочку в стакан, стал сосать горьковато-сладкую жидкость.

— Жарко у вас здесь, — сказал я.

— Жарко, сэр, — согласился буфетчик.

— Далеко отсюда до ближнего причала?

— Не так далеко, меньше мили.

— Скажите, пожалуйста, откуда произошло название вашего бара?

Он вскинул на меня насторожившийся взгляд.

Это был корабль.

Не тот ли, который ходил в Советский Союз в военное время?

— Тот самый. Хозяин плавал на «Бьюти оф Чикаго»… Еще кока-кола, сэр?

— Нет, спасибо… — Я смотрел, как остатки напитка становятся все светлей и светлей среди медленно тающих льдинок.

Мне уже не хотелось пить. Мне все больше хотелось по-настоящему втянуть его в разговор.

— Очень интересно! — сказал я, тщательно обдумывая очередную фразу. (Я свободно читаю по-английски, но вести живой разговор значительно труднее.) — И ваш хозяин участвовал в походе в Россию?

Опустив голову, бармен тщательно вытирал полотенцем стопку.

— Рассказать вам эту историю, сэр? — Он поднял голову. В его глазах я прочел робкий упрек. Он заговорил монотонно и быстро, словно повторяя заученный текст: — Дул жестокий норд-ост, когда «Бьюти оф Чикаго» вышла из филадельфийского порта и взяла курс на Кольский залив. Немногие решились бы принять участие в этом безумно смелом предприятии кучки американских моряков… Мистер, вы обратили внимание, что у нас в баре совершенно нет мух?

Нет мух? — переспросил я, подумав, что не понял вопроса.

Да, мухи поиздыхали все сплошь, слушая этот мой рассказ — раз сто все одно и то же. Вы видите, я парень веселый, тоже умею шутить… — Никакой веселости не было в его полном подавленного раздражения тоне. — А может быть, вы лучше просмотрите «Тайну мурманского негра»? Великолепный цветной фильм, с Оливией Хаксли и Майклом Гудом в главных ролях. Уверяю вас, не могу рассказать больше того, что показано на экране. Когда погибла «Бьюти», мне было пять лет.

А разве есть такой фильм?

Он пригнулся к стойке, опершись на раздвинутые локти. Уже явно укоризненное, презрительное выражение было на его оживившемся лице.

— Слушайте, мистер, вам меня не поймать! Вы не собьете меня с толку, даже если просидите здесь до закрытия бара!

Я вынул из кармана и положил на стойку непочатую коробку папирос. По алому картону летел, огибая земной шар, нарядный, выпуклый спутник.

— Русские сигареты! — сказал я. — Берите, закуривайте!

Раскрыв коробку и приподняв звонкую серебряную бумагу, он с любопытством взял папиросу.

— Да нет, — сказал я. — Берите все. Я запасся ими в Москве.

Он всматривался в меня, держа папиросу в пальцах.

— Вы русский? — спросил он недоверчиво, будто не я, а ангел небесный сидел перед ним.

— Конечно. Я турист из Советской России.

— А я думал вы шпик! — Он радостно захохотал. — Честное слово, я принял вас за шпика. Проклятые ищейки заходят иногда, подбивают на откровенность… Видите ли, босс проверяет меня после того, как однажды… А бывает и другое: те, кто видели фильм, цепляются, начинают ругаться…

Уверяю вас, — сказал я, — я ничего не знаю о фильме, а история «Бьюти» крайне интересует меня. Нельзя ли поговорить с самим хозяином бара?

Поговорить с боссом? — Он бережно опустил папиросы в карман: — Спасибо, покурю вечером с друзьями… Да ведь вы только что встретились с ним! Видели зеленую «Комету» около входа? Вам стоило лишь открыть дверцу, сесть с ним рядом, завязать разговор, как вот сейчас со мной. — Он чистосердечно расхохотался собственной шутке. — А вообще, сэр, повидаться с ним сейчас не так просто. Не то что в прежние дни, когда сам он стоял за прилавком. Тогда многие приходили сюда специально — взглянуть на него, и каждый выпивал стаканчик-другой.

Звякнул дверной колокольчик. Вошли двое — с обветренными лицами, в измятых, поношенных костюмах. Не присаживаясь, выпили по картонному стаканчику кофе, молча расплатились, так же молча ушли.

— Какие-то приезжие, — сказал бармен. — А вообще, видите, дело стоит. Устроили нам что-то вроде бойкота. Должно быть, из-за этого фильма. Но боссу-то теперь все равно. Вот повезло человеку! Да, извините! — Он схватил одну из бутылок, придвинул две стопки: — Выпьемте по случаю нашего знакомства? Я угощаю.

— Спасибо, — сказал я. — Но прошу вас, говорите медленнее: мне трудно следить.

— Хорошо. — Он выпил стопку, продолжал, чеканя каждое слово: — Сэр, интерес к вашей стране растет с каждым днем. Ну а дельцы стараются обратить этот интерес в свою пользу. Ну босс и откопал свой старый комикс, предложил в Голливуд.

— Комикс? — переспросил я.

— Да, комикс, который печатался в газете из номера в номер под фамилией босса… В Голливуде клюнули на это, дали ему кругленький капитал за право постановки «Тайны мурманского негра».

— А при чем здесь Мурманск? — перебил я. — Дело происходило совсем в другом месте.

Но бармен продолжал говорить. Он стал вдруг очень красноречивым. Он излагал содержание фильма, то и дело поглядывая на меня. Было трудно понять многое из его убыстрившейся речи. Но даже то, что я разбирал…

— Постойте! — перебил я опять. — Если я правильно вас понимаю, все показанное в этой картине — бессовестная, злобная ложь.

Ему жалко было прерывать пересказ кинособытий, о достоверности которых он решил, очевидно, узнать у меня. Но он замолчал, многозначительно взглянул на меня, сжав губы и приложив палец к кончику носа.

— Я так и предполагал, что вы окажете это. Я мало знаю о России, но поверить во все снятое в этой картине. Недаром публика бойкотирует нас, Однако на этой лжи хозяин сделал хороший бизнес.

Ему все же хотелось досказать до конца «Тайну мурманского негра».

А в фильме есть все же увлекательные сцены! Например, когда возле отеля в Мурманске на русскую медсестру — ее играет Оливия Хаксли — бросается белый медведь и капитан «Бьюти» стреляет из кольта… Или когда негр бежит с деньгами капитана, а русские разведчики нападают на ложный след… Скажите, правда, что на улицах ваших городов еще встречаются медведи?

— Нет, медведи живут у нас, главным образом, в зоопарках… Между прочим, как фамилия вашего босса?

Он произнес фамилию, показавшуюся мне знакомой.

— Как? Повторите, пожалуйста! — вскрикнул я. Он повторил фамилию хозяина бара.

В эти мгновения мучительное чувство какой-то глубокой вины охватило меня.

Я понял, как неправильно поступил, не опубликовав до сих пор подлинную историю последнего похода «Бьюти оф Чикаго».

Я сидел в тот вечер на двадцать восьмом этаже шумного нью-йоркского отеля, а в памяти возникали черные отвесные скалы поселка Китовый, бьющийся в их подножье штормовой океан, наши разведчики, которые шли в туманную даль на старом норвежском боте. Звучала в сознании песня, навсегда связанная с образами и переживаниями тех незабываемых дней:

Полярный край, туманами повитый, Гранит высокой, северной земли. Здесь океан бушует Ледовитый, Здесь боевые ходят корабли.

За бортом волны серые шумели, Тугой прибой в крутые скалы бил. Стоял моряк с винтовкой и в шинели И на прощанье другу говорил: — Громи врага, стреляй быстрей и метче! В походах нас усталость не берет. Иди вперед, испытанный разведчик, Иди вперед, всегда иди вперед! И он сражался, рук не покладая, И не смежила смерть орлиных глаз. Прошла по сопкам слава молодая И до кремлевских башен донеслась… Полярный край, туманами повитый, Гранит высокой, северной земли. Здесь океан бушует Ледовитый, Здесь боевые ходят корабли…

Майор Людов и Сергей Никитич Агеев, которым я рассказал, после возвращения из Нью-Йорка, о встрече в портовом баре, согласились со мной, что полезно и своевременно опубликовать книгу, написанную на основе наших воспоминаний фронтовых дней.

Я вновь перелистывал свой пожелтевший от времени североморский блокнот. Отчетливей вспоминались дела и люди героического тысяча девятьсот сорок первого года. Несколько памятных событий сплелись в крепкий сюжетный узел: и клятва боцмана Агеева, и фронтовая любовь Люси Треневой, и зловещие обстоятельства гибели капитана Элиота.

И, работая над этой повестью, я не мог не вспоминать сказанные мне Людовым слова:

— А вы знаете, почему чайкам удается ловить рыб? Потому что рыбы, по устройству своего зрения, принимают чаек за облака и, следовательно, не опасаются их…

Глава вторая МОРЯК В ОБГОРЕЛОМ БУШЛАТЕ

Люся Тренева не могла понять, почему это некоторым доставляет удовольствие в такое время глупыми приставаниями так отравлять ей жизнь!

Ну девушка как девушка! И неразговорчивая и наружностью не лучше других: нос торчком, брови слишком тонкие, вразлет, щеки круглые, какого-то неприлично розового цвета. Правда, волосы вот, золотисто-каштановые, мягкие, очень украшают лицо. Перед отъездом на Север хотела обрезать косу — только мешает в работе, да мама уговорила оставить как есть. Но уж эти ухажеры! Нужно же понимать настроение человека!

Взглянула мельком в зеркало над умывальником, приготовляя шприцы, ставя кипятильник на плитку в комнате дежурной сестры. Сегодня совсем некрасивая: румянец пропал. Оказывается, в конце концов, он всетаки не портил, а украшал щеки! А нос, наоборот, покраснел, волосы сбились, космами торчат из-под белой косынки.

Не выспалась. Всю ночь пришлось сперва принимать раненых, потом помогать в операционной…

Все время подвозят раненых с переднего края, от реки Западной Лицы, где наши остановили фашистов. А еще здесь вот, в палатах, моряки с погибшего тральщика, с обожженными лицами, изуродованными руками. Одному сменила повязку, другому сделала обезболивающий укол… Так и не уснула всю ночь, переходя от койки к койке.

В дверь заглянул дежурный краснофлотец:

— Тренева, к телефону.

Она выбежала в вестибюль. Может быть, наконец Ваня. Ах, если бы это был Ваня!

В телефоне зазвучал незнакомый, беспечный голос. Люся чуть было не всхлипнула от обиды:

— Нет, никакой расчески в матросском клубе я не теряла! И в кино не собираюсь идти. Потрудитесь по служебному телефону не болтать ерунды. Не стыдно вам, товарищ, мешать мне работать!

Возвращаясь в дежурку, бросила взгляд в окно на деревянные, закомуфлированные дома, на кривизну выбитых в граните проспектов, на трапы, сбегающие вниз, туда, где темно-синяя полоса спокойного сегодня залива. Перед окном — площадка скверика, две скамейки без спинок. Прохаживаясь у этих скамеек, Ваня, бывало, поджидал ее после концертов в Доме флота.

Но вот уже не приходит несколько дней. Теперь он не артист ансамбля песни и пляски, он — боец морской пехоты: подал добровольно докладную об отправке его на передний край. В Доме флота сказали, что Иван Бородин отчислен аз ансамбля. И вот уже не приходит несколько дней. Не послан ли уже срочно на фронт, не бьется ли в сопках, откуда привозят раненых? Там, конечно, не только раненые, но и убитые и пропавшие без вести, оставшиеся среди безлюдных ущелий…

Кипятильник урчал и содрогался, из-под никелированной крышки вырывался острыми струйками пар. Выключила плитку, провела рукой по глазам. Только не расстраиваться, а то еще заплачешь в такое страшное время…

— Прошу разрешения, сестрица!

В дверях дежурки стоял высокий моряк в застегнутом бушлате. Бескозырку держал пальцами, плотно замотанными белоснежным бинтом. С круглого медножелтого лица, из-под рыжеватых бровей сурово смотрели белесые, яркие глаза.

— Выписались, товарищ старшина? — улыбнулась ему Люся.

— Так точно. Зашел проститься, за внимание вас поблагодарить. Руки мне вылечили отлично. И спасибо, что бушлат починили.

— До свидания, товарищ старшина, всего вам доброго! И чтобы вам больше сюда не попадать!

— Есть, сестрица, больше сюда не попадать!

Четко повернулся, пошел к выходу на улицу по вестибюлю. Перед дверью надвинул на курчавые волосы бескозырку, вышел, не обернувшись.

Вот хороший человек! И выносливый такой, терпеливый. Когда пришел в приемный покой обгорелый, в намокшей одежде, страшно было смотреть на его багровые, покрытые волдырями и ссадинами руки. На перевязке ни разу не застонал, не отвечал на расспросы, как ухитрился так обжечь руки. Но товарищи с погибшего тральщика «Туман» рассказали: он боцман, руки опалил, когда работал на юте подожженного фашистами корабля, сбрасывая готовые взорваться от пожара глубинные бомбы. А потом спустился в машинное отделение, вынес на палубу раненого друга…

Да, он не такой, как другие, этот боцман с «Тумана». Не заигрывал, не заговаривал с ней, даже когда стали подживать его пальцы, утихла в них мучительная боль.

Сидел неподвижно, молчал, думал о чем-то своем, смотря в пространство задумчивым взглядом.

А сейчас не обидела ли его? Понял ли правильно «И чтобы вам больше сюда не приходить»? Не потому ли ушел, не обернувшись, что обиделся на шутку? Но нужно побольше шутить, смеяться, нельзя унывать, кукситься в такое грозное время.

Со стены вестибюля из черного раструба громкоговорителя звучал голос:

«В течение последних суток войска Красной Армии вели ожесточенные бои с противником на всем фронте от Ледовитого океана до Черного моря. После упорных боев наши войска оставили города Николаев и Кривой Рог. Николаевские верфи взорваны. На подступах к Одессе части морокой пехоты сдерживают развивающееся наступление немцев… На петрозаводском направлении продолжается наступление гитлеровских войск…»

Нет, лучше не слушать, не вдумываться в то, что происходит сейчас на пылающих со всех сторон света фронтах… Слава богу, мама далеко от фронта, фашисты не доберутся туда… А может быть, Ваня уже уехал? Срочно под Одессу или на Петрозаводский фронт… Нет, все-таки выбрал бы минутку проститься…

Она поспешила в палаты, где ждут раненые, где можно отвлечься от мучительных мыслей.

Не заметила, как подошло время сменяться. Проходя снова вестибюлем, привычно шагнула к окну. В такое время, бывало, Ваня приходил к госпиталю, ждал, прохаживаясь возле скамеек.

Матрос в бескозырке, чуть сдвинутой на затылок, с сумкой противогаза, свисающей через плечо, стоял на площадке, знакомым движением вобрав голову в плечи.

«Ваня! Пришел!» — чуть не вскрикнула Тренева.

Выбежала из подъезда. Ваня спешил навстречу с радостной, белозубой улыбкой.

— А я думала, уехал ты! — Сжала протянутые руки, посмотрела в повзрослевшее за дни разлуки лицо.

— Точно, уехал! Ушел, говорят по-флотски. На попутном ботишке, ночью.

— И не сказал мне ни слова!

А как сказать? Из полуэкипажа — на пирс, с пирса — на корабль.

Открытку мог бы бросить.

— Да, письмо следовало подать, котелок не сработал. Только оттуда писать — дойдет через неделю. Обещали мне, как осмотрюсь, отпустят на сутки для устройства личных дел. Вот и отпустили. Неплохой у нас командир.

— А в бою ты еще не участвовал, Ваня?

— В бою? — Помрачнел, поправил противогаз, взглянул в ее любящие, тревожные глаза: — Нет у нас, Люська, никаких боев.

— Да, ведь ты на переднем крае?

— Просился на передний край, а угодил прямым курсом на край земли.

Она смотрела вопросительно, недоуменно.

— Адрес: полевая почта 30607, а говоря между нами, поселок Китовый.

— Китовый?! — воскликнула Люся. Сразу почувствовала облегчение. Знала, Китовый — дальний морской пост, на выходе в океан. Это уж никак не линия фронта. Значит, в безопасности Ваня.

— Вот ведь, Люська, дела какие, — хмуро продолжал Бородин. Он спешил излить душу, рассказать о своей неудаче.

— Законно говорят краснофлотцы: помни флотское правило — хочешь попасть на юг — подавай докладную, просись убедительно на север.

— А зачем тебя послали в Китовый?

Она боялась слишком явственно проявить радость, глядя в его огорченное лицо.

— Зачем? Я ведь певец-то между прочим, а по боевому расписанию радист. А что душа горит с врагом схватиться лицом к лицу, это во внимание не принимают. Мне бы разведчиком стать, морским пехотинцем… Помнишь, как я в ансамбле новую песню пел?

Коснувшись ее руки, вполголоса запел своим бархатным баритоном:

Громи врага, стреляй быстрей и метче! В походах нас усталость не берет. Иди вперед, испытанный разведчик, Иди вперед, всегда иди вперед!

Помнит ли она. Это было совсем недавно, когда Ваня впервые удостоился чести исполнять сольную песню. Она сидела в одном из боковых рядов большого зрительного зала, а на далекой, сияющей сцене вытянулись широким полукольцом певцы и танцоры краснофлотского ансамбля песни и пляски — все в белом, с поблескивающим золотом на ленточках бескозырок.

У нее перехватило дыхание, когда руководитель концерта объявил очередной номер программы и Ваня вышел вперед, запел о разведчиках-североморцах… Тогда они были знакомы только несколько дней… Это было так недавно и в то же время так бесконечно давно…

— Вот они, дела-то, какие! — сказал Бородин.

Успокоительно, нежно взяла его под руку. Он слегка отстранился, оглянулся кругом: не положено матросу идти под руку с девушкой по улице военно-морской базы.

— Да разве у вас так уж там тихо? — спросила Люся.

— Не так уж тихо, — нехотя откликнулся Бородин. — Фашисты то и дело мимо летают, по дороге в Мурманск. Мы, конечно, заградительный огонь ведем. Они нас как-то даже бомбить пытались, рассказывают ребята. Только и тогда, понимаешь, видели их на высоте метров в пятьсот! А мне хочется вплотную сойтись с врагом, в глаза подлому посмотреть, прежде чем своими руками прикончу…

Боцман Агеев стоял в эти минуты внизу, на дощатом настиле пустынного пирса, смотрел вслед уходившему кораблю.

По заливу бежали маленькие, ровные, округлые волны. Они были сейчас ярко-синими, будто отливали радужным, маслянистым мазутом. Вода чуть колыхалась, хлюпала, ударяясь в устои причала. Под нависшими срезами дальних утесов море казалось чернильно-черным, а там, где только что прошел «Шквал», вырос травянисто-зеленый полукруглый расплывчатый след, пересекая наискосок середину залива.

Агеев смотрел неподвижно, чуть надвинув бескозырку на опаленные брови.

«Шквал» уже подходит к горлу залива. Вот изменил курс, поворачивается, сдваивает мачты. Исчезла прямая белая цифра на скуле тральца, лапа якоря прочернела в отверстии клюза. Под кормой словно застыла снежная полоса — это крутится пена взбиваемой винтами воды. На мостике корабля передвигаются силуэты людей…

Агеев вздохнул, стиснул пальцы, обмотанные бинтами. Боль пронизала предплечье, отдалась во всем теле. Но сильнее, невыносимее болела душа. Эх, тяжко мотаться вот так, без дела, когда повсюду идут бои, друзья моряки ведут свои корабли в океанские дали!

С моря дул свежий, нестихающий ветер, и боцман застегнул верхнюю пуговицу бушлата. На рукавах, на черном добротном сукне коричневели следы ожогов. Материя еще держится, но ворс выгорел здесь и там, пожалуй, скоро появятся, дыры. Пропал, похоже, бушлат! Девушка в госпитале отлично заштуковала локти и грудь, но вот на боку тоже коричневеет пятно, материя расползется и здесь.

Он оглядывал бушлат, старался успокоиться, отвлечься от тяжелых воспоминаний. Куда податься теперь? Только что заходил в отдел кадров узнать, не нужен ли на какой-нибудь сторожевик или тральщик боцман. Нет, все штаты полны. Попытаться попасть на торпедные катера? Или в морскую пехоту? Может, под Смоленск, где Гитлер прется вперед, может, под Одессу, где бьют врага бесстрашные черноморцы? Нет, лучше бы опять на корабль… Эх, «Туман», «Туман»! Не уберегли мы тебя, лежишь ты на дне Баренцева моря вместе с друзьями матросами, погибшими, тебя защищая…

Обернулся, словно кто-то тронул его за плечо. В конце пирса, возле трапа, протянутого по скалам, в сторону городских домов, стоял низкорослый, худой пехотинец. Пехотинец улыбнулся странно: одними губами, приложил к пилотке костлявую руку.

Нахмурившись, боцман ответил на приветствие. Прошагал по причалу, спрыгнул на скользкие камни, пошел вдоль берега, где ленивые волны, чавкая, набегают на коричневый острый базальт. Пройдя сотню шагов, присел на плоский обломок скалы. Что ж, придется вернуться в полуэкипаж, ждать назначения. Зря, значит, упросил врача, выписался раньше срока. Ведь кожа на руках еще не совсем зажила. И вот бездельничай, жди…

— Тоскуешь, морячок? — прозвучал рядом чуть насмешливый голос.

Он поднял голову. Тот же маленький пехотинец сидел на соседнем обломке скалы, смотрел пронзительным взглядом бледно-голубых глаз. Пилотка с вишневой звездочкой надвинута на оттопыренные уши, из-под задранной ветром полы шинели торчат ноги в коротких кирзовых сапогах.

Боцман только двинул плечом, будто отгонял надоедливую муху.

— Смотри не простынь, на камне-то сидя, — тонким голосом сказал пехотинец. — Одежка твоя — плохая от ветра защита.

— Не одежка это, а бушлат, — поправил внушительно боцман. — Запомните на будущее время. Почтительно о нем нужно говорить.

— Запомню, — опять словно усмехаясь, оказал пехотинец. Он глядел теперь в высокое, пересеченное облаками небо. — А сейчас, похоже, воздушную тревогу сыграют.

Он еще не договорил, а из-за гряды сопок уже накатывался урчащий, такой знакомый гул самолетных моторов. И сразу захлопали далекие зенитки, завыли корабельные сирены, среди облаков расцвели ватные комочки разрывов.

— Ложись! — крикнул пехотинец.

— Гадам кланяться не буду! — вскакивая, ответил Агеев. В бессильной ярости он вскинул обмотанные бинтами кулаки, послал отчаянный матросский загиб навстречу «мессершмиттам», вывалившимся из-за вершин. А в следующий момент цепкие руки схватили его, потянули за камень, пригнули голову к мшистой поверхности валуна.

Сверкнуло ослепительное желтое пламя, вблизи что-то прогремело, прострекотало. И вот уже отдалились залпы зениток, стихло завывание моторов.

— Так, — сказал, распрямляясь, боцман. Он был смущен и рассержен. — Тебе кто позволил меня на землю валить?

Маленький пехотинец молча провел пальцем по длинной выбоине на граните. Здесь только что сидел боцман. Здесь прошла очередь с фашистского самолета. Пехотинец молчал, улыбался по-прежнему одними губами, невесело, зло.

— Так, — повторял Агеев. — Выходит, ты меня от смерти спас? За это спасибо.

Ему было неловко под пронзительным, неотступным взглядом водянисто-голубых глаз.

Только не нравится мне, что ты зубы скалишь все время.

А что мне, слезы лить? — спросил пехотинец.

— Слезы лить незачем, а растягивать рот до ушей — это тоже не манера.

Агеев присел на прежнее место.

— Ну, а теперь иди. Нечего меня рассматривать — я не картина.

Незнакомец снова провел по камню рукой, старательно подложил под себя полы шинели: видно, устраивался надолго.

— Скажи-ка, друг, это сейчас в море «Шквал» вышел? — Ну, «Шквал», — откликнулся Агеев.

— И что это у вас здесь названия кораблей какие чудные? «Шквал», «Гроза», «Смерч», «Туман»… Еще «Пассат» был, его, слышно, тоже немцы потопили. Имена! Словно вся ненастная погода тут собралась.

— А он так и называется — «дивизион ненастной погоды», — сказал с нежностью и болью Агеев.

Его собеседник поднял камешек, бросил в море. Камешек запрыгал рикошетом по воде.

Занятно. А еще, может, подскажешь, какие корабли есть в этом дивизионе?

Каким положено быть, те и есть, — откликнулся боцман. — Только постой, откуда ты все эти названия знаешь?

Значит, знаю… — Поправил пилотку, сделал движение встать. — Ну, ладно, пока прощай, морячок.

Нет, не «значит, знаю». — Агеев смотрел пристально на пехотинца. — Слишком, я вижу, ты осведомленный.

Незнакомец встал с камня.

Идти мне пора. Только помни: в другой раз, как сыграют тревогу и услышишь самолет, падай на чем стоишь.

Нет, подожди! — тоже встал Агеев. — Теперь мне любопытно о тебе больше узнать. Покажи документы.

Завтра покажу, — сказал протяжно незнакомец, шагнув в сторону трапа.

Стой! — крикнул боцман. Ухватил идущего за плечо, и вдруг почувствовал себя как в капкане. Руки маленького пехотинца стальной хваткой сжали его.

— Осторожней, товарищ старшина, как бы мне кости вам не сломать…

Пехотинец уже не улыбался. Боцман рванулся, почувствовал невыносимую боль в руках, замер.

— И вправду, мне нужно идти, — звучали чуть насмешливые слова. — Хотелось побеседовать с вами, да вы раздражительный очень, под пули подставляете лоб. А незнакомых людей лапайте осторожней. Знаете, что такое самбо?

Он не успел договорить, и уже лежал на камнях, распластавшись под грузом большого, мускулистого тела.

— Что такое самбо, я не знаю, — сказал Агеев, задыхаясь, весь вспотев от боли в обожженных руках. — А вот вам наша поморская ухватка. И кто вы такой есть, сейчас в комендатуре узнаем.

— Отпусти, старшина, — хрипло сказал пехотинец. — Не хочу я тебе кости ломать… Отпусти.

— Сдам с рук на руки патрулю — тогда порядок, — откликнулся Агеев. — Ну, поднимайся, пошли.

— Пошли, — согласился лежащий.

Молниеносно рванулся, взлетели полы шинели—и маленький пехотинец уже стоял на ногах, на недосягаемом расстоянии, осклабясь своей невеселой усмешкой.

— Прием ваш хорош, товарищ старшина, нужно будет и его на вооружение взять. Только против самбо он слабоват.

Он потер бок, застегнул нижний крючок шинели.

— Ну вот что, идти так идти. А то как бы нас комендантский патруль не застукал: валялись, как пьяные… Похоже, все-таки нужный вы нам человек.

— Кому это вам? — опросил боцман, поправляя сбившиеся бинты.

— Узнаете, — отрывисто сказал пехотинец. — Послали меня проверку вам сделать. Я от госпиталя вслед за вами шел. Как начали вы самолет на кулачки вызывать, думаю, нет, не подходит. А когда бдительность проявили, да еще схватили меня, несмотря на сожженные руки, смекнул, пожалуй, подружимся мы, товарищ Агеев.

— Стало быть, и фамилию мою знаешь? — спросил боцман.

— Знаю и фамилию твою, и что служил ты на «Тумане», на геройски погибшем корабле, и что в десанте уже довелось тебе побывать — ходили вы к Большой Западной Лице с бесстрашным комиссаром Стрельником, вражеский склад там подорвали… Так вот, хочу я тебя в наше подразделение свести, на пробу. — Он понизил голос, хотя кругом на голом морском берегу не было ни души. — К разведчикам, в отряд особого назначения. А берем мы только тех, кто к нам по доброй воле идет и на любые тяжелые испытания согласен.

Он повернулся, словно не глядя на боцмана, шагнул в сторону трапа, но Агееву казалось, и сейчас чувствует на себе взгляд маленького пехотинца.

Боцман тоже двинулся к трапу. Поднимались плечом к плечу туда, где шеренгами, одна над другой, вытянулись дощатые домики заполярного городка.

На корабль я снова мечтал… — сказал задумчиво боцман. — Море люблю больше жизни.

Много у нас есть таких, которые к кораблям сердцами приросли, — так же задумчиво откликнулся его спутник. — Увидишь: и подводники у нас есть, и катерники, и моряки с эсминцев. Только сейчас такое время — там нужно быть, где ты Родине больше полезен. Впрочем, командир велел передать: не полюбится тебе у нас — отпустим обратно в экипаж, будешь ждать, пока на корабль не возьмут. — Пехотинец помолчал. — Только думаю, брат, полюбимся мы друг другу. Потому что подразделение наше сухопутно-морское. И орлу, вроде тебя, у нас много дела найдется. Недаром хочет тебя видеть один замечательный человек.

— Какой замечательный человек? — спросил Агеев.

— Политрук товарищ Людов, любимый наш командир, — задушевно сказал маленький пехотинец.

Глава третья БОЦМАН ДАЕТ ОБЕЩАНИЕ

Разведчики жили в большом деревянном доме, там, где обрывалась улица заполярного городка и начиналось ущелье с вьющимся в его глубине порожистым горным ручьем.

Дом был двухэтажный, когда-то окрашенный в светло-желтый нарядный цвет, но покрытый, после начала войны, грязноватыми полосами камуфляжа. Совсем недавно, в мирные дни, здесь помещалась начальная школа. В двух просторных комнатах еще и сейчас стояли перед классными досками низенькие, изрезанные перочинными ножами и залитые чернилами парты.

Из других комнат парты были вынесены, составлены одна на другую по бокам широкого коридора. У входа в коридор стоял на вахте вооруженный полуавтоматом боец.

Но хотя в комнатах, лишенных школьных досок и парт, возвышались теперь двухъярусные солдатские койки, а вдоль стены синели вороненой сталью составленные в пирамиды винтовки, никто бы, пожалуй, не подумал, что живущие в этом доме люди почти каждый день встречаются со смертью лицом к лицу, что об их удивительных подвигах будут слагаться легенды и песни.

Их было не очень много, теперешних обитателей старой деревянной школы, и, на первый взгляд, каждый из них напоминал рядового бойца сухопутья — подтянутого, скромного, одетого в одноцветную, тускло-зеленую, защитную форму.

Но когда утром звучал сигнал побудки и разведчики вскакивали с коек, бежали к умывальникам, выстраивались для физзарядки на обнесенном глухим высоким забором дворе, на мускулистых торсах большинства этих здоровых ловких ребят пестрели сине-белыми полосами изрядно поношенные, чисто выстиранные, тщательно заштопанные «морские души» — тельняшки.

Здесь были комендоры с эскадренного миноносца «Серьезный», поставленного на ремонт в первые дни войны после молниеносного боя с шестью «юнкерсами», спикировавшими на него из-за туч. Были матросы с гидрографического судна «Меридиан», потопленного фашистами в Белом море, около Семи Островов. Когда маленький кораблик принимал на борт жен и детей маячных служащих, четыре немецких миноносца пустили его ко дну.

Были здесь акустики и радисты с недостроенных подводных лодок, летчики с погибших в бою самолетов, после спуска на парашютах и долгих блужданий в сопках вернувшиеся к своим. Были солдаты и старшины, которые вышли из окружения на Карельском фронте. Самых выносливых и боевых зачислили по их просьбе в отряд особого назначения.

Обо всем этом узнал Агеев позднее. Его спутник («Сержант Кувардин», — отрекомендовался по дороге маленький пехотинец.) оказался не очень разговорчивым, да и сам боцман не был в настроении вести беседу.

Они молча подошли к дверям старой школы. Сержант бросил несколько слов часовому у входа. Часовой вызвал дежурного командира, которому боцман предъявил документы.

Они прошли в безлюдный, уставленный двухъярусными койками зал.

Навстречу им шагнул стройный дневальный.

— Разместите старшину. Будет пока в нашей роте, — приказал Кувардин.

— Есть, товарищ сержант, — сказал дневальный. — На койке Коврова разместить?

— Можно, — сказал Кувардин. — Письмишка мне, между прочим, не принесли?

— Еще пишут, товарищ сержант, — сочувственно ответил дневальный.

Дневальный провел боцмана к окну, где в тусклом свете хмурого полярного дня, возле проклеенных крестнакрест бумажными полосами стекол возвышалась свободная верхняя койка, по-военному аккуратно застеленная чуть помятым бельем. В центре байкового, подоткнутого с боков одеяла сверкал начищенной бляхой свернутый краснофлотский ремень.

— Вот здесь располагайтесь, товарищ старшина…

Похоже, занята койка? — спросил Агеев.

Свободна, — сказал дневальный. — Сейчас сменим белье — и размещайтесь.

Ничей теперь. Хочешь, возьми хоть себе. — Дневальный говорил чуть потупившись, в его голосе была боль. — Золотой парень носил этот ремень, а родных у него никого.

— Так, — сказал боцман. — Недавно, значит, погиб? — Вчера не вернулся с задания. Ленька Ковров…

Золотой парень, мы его на берегу моря в камнях схоронили.

Агеев присел на табурет рядом с койкой.

«Располагайтесь». Нет у него ничего, только форма второго срока, обгорелый бушлат да трубка Пети Никонова в кармане. Все осталось на «Тумане», лежит теперь на дне моря. «Ладно, если брошу здесь якоря, получу в баталерке новый такелаж», — думал Агеев.

Гул многих голосов доносился сквозь оконные стекла.

Агеев вышел на школьный двор.

Двор напоминал небольшой стадион. Невдалеке от забора стояла, желтея поцарапанной кожей прямой круглой спины, высокая «кобыла», через нее прыгали бойцы. Несмотря на холодный ветреный день, бойцы были в одних трусах, круглые мускулы вздувались под бледной кожей людей, не знающих южного солнца. Но разгоряченные лица были покрыты северным желтоватым загаром, руки до запястий — в загаре, как в темных перчатках.

На двух столбах была подвешена боксерская кожаная груша. Человек в трусах и тельняшке яростно молотил ее кулаками, будто на подлинном ринге. Дальше, по сложенному вдвое брезенту катались два обнаженных тела — шла схватка классической борьбы. В глубине двора сгрудилась кучка парней, одетых в армейскую форму.

— А вот сейчас кок-инструктор пойдет гвозди рвать! — раздался оттуда молодой веселый голос.

Агеев подошел к группе.

Между двумя козлами была протянута над землей сосновая длинная доска.

Толстый, массивный мужчина, стоя на конце доски, подняв напряженно локти, надвигал на глаза широкую повязку.

— Это мне запросто, — густым голосом говорил толстяк. — Некогда мне тут с вами возиться: как бы борщ не переварился.

Он явно волновался, его лицо под повязкой было малинового цвета.

Ладно, кок, не переварится ваш борщ, — добродушно сказал человек в морском кителе с тоненькими золотыми нашивками. Над его большим смуглым носом, под козырьком фуражки, блестели круглые стекла очков.

Начали, — скомандовал стройный разведчик.

Толстяк осторожно шагнул вперед, наклонив пересеченное повязкой лицо.

Доска под ним закачалась.

Он сделал еще шаг, балансируя руками. Всего, прикинул боцман, нужно пройти по доске шагов шесть — восемь.

Никитин, не выглядывать под повязку, не жулить. Разведчиков не проведешь! — крикнул тот же задорный голос.

А я разве жулю? — сказал Никитин. Сделал еще шаг. Доска под ним раскачивалась, выгибалась.

— Кого обманываете, товарищ Никитин? — прозвучал резкий голос человека в очках. — Надвиньте повязку ниже!

Толстяк вскинул руку, коснулся повязки и тотчас остановился, покачиваясь посреди доски, не решаясь идти дальше. Вот поднял было ногу, пошатнулся, вместо того чтобы шагнуть вперед, тяжело спрыгнул на каменистую землю.

— Тонет! Теперь обморозится! — весело закричали кругом.

Никитин сдернул повязку с толстощекого лица.

Говорю, некогда мне, ужин перепреет. И вовсе я не смотрел, товарищ политрук! Только с равновесия меня сбили ребята!

— Товарищ командир, вы следующий! — кричали кругом.

— А задачу отработать вам все-таки придется! — сказал человек с лейтенантскими нашивками вслед уходившему коку.

— Есть, отработать! — откликнулся уже возле двери кок.

Человек в командирском кителе снял очки, сунул их в карман, протянул руку к повязке. У него, показалось боцману, был немного рассеянный, как будто беспомощный взгляд — такими кажутся глаза людей, которые привыкли носить очки и пытаются обходиться без них.

Но взяв повязку, ловко и крепко затянув ее вокруг худощавого большеносого лица, командир разведчиков уверенно пошел по доске.

Он шел, осторожно выбрасывая ноги, балансируя слегка расставленными руками, чуть запрокинув стянутое повязкой лицо. Доска была длиной метра в четыре, очень легко прогибалась. Но командир шел уверенно, доска почти не шаталась под ним, как шаталась под ногами кока, остановившегося теперь у двери — посмотреть, как отработает задание командир.

Один раз нога в начищенном флотском ботинке повисла над пустотой, но человек в кителе тотчас снова нащупал доску подошвой, быстро дошел до конца и легко спрыгнул на землю.

— Помнится, товарищ Никитин, Стендаль писал, что храбрость итальянца — вспышка гнева, храбрость немца — миг опьянения, храбрость испанца — прилив гордости, — сказал он, сдернув повязку. — Что бы оказал Стендаль, если бы сейчас увидел вашу храбрость? Ну а теперь идите, чтобы не переварился борщ…

С улыбкой он вынул из кармана очки, тщательно протер стекла. Его глубоко сидящие глаза глянули на Агеева. Этот взгляд не казался уже боцману беспомощным и рассеянным.

— А теперь, может, попробует новичок? — оказал командир разведчиков.

— Есть, попробовать, — откликнулся Агеев.

Он взял протянутую ему повязку, платно затянул широкую ткань, без колебаний пробежал по заплясавшей под ногами доске. Недаром приходилось ему столько раз бегать в полярной тьме по палубам кораблей, бешено качаемых волнами. Спрыгнув на землю, снял повязку, протянул близстоящему бойцу.

— Вот это орел! — произнес восхищенно кто-то.

— Браво, боцман, — тихо оказал Людов. Конечно, Агеев уже догадался, что командир, на которого все смотрят с таким уважением, это и есть политрук Людов. — А теперь, если не возражаете, пойдем побеседуем немного.

Комната командира отряда была на втором этаже школы. Около окна — застеленный газетами столик, вдоль стены — узкая красноармейская койка, над койкой — большая карта-двухверстка, утыканная змеящейся линией маленьких бумажных флажков. В углу комнаты — полный книг шкаф.

Людов сел к столу, просматривая вынутую из папки бумагу.

— Вурда хар ди де? — сказал вопросительно, не поднимая глаз.

Боцман напрягся. Что-то знакомое есть в этих непонятных словах. Но он не уловил смысла фразы.

— Вурдан бефиндер ди дет? — произнес командир более раздельно. Из-под очков блеснули на боцмана темные, будто смеющиеся глаза.

Ах, вот что! Командир говорит по-норвежски. Что ж, попробуем ответить.

— Так, мэгед годт, — раздельно произнес боцман. — Варсго ат геге пладс, — гостеприимно сказал Людов.

Агеев придвинул стул, сел, положив на колени свои забинтованные руки.

Людов произнес еще какую-то непонятную фразу, ждал ответа. Агеев молчал.

Значит, кое-что кумекаете по-норвежски. А понемецки, видимо, нет, — сказал Людов.

По-норвежски рубаю немного, — откликнулся боцман. — Когда мальчишкой был, я на двухсоттонке ходил, встречались мы с норвежскими рыбаками. Да ведь давно это было, запамятовал чуток. Английский, как боцман дальнего плавания, тоже различаю. В Лондоне и в Глазго бывал. А последнюю фразу вы по-немецки сказали?

По-немецки, — откликнулся командир. — Придется вам, Сергей Никитич, вспомнить норвежский, да и немецкий подучить, если останетесь, конечно, у нас. Работают тут с нами норвежские патриоты, те, кто сюда к нам вместе со своими семьями от фашистов бежали на рыбачьих ботах… А немецкий… Знаете, как говорится, чтобы победить врага, нужно его хорошо знать… Кстати, не подскажете ли, если идти от мыса Нордкап к селению Тунес, какие опасности там на пути?

Опасностей там хватает, — усмехнулся Агеев. — Расположен поселок Тунес в двух с половиной милях меж запада к шелонику от мыса Кнившерудде…

— Меж запада к шелонику? — поднял брови Людов. — Это, товарищ командир, мы так по-поморски вестзюйд-вест обозначаем…

— Понятно, — сказал Людов.

Первым делом малые там глубины и приливноотливные течения больших скоростей…

Значит, хорошо известно вам это побережье?

Еще бы не известно! Я на рыбачьих посудинах там, почитай, все фиорды излазил. А что, там теперь фашисты? Свести туда разведчиков наших?

В боевые операции с нами вам еще рано ходить, — сказал Людов.

Как так рано? — приподнялся боцман на стуле. — В бой хочу идти, грудь с грудью сойтись с врагом, вытрясти из него подлую душу, отомстить за друзей с «Тумана».

В бой вы, боцман, пока не пойдете, — холодно сказал Людов.

Он подошел к окну, неподвижно смотрел наружу.

— И когда сможете пойти, обещать вам сейчас не сумею. Нужен нам специалист по морской практике, шлюпочному делу матросов обучать, вязке узлов, швартовке — всякой вашей боцманской премудрости. Этому вы товарищей должны обучить на «отлично», и в самый короткий срок. А сами в это время — норвежскому учиться и немецкому, — подчеркнул он последнее слово, — и борьбе самбо, в которой, как я слышал, вы не очень сильны, хотя и знаете поморские приемы. — Глаза под стеклами очков снова весело блеснули.

Командир сел за стол.

— А из пистолета умеете стрелять? На каком расстоянии поражаете мишень?

— Из пистолета не приходилось стрелять, — глухо оказал боцман. — Из пулемета на корабле огонь вел.

— Так вот, научитесь стрелять из пистолета «ТТ», из нагана, и из немецкого маузера и из парабеллума, из кольта, браунинга и из вальтера. В общем, изучите все системы ручного оружия, которые вам встретиться могут. Гранату метать приходилось?

Не приходилось, товарищ командир, — еще глуше сказал Агеев.

Так вот, освоите метание гранаты — стоя, лежа, сидя, через голову, из всех положений. Изучите все системы гранат: и ефку нашу, как ее бойцы называют, и гранату мильса, и немецкую на деревянной ручке. Сдадите испытание по метанию гранаты на «отлично». Знаете, как у нас говорят: «Прожиточный минимум для разведчика в походе — гранат четыре штуки, кинжал и пистолет».

Командир вынул из кожаных ножен, любовно держал в руке блестящий клинок, с гладкой рукояткой, с отточенным на славу (это даже со своего места увидел Агеев) лезвием.

— Похоже, из немецкого штыка сделан? — сказал боцман.

Из трофейного оружия. Производство наших умельцев. Таким вот кинжалом владеть, вероятно, не умеете тоже?

Ножом пырнуть — хитрость небольшая, — горько откликнулся боцман.

Не пырнуть ножом, а владеть им так, чтобы он при случае пистолет заменил, — сказал Людов. — Если останетесь у нас, получите на вооружение персональный походный нож, как каждый в отряде. Обращению с ним вас Матвей Григорьевич Кувардин обучит, тот, который вас с пирса привел. Великий он в этом деле мастер. Умеет бросать кинжал так, чтобы за десять — пятнадцать шагов поразить насмерть врага. Ну а еще, конечно, должны вы освоить бег с препятствиями, прыжки в длину и высоту. Должны научиться часами оставаться в застывшем положении, чтобы враг вас за камень принял. Вот если согласны изучить все это, а вместе о тем помочь вашими знаниями нам, тогда будете желанным товарищем в отряде.

— Товарищ командир, — взмолился боцман, — Да ведь я сейчас воевать должен, а не учиться! Пока я всю эту премудрость пройду, пожалуй, война кончится. А мне за товарищей мстить нужно. — Он перевел дух, поднялся со стула: — Я клятву дал в полуэкипаже — шестьдесят врагов собственноручно убить.

— Шестьдесят врагов? —переспросил Людов.

— Так точно. Втрое больше, чем они матросов на моем родном «Тумане» огубили.

Опустил руку в карман бушлата, вынул рывком новенькую трубку с наборным цветным мундштуком к темно-красной чашечкой для табака.

— Вот эта трубка мне от убитого друга Петра Никонова осталась. Поклялся я сделать на ней шестьдесят зарубок. А пока ни одной еще нет.

— Пока окончится война, успеете сделать свои зарубки, — по-прежнему тихо, но очень торжественно сказал Людов. Подошел к боцману вплотную, невесомо положил на его забинтованную кисть свои тонкие, смуглые пальцы. — Только если не изучите все, о чем говорю, может быть, и погибнете с честью, а клятву не выполните и наполовину. Еще долго придется нам воевать до полной победы. Поверьте мне, старшина!

Он глядел Агееву прямо в лицо своим глубоким, не затемняемым стеклами очков, настойчивым взглядом, и боцман не опускал желтоватых, ярких глаз.

— Так обещаете, Сергей Никитич, выполнить все, о чем говорю, чтобы послужить Родине, полностью отомстить за погибших друзей?

За окном завыла сирена: сигнал воздушной тревоги.

— Обещаю, товарищ командир. Нерушимое матросское слово даю, — сказал Агеев…

Для постороннего взгляда, подразделение, расквартированное в двухэтажном доме возле ущелья, вело обычную жизнь учебного отряда. Каждый день с утра бойцы вьбегали на зарядку, маршировали к камбузу на завтрак, потом занимались в классах, с трудом втиснув свои могучие тела между сиденьями и крышками детских парт, или уходили группами в окружающие город сопки…

Но никто из посторонних не видел, как сперва летними светлыми ночами, а потом под покровом осенней, дождливой мглы то одна, то другая группа вооруженных до зубов людей уходила от здания школы к недалекому «морскому берегу, где дожидался их или торпедный катер, или катер-охотник, а иногда и закопченный, низкобортный, оснащенный заплатанными парусами норвежский рыбачий бот.

Разведчики уплывали в ночь, брали курс к норвежскому берегу, оккупированному врагом, а через суткидругие возвращались обратно. И подчас с катера или с бота сходило меньше людей, чем ушло в бой. Кто-то навсегда оставался в сопках, схороненный друзьями среди мшистых береговых камней.

Но иногда на пирс главной североморской базы поднималось больше людей, чем отправлялось в разведку.

У некоторых из сошедших на берег были завязаны плотно глаза, закинуты за спину руки. На них была темносерая форма егерей корпуса «Великая Германия». На высоких кепи пленников желтели жестяные цветки эдельвейса, на их куртках звенели кресты и медали за победы в Норвегии и на Крите.

И боцман Агеев ходил уже не раз в эти ночные походы, обвешанный оружием, с кинжалом у пояса и заветной необкуренной трубкой в кармане стеганых штанов. Об одном из этих походов довелось мне вспомнить в нью-йоркском баре «Бьюти оф Чикаго».

Глава четвертая МОРЯКИ С «КРАСОТКИ ЧИКАГО»

О том, как наши разведчики спасли моряков с потерпевшего крушение судна, прочел я впоследствии в донесении сержанта Кувардина, написанном им в поселке Китовом:

«Находясь в боевой операции за линией фронта, западнее Варангер-фиорда, выполнено нами задание по уничтожению вражеского опорного пункта: при взрыве землянки полностью истреблен фашистский гарнизон в составе десяти егерей. При возвращении с операции морем, на боте Оле Свенсена, норвежского патриота, замечена моим напарником, старшиной первой статьи Агеевым, шедшая к берегу шлюпка. Будучи старшим по группе, я принял решение сблизиться с указанной шлюпкой на предмет захвата «языков».

По выяснении оказались в шлюпке не немцы, а три американских моряка с транспорта «Бьюти оф Чикаго», шедшего из Нью-Йорка в Мурманск. Из американцев один ранен в голову, другой — с переломом руки, все трое очень ослабели и замерзли. В связи с чем принято решение доставить их в главную базу. Однако перед Мотовским заливом вошли мы в густой туман, видимость нулевая, почему и пришлось высадиться в поселке Китовый, где, связавшись с главной базой, ждем укaзаний командования…»

Поселок Китовый — несколько одноэтажных домов у среза гранитной сопки, вытянувшейся над океанской водой.

С началом войны ушла из этих домов обычная жизнь, жизнь полярного рыбачьего поселка. Только в двух домиках разместились бойцы возникшей здесь в военные дни зенитной береговой батареи.

Здесь, у самой норвежской границы, довелось мне бывать по заданиям флотской газеты. Я хорошо запомнил ребристые, рассеченные трещинами, скалы над вечным грохотам нестихающего прибоя.

Скользкая пешеходная тропка взбегает от узкого причала, прижавшегося к подножию горы. Вдоль тропки вбиты в камень стальные кронштейны, натянут надежный трос, чтобы пешеходов не сбросило вниз штормовыми ветрами.

Такая же тропка вьется от домиков вверх, где, укрытые гигантской паутиной маскировочных серых сетей, смотрят в небо и в океан длинные орудийные стволы.

Поднимаясь к группе молчаливых, словно уснувших построек, ясно представлял я себе, что не так давно за окнами, затянутыми теперь черной бумагой затемнения, звучали женские и детские голоса, а внизу, у мокрых отвесных палов, качались рыбачьи парусники и мотоботы. А теперь семьи рыбаков эвакуированы в тыл, лишь моряки береговой батареи несут вахты на высотах…

С океана ползло серое молоко тумана, над скалами летел влажный, тяжелый снег, когда сигнальщик заметил на далеких смутных волнах бледные серебристые вспышки — мигание сигнального фонаря.

— Принимаю светограмму, — докладывал сигнальщик. — Пишут по нашему семафорному своду.

«Прошу разрешения подойти к пирсу, — сигналили с моря. — На борту бота группа разведчиков из двух человек, норвежский патриот, три моряка с потерпевшего крушение американского судна. Докладывает сержант Кувардин. Передал семафор старшина первой статьи Агеев».

— Напишите «Добро», — приказал командир батареи лейтенант Молотков.

Ваня Бородин готовился заступить на вахту, скучал, бродил среди зарослей ползучих березок. Тянулись из каменистых провалов коленчатые ветви с листками, будто выкованными из блеклой латуни. Собирал чернику, выискивал среди мхов шляпки белых грибов, когда сигнал боевой тревоги заставил стремглав броситься вниз.

Старый рыбачий бот медленно подходил к пирсу. Был отлив, рыжие бревна причала, покрытые дощатым настилом, поднимались высоко над водой. Краснофлотцы подавали с берега на бот зыбкие, скрипучие сходни.

Первым поднялся на пирс грузный старик в подбитом мехом комбинезоне. Над мясистым, багровым лицом навис козырек офицерской фуражки. Левая рука неподвижно висела на перевязи из обрывка парусины. Локтем другой руки американец бережно прижимал плоский пакет, завернутый в клеенку.

У второго, худощавого, с черной щетиной волос на измученном, бледном лице, пестрел из-под рукава комбинезона красно-желтый обшлаг полосатой пижамы.

Третьим поднялся на берег чуть сгорбленный негр в дождевике из толстой парусины. Под полями зюйдвестки блестело испачканное кровью лицо.

Негр обернулся, принял два чемодана, поданных снизу.

Вслед за ним вступил на пирс маленький разведчик с гранатами вокруг пояса, в шерстяном подшлемнике, надвинутом на костистый лоб. Плащ-палатка поверх ватника вздувалась под ветром, как широкие крылья.

Второй разведчик, рослый, широкоплечий, сидел в боте, придерживая сходню. Вытянулся во весь рост, передал негру чемоданы, одним прыжком очутился на пирсе. Помогал завести швартовы хозяину бота — норвежцу.

Лейтенант, затянутый в новенькую морскую шинель, шагнул навстречу американцам, взял под козырек:

— Командир базы лейтенант Молотков!

Конечно, командиром базы назвал себя для солидности. Какая там база — эти несколько домиков, затерянных в сопках! Опустил руку, ждал, что ответят, как поведут себя иностранцы.

— О-о! — протянул старик в высокой фуражке, глядя налитыми кровью, слезящимися глазами. Стал говорить быстро, непонятно. Горько пожалел в эти минуты молодой лейтенант, что ничего не сохранилось в памяти от школьных занятий английским языком.

— Донт андестенд [1] , — сказал Молотков, скрывая смущение любезной улыбкой.

Старик заговорил снова, раздельнее, громче.

Высокий разведчик стоял почтительно в стороне. На тусклой глади матросского черного ремня лежали его покрытые шрамами пальцы. Шагнул к лейтенанту, вытянул руки по швам экономным, полным достоинства движением.

— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? Старшина первой статьи Агеев.

— Обращайтесь, старшина, — с облегчением сказал Молотков.

— Если позволите, могу в этом деле помочь малость.

— А вы понимаете по-английски?

— Не то что понимаю, а кое-как разобрать могу. Рапортует, что, дескать, он — Чарльз Элиот, капитан транспорта «Бьюти оф Чикаго», порт приписки НьюЙорк. С ним первый помощник Нортон и матрос рулевой Джексон. Мы с сержантом Кувардиным еще раньше это у него разузнали. После гибели судна остальная команда ушла на шлюпках в неизвестном направлении… Спрашивает, не слышно ли о них здесь?

— Ясно… — сказал лейтенант. — О команде транспорта мы ничего не слыхали.

Агеев, запинаясь, подыскивая слова, перевел ответ лейтенанта.

Капитан Элиот заговорил снова. Агеев вслушивался напряженно.

— Просит немедленно связать его с представительством ихним в Мурманске, — сказал Агеев.

— Ясно… — повторил Молотков. — Переведите, старшина, что с представительством Соединенных Штатов его, конечно, свяжем. При первой возможности. Но до Мурманска отсюда далеко.

— А пока, — продолжал лейтенант, — дадим им обсушиться, покушать, разместим на отдых, окажем первую помощь. Что дальше делать, начальство решит… Насчет начальства, старшина, пожалуй, не переводите.

— Есть, не переводить насчет начальства, — сказал Агеев. Обратился к капитану. Старик перебил раздраженно.

— Ну, в чем дело? — спросил лейтенант.

— Говорит, прежде чем отдыхать, хочет связаться с Мурманском по радио или по телефону.

— Как будто это так легко из нашей чертовой дали! — пожал плечами командир батареи. — Объясните ему, связаться с Мурманском не так просто, сейчас доложу командованию, запрошу инструкций…

Разведчик затоварил, старик слушал, упрямо склонив голову. Дул мокрый, пронзительный ветер. Негр стоял горбясь, опустив тяжелые руки. Кувардин переминался нетерпеливо с ноги на ногу: дело сделано, нужно обогреться, поесть, объясняться можно и в закрытом помещении. Худощавый американец оказал что-то капитану убедительно, негромко.

— О’кэй! — буркнул наконец старик. Сунул в карман комбинезона жилистую, багрово-синюю руку, извлек толстую пачку зеленых узких кредиток. Отделил три кредитки, ткнул в сторону негра, услужливо подавшегося к нему. «Рум», — невнятно прозвучало в коротком приказе.

— А теперь велит матросу сбегать в ближайшую лавочку, взять бутылку рома, — с прежней почтительной серьезностью перевел Агеев. — Четыре доллара ему дал.

— Ну это понятно и без перевода, — не мог не улыбнуться лейтенант. — Объясните им, что ромом здесь не торгуют.

— Да уж и угостился он в шлюпке из нашего НЗ, — сказал нетерпеливо ждавший Кувардин. — Ишь он какой на выпивку лихой.

— Ну, может, нездоров, рука у него сломана, боль какая, — откликнулся лейтенант. — Переведите ему, старшина: рома нет, но выдам им медицинского спирта граммов по сто. А доллары свои пусть спрячет обратно.

Его мысли были заняты другим. Обдумывал, как разместить американцев.

«Капитану с помощником отдам свою каюту, сам переберусь в канцелярию, — размышлял лейтенант. — У меня порядок: тепло, уютно. Хорошо, что стоит запасная койка — пригодится теперь. Негра, норвежца и разведчиков — в кубрик к батарейцам. Покормить их всех нужно получше. А главное, тотчас связаться с главной базой, затребовать инструкций, как быть дальше. Туман сгущается: едва ли смогут скоро уйти от меня».

Он правел иностранцев в свою «каюту» — в небольшую квадратную комнатку с письменным столом у единственного окна, затянутого бумагой затемнения. Пощупал ладонью большое горячее зеркало печи — печь вытоплена на славу. Открыл дверцу, мельком взглянул, прогорел ли уголь, не будет ли угара. Вынул из замка торчавший снаружи ключ, вложил в скважину с внутренней стороны двери, — может быть, захотят запереться на ночь. Хорошо, что сохранился здесь ключ еще с довоенных дней. Вот как будто и все…

— Ну отдыхайте, джентльмены! — Сделал приглашающий широкий жест в направлении двух коек, вытянутых вдоль стен. Вестовой краснофлотец уже застилал их чистым бельем.

— Ту рест! — извлек наконец лейтенант Молотков из глубин памяти подходящее к случаю слово.

Капитан Элиот что-то пробормотал в ответ, присел к столу, по-прежнему сжимая под мышкой плоский пакет в клеенчатой обертке.

— Мэни фэнкс [2] , — вежливо сказал второй американец. Тут только, видно, заметил, что из-под рукава комбинезона торчит пестрая пижамная ткань, со смущенной улыбкой поправил рукав, прижался спиной к теплой печке.

Негр поставил чемоданы у коек, молча стоял, ждал приказаний…

Через несколько минут Иван Бородин, заступивший на вахту, уже вызывал главную базу, передавал рапорт лейтенанта. Вслед за первой радиограммой послал в эфир вторую — донесение сержанта Кувардина. Окончил передачу, встал размяться, вышел в коридор, приоткрыл наружную дверь. В лицо рванулся поток мокрого ветра, влетели снежинки, острые, как осколки стекла.

Сильнее гремел внизу океан, невидимые волны разбивались о берег.

«Дает погодка, — подумал Бородин. — Все затянуло, наверное. Где-то теперь Люська? Думает ли обо мне? Похоже, думает: хорошее прислала на той неделе письмо. Только пишет, очень занята, много в госпитале работы… Когда увижу ее? Эх, выбраться бы отсюда, податься на фронт, стать разведчиком, как эти двое, пришедшие на шлюпке. Подам лейтенанту докладную, может, меня и отпустят теперь. На днях прислали на батарею пополнение, есть радист, служил строевым, на подаче снарядов, а теперь у меня — дублером… А разведчикам, слышно, нужны радисты. Поговорить с этими ребятами, может, замолвят за меня словечко?»

Вспомнил сосредоточенное лицо одного, могучую фигуру другого, его сдержанную улыбку, зоркий открытый взгляд.

Но эти мысли недолго занимали его.

— Бородин, воздух! — крикнул из рубки дублер.

Соседний пост наблюдения и связи сообщал: гитлеровцы снова летят на Мурманск… Ваня тотчас сменил у приемника дублера…

Немного позже его оторвали от вахты доносившиеся снаружи дикие вопли. Выскочил в коридор, распахнул наружную дверь.

Уже сгущались сумерки.

На пороге соседнего дома стоял капитан Элиот в красном шерстяном свитере, с лицом почти таким же красным, как свитер. Это он издавал хриплые вопли, будто звал и проклинал кого-то.

Хлопнула дверь позади Бородина, из кубрика выскочил негр, бросился к капитану. Он бежал пригнувшись, на цыпочках, чуть сгорбленный, мускулистый. И тотчас проклятия и вопли умолкли, сменились сердитым ворчанием. Негр что-то отвечал, как бы извиняясь негромко. Дверь захлопнулась, американцы прошли в уступленную им лейтенантом каюту.

Бородин вернулся в радиорубку. Хорошее дело! Это он, значит, матроса вызывал, честил почем зря. А негр так и бросился на зов. Такое обращение ему, видать, не впервой. Интересно! Обратись так у нас один человек к другому, каким бы начальством ни был, заработал бы в ответ по первое число!

Радист был взволнован и возмущен. Долго не мог успокоиться, сидя у приемника, внимательно вслушиваясь в эфир. И вот опять воздушная тревога, снова летят «юнкерсы» курсом на Мурманск.

Стрельба зениток с утесов почти над головой была, как хлопанье оглушительных гигантских бичей.

Потом зазвучал приемник. Пришел ответ из главной базы: «Обеспечьте спасенным возможные удобства, в связи с условиями погоды отправку из Китового задержите, к вам высланы хирург, медсестра, представитель штаба». И следом — радиограмма сержанту Кувардину: «Ждите меня в Китовом. Людов».

Глава пятая ИСЧЕЗНУВШИЙ КОРАБЛЬ

Внизу взлетали и опускались морские волны в легкой дымке тумана. Потом вырос береговой базальт, Самолет пошел вверх, пробил сероватый пар облаков.

На потолке кабины зажглась зеленая лампочка: «Все готово к прыжку».

Людов, непомерно толстый и неуклюжий в своем костюме парашютиста, сунул очки в карман комбинезона, нагнулся, хлопнул по плечу Тер-Акопяна: «Прыгай». Разведчик скользнул вниз, исчез в грохочущем люке.

Следующим прыгал Людов.

Не терять ни мгновения! Самолет делает пятьдесят метров в секунду, чуть промедлишь — и очутишься вдали от товарищей, на местности, пересеченной ущельями, а может быть, и минными полями.

Сжался, рванулся вниз, вывалился из люка. Его охватила бездна, свищущая с боков. Дернул кольцо, парашютный купол раскрылся. «Нормально», — подумал Людов.

Он падал, плавно качаясь на парашютных стропах. Теперь задача — надеть в полете очки. Дотянулся до кармана — и сразу все стало отчетливо видно.

Сбоку, наверху, раскрылся еще один купол — это выбросился из летающей лодки Суслов.

Вдали, из-за бурого гребешка скал, сверкнул выстрел, за ним — второй. Успел взглянуть на часы, прежде чем донесся звук… Еще выстрел… Вспышка, далекий звук…

Командир разведчиков подобрал вовремя ноги, неплохо погасил парашютный купол, хотя все же несколько шагов протащило по густым зарослям черники. Тер-Акопян уже залег среди горбатых камней, с полуавтоматом на изготовку. Суслов приземлился, гасил парашют…

Выстрелы засекли? — спросил Людов.

Какое расстояние до противника?

До противника… — Тер-Акопян еще тяжело дышал после борьбы с парашютом. — Четыре секунды прошло между вспышкой и звуком, товарищ командир.

Следовательно? — смотрел на него Людов.

Значит… — Тер-Акопян замялся.

Скорее соображайте. Какое расстояние проходит в секунду звук?

Третью часть километра. Значит, километр с третью до них, товарищ политрук. Тысяча восемьсот шагов…

Правильно, — сказал Людов.

К ним подполз Суслов с полуавтоматом в руках, прижался рядом у камня.

— Ну что ж, — сказал Людов, вставая. — Задачу как будто отработали неплохо. Приземлились кучно, успели бы в бою занять оборону. И вспышки выстрелов успели засечь. Отдохнем, пока товарищи не подойдут…

Они сидели на округлых, гладких камнях, глубоко дыша, наслаждаясь минутами отдыха. День за днем, неделя за неделей то боевые походы, то вот такая, не менее напряженная учеба. Сейчас ответственное задание — отработать парашютные прыжки в тыл противника, конечно, в полном боевом снаряжении. Вот-вот подойдут товарищи, стрелявшие из-за скал, сделаем разбор прыжков…

С моря усиливался ветер, разгоняя туман, который еще недавно плотно окутывал скалы. Меркнул короткий день. Скоро зима, бесконечные полярные ночи. «Это хорошо, — думал Людов. — Ночь для разведчика — друг, начнем чаще ходить в тыл врагу…»

Из-за скал, со стороны дороги, раздался шум приближающегося авто. Затормозила на повороте большая легковая машина. Из машины выскочил молодой морякофицер.

Орлы, не подскажете, где разыскать политрука Людова?

Я Людов! — встал с камня командир разведчиков.

— Товарищ политрук, вас вызывает командующий флотом… — Офицер подошел, вынул из кармана листок, протянул Людову. — И вот, приказано срочно вам передать, радиограмма от ваших разведчиков, из поселка Китовый…

Командующий подошел к окну штаба флота, взглянул на рейд сквозь вновь вставленные стекла. При вчерашнем налете вражеских «юнкерсов» на базу ударил из своих пушек стоящий у причала эсминец «Гневный», воздушной волной повредило окна окрестных домов.

Правда, враги хорошо заплатили за нахальство — тяжелый бомбардировщик, полыхая чадным огнем, врезался в прибрежные скалы. «При условии таких результатов разрешаю хоть еще раз выбить стекла в штабе», — пошутил вице-адмирал, после налета посетив эсминец.

Он шутил, а усталые, красные от недосыпания глаза не смеялись. Тяжелы, очень тяжелы дни и ночи этой осени сорок первого года!

Началась битва под Москвой, наши войска оставили Одессу, противник остановлен на Карельском перешейке, но уже обстреливает дальнобойной артиллерией Ленинград.

И здесь, на Западной Лице, на подступах к полуострову Среднему, на побережье Мотовского залива, гитлеровцы, горные егеря Дитла, снова рвутся вперед. Боятся застрять в сопках и в тундре, хотят до наступления холодов обосноваться в Мурманске.

Только вчера командующий вернулся с передовой, видел, как стремится продвинуться враг, как самоотверженно бьются плечом к плечу, сдерживая его, наши армейцы и морские отряды. Да, сейчас совсем не до смеху…

Вы знаете, товарищ политрук, что на днях Гитлер вызвал Отто Дитриха — начальника своего отдела печати и приказал объявить на весь мир, что Красная Армия разгромлена, война в России кончается? — спросил вице-адмирал, глядя на рейд.

Да, товарищ адмирал! — откликнулся Людов. — Но ведь еще великий Гегель в своей «Энциклопедии философских наук» писал, что пропорционально пустоте идей возрастает самомнение и суетность человека.

Людов сидел чуть сгорбившись у стола, положив на ручки кресла длинные пальцы. Командующий искоса взглянул на него. Оригинальная фигура этот разведчик Людов! Политрук… Таким званием привык именовать молодых коммунистов, не так давно окончивших училища, только начинающих военную службу. А здесь с тоненькими нашивками на рукавах мешковатого кителя сидит перед ним пожилой человек, не по-военному рассеянно смотрит сквозь круглые стекла в широкой зеленоватой оправе.

С тех пор как погиб в сопках в неравной схватке с врагами командир отряда особого назначения капитан второго ранга Петрухин, командование разведчиками принял вот этот политработник, пришедший на флот в первые дни войны. Отнюдь не моряк. Доцент университета, философ… Но пока не найдена замена Петрухину из кадровых офицеров, ничего не скажешь, хорошо командует отрядом, сам не раз ходил в операции.

Правда, однажды, как докладывал сам с иронической легкой усмешкой, потерял во время перебежек очки — счастье, что имел запасную пару в кармане, Пожалуй, пора присвоить ему внеочередное строевое звание капитана…

— Так вот, — сказал, садясь за стол вице-адмирал. — Наши корабли выходили в океан встретить «Бьюти оф Чикаго», но, поскольку транспорт исчез, не подает радиосигналов, не могу больше задерживать для его поисков ни одного судна, ни одного самолета! И в то же время, возможно, что транспорт не пошел ко дну, сидит где-нибудь на камнях у норвежского побережья.

— Вы исходите из сообщений команды «Бьюти оф Чикаго», товарищ адмирал? — спросил Людов.

— Да, но показания очень противоречивы!. Вы знаете, из экипажа транспорта было подобрано только несколько человек, все шлюпки, расстрелянные фашистским самолетом, пошли ко дну вместе с людьми. Среди оставшихся в живых нет никого из командного состава. Никто из спасенных не был во время аварии на мостике или в штурманской рубке, никто даже приблизительно не мог указать места гибели «Бьюти оф Чикаго».

— Но поскольку теперь обнаружена еще одна шлюпка, в которой спасся капитан, эти координаты, конечно, будут сообщены нам? — сказал Людов.

У капитана — карта и судовой журнал, где должны быть отмечены координаты аварии. Жаль, что ваши разведчики задержались в Китовом.

Уверяю вас, что если бы была хоть малейшая возможность… — горячо начал Людов.

Да, я знаю, они не рискнули идти дальше в тумане, подвергать новой опасности жизнь спасенных. — Командующий встал. — Итак, отправляйтесь немедленно в Китовый. Поскольку английским вы владеете неплохо, серьезно разберитесь в этом вопросе, срочно добудьте координаты.

Вице-адмирал подошел к большому глобусу в углу кабинета.

Между очертаниями двух материков выпукло голубеет неподвижная гладь океанской воды. Слева — американский континент, Соединенные Штаты, справа — Союз Советских Социалистических Республик. Между континентами — тысячи миль Атлантического океана.

Океан прочерчен линиями долгот и широт. На глобусе он безбурный и гладкий, а в действительности грохочет бушующими вереницами волн, по нему ходят льды и туманы, в его глубинах таятся подводные лодки. Где-то здесь, восточнее мыса Нордкап, шел транспорт «Бьюти оф Чикаго», когда с ним прервалась радиосвязь…

Командующий задумчиво стоял около глобуса.

Что мы знаем о плавании «Бьюти оф Чикаго»? Груз транспорта — медикаменты и теплые вещи — подарок американского народа советским людям. Да-да, именно подарок. Тысячи наших заокеанских друзей собрали деньги по подписке, зафрахтовали принадлежащее частному предпринимателю судно.

По принципу «кэш энд кэрри»? — сказал Людов.

Да, «кэш энд кэрри», «покупай и вези». Лозунг, выдвинутый президентом, поскольку Соединенные Штаты до сих пор соблюдают нейтралитет, все еще не решаются вступить в открытую войну с гитлеризмом! Было бы прискорбно, если бы этот подарок американского народа погиб в океанских волнах.

Это было бы очень печально, — сказал Людов.

Но, как вы понимаете, в Соединенных Штатах у нас не только друзья, — продолжал вице-адмирал. — Еще есть там немало наших могущественных, смертельных врагов. И эти враги делают все от них зависящее, чтобы помешать победе демократии над фашизмом.

Вы имеете в виду, товарищ адмирал, что американцы не очень торопятся осуществлять обещанную нам помощь? — спросил Людов.

Не только это, — нахмурился адмирал. — Я имею в виду ряд очевидных диверсий. Восемь транспортов, направленных недавно к нам из Филадельфии и Бостона, или погибли в океане, или вернулись обратно в Соединенные Штаты, не доставив свой груз. Этот груз оказался плохо закрепленным. Купленные нами орудия и танки стали срываться с палуб, ящики в трюмах ломали обшивку кораблей.

Он взволнованно шагал по кабинету.

Нам сообщили подробности этих катастроф. Матросы транспортов старались закрепить груз, но одни из них были изувечены, других смыло за борт штормовыми волнами. В результате транспорт «Индепенденс Холл» разломился пополам в океане, транспорт «Дамбойн», с палуб которого смыло почти весь груз, был покинут командой и затонул. Как показали на следствии спасшиеся моряки, из скоб, при помощи которых крепится к палубе груз, были кем-то вынуты чеки, а иллюминаторы не задраены перед штормом. Словом, кто-то обрек транспорты на гибель еще до выхода их из американских портов.

Вы полагаете, товарищ адмирал, что нечто подобное могло произойти и с «Бьюти оф Чикаго»? — спросил Людов.

— Я не строю догадок и не провожу параллелей, — резко сказал адмирал. — Мне нужно знать фактическую сторону дела. Непонятно, почему капитан транспорта и его старший помощник оказались в отдельной шлюпке, а не вместе с остальным экипажем. И если «Бьюти» не затонула, нужно уточнить характер ее повреждений, принять срочные меры для спасения груза. Возьмите у капитана судовой журнал и карту.

— Будет исполнено, — сказал Людов. Вице-адмирал снова подошел к окну.

В сумерках, у входа на рейд светились два красных огня — сигналы штормового предупреждения.

Неважные прогнозы, — сказал командующий. — В заливе был туман, теперь ожидается штормовой ветер. С вами пойдут хирург и медсестра. Судя по радиограмме, там нужна медицинская помощь. Возьмете мой катер. Если невозможно будет добраться на нем…— командующий замолчал, размышляя.

Простите, товарищ адмирал, — сказал Людов. — Есть у наших разведчиков поговорка: «Два слова — моряк и невозможно — в одну фразу никогда не ложатся».

Его утомленное лицо вдруг осветилось улыбкой.

Вот потому, Валентин Георгиевич, я и даю два способа выполнения приказа! — тоже улыбнулся вицеадмирал. — Если не успеете до шторма проскочить на катере в Китовый, вас доставит туда подводная лодка «малютка», на тузике подойдете к пирсу… Выполняйте, товарищ политрук!

Есть, выполнять, — вытянулся Людов.

В окна госпиталя, сквозь густеющий мрак, сквозь карусель кружащегося крупного снега, были видны два багровых огня, один над другим.

— Ожидается шторм с норд-веста, — объяснил Люсе один из лежащих в ее палате моряков.

Из кабинета начальника госпиталя вышел хирург Дивавин.

— Дежурная! — окликнул Дивавин.

Люся обернулась к нему. Худенькая, чуть сонная, утомленная долгим дежурством.

— Вызывайте добровольцев. Получен приказ хирургу и медсестре выйти на дальний пост, оказать помощь раненым американцам. Ничего серьезного, в масштабе наших событий. У одного шишка на голове, у другого, по-видимому, перелом предплечья. Мог бы управиться и местный санитар.

Небритое, землисто-серое от усталости лицо военврача скривилось в подобие беспечной улыбки.

— Однако — международная любезность… Хирург, как вы сами понимаете, я. Наметьте девушку повыносливее, чтобы не боялась морской болезни.

Люсе вдруг стало холодно, будто в теплую дежурку ворвался штормовой ветер. Всегда на все трудные задания в первую очередь вызывалась сама! Но только вчера вернулась с переднего края, мерзла в сопках, вытащила из-под огня двух раненых, до сих пор ломит от усталости спину и плечи. Нет, нужно отдохнуть, выспаться, теперь очередь других девушек.

Хлопала плохо пригнанная форточка, будто ветер стучался кулаком снаружи. Пожалуй, вызвать Марусю Зуеву: всегда соглашается на трудные задания…

Зуеву вызвать, товарищ майор медицинской службы? — деловито спросила Люся. — Куда придется идти?

Неблизко. В поселок Китовый. Давайте срочно ее на пирс.

Теперь Люсе сделалось жарко. Поселок Китовый! Но там Ваня! Только вчера получила от него письмо. Жалуется, тоскует.

— Товарищ майор! Зуеву вызывать долго. Можно я пойду?

Сама не знала, как вымолвила эти слова, думая о штормовом ветре и качке. Услышала свой тонкий, просительный голос, словно чей-то чужой.

Сами вызываетесь? — Дивавин явно удивился. — Ну, знаете… Когда качнет вас в заливе…

Я не боюсь, — сказала Люся, чувствуя, как кровь отливает от сердца. Очень боялась качки, хотя ни разу еще не попадала в настоящий шторм.

В таком случае собирайтесь. Оденьтесь потеплее, — сказал озабоченно хирург.

Внизу, в конце чернеющего затоптанным, раскисшим снегом причала, качались очертания белого катера командующего. Краснофлотец в тулупе, в шапке, надвинутой на глаза, стоял у застекленной рубки, с трудом удерживая отпорным крюком качаемый прибоем кораблик.

Звучно чавкали волны, набегая на бревна причала. Сквозь рубочное стекло катера смутно маячило лицо в больших очках под сдвинутой почти к самому носу меховой шапкой.

Люся спрыгнула на скользкую покатую палубу.

За ней осторожно спустился хирург.

И сразу застрелял мотор, краснофлотец поднял отпорный крюк — пирс исчезал в темноте.

Человек в очках сидел молча, засунув руки в рукава шинели, сгорбив узкие плечи. Дивавин тяжело вздохнул, садясь на скамейку рядом с ним:

— В общем, предстоит нам уютная ночка! А вы вот что, медсестра, ваш диванчик свободен, ложитесь, вздремните, пока есть возможность. Можете рассматривать это как боевой приказ непосредственного начальства.

Люся покорно вытянулась на упругой скамейке, взлетающей вверх и тотчас мягко оседающей вниз.

— В своей интересной и очень популярно написанной книге «Эволюция физики», — услышала она чуть хрипловатый голос человека в очках, — Альберт Эйнштейн говорит, что самая фундаментальная проблема, не разрешенная в течение тысячи лет, — это проблема движения. Находясь на этом катере, мы можем убедиться…

Люся так и не дослушала, в чем удалось убедиться человеку в очках.

Катер качало все сильнее, от каждого рывка замирало под ложечкой, над головой слышались звучные шлепки водяных струй, пена стекала по выпуклому смотровому стеклу рубки.

Засыпая, думала совсем о другом: о том, как удивится и обрадуется Ваня когда, добравшись к утру до Китового, она вдруг появится перед ним. Если, конечно, удастся добраться до Китового сквозь эту сумасшедшую, душу выворачивающую пляску волн.

Глава шестая ПОСЛЕДНИЙ СОН КАПИТАНА ЭЛИОТА

— К сожалению, нам придется прервать отдых капитана Элиота, — бодро сказал Людов, смахивая с лица мокрый снег.

Он чувствовал себя до конца вымотанным, после пятичасового перехода из главной базы в Китовый, когда катер то вздымался почти вертикально к низкому штормовому небу, то как бы нерешительно начинал проваливаться и вдруг резко падал набок, так что в смотровом стекле не было видно ничего, кроме иссинячерной воды, перевитой зыбкими канатами пены.

Два раза старшина катера предлагал вернуться в базу, и каждый раз возникало острое желание послушаться его, прекратить этот фантастический танец, попробовать другой способ добраться до Китового. Но оба раза Людов, взглянув на доктора, угрюмо забившегося в угол рубки, на беспокойно дремлющую на диванчике Люсю, делал резкий отрицательный жест, и старшина снова склонялся над рулем, всматриваясь в обезумевший фарватер.

И вот наконец выбрались на скалы Китового, чувствуя, что эти скалы как бы подражают катеру, будто уходят из-под ног.

Уже рассвело. Сопки, одетые тонким снеговым покровом, черные наверху, с пятнами пожелтевшей осенней зелени по склонам, величественно вздымались в тускловатом свете невидимого солнца. Тропка круто вела вверх, ноги скользили по тонкому слою уже начавшего таять снега.

На причале прибывших встретил командир батареи. Отвечая на вопрос Людова, прокричал сквозь свищущий в ушах ветер, что капитан Элиот находится в отведенной ему каюте. Уже с вечера не показывался оттуда.

Может быть, сперва чайку выпьете, товарищ майор медицинской службы, согреетесь немного? — наклонился лейтенант Молотков к Дивавину, угрюмо карабкавшемуся вверх.

Хорошо бы горячего чайку! — ответил вместо военврача Людов. — Однако сперва нужно побеседовать с капитаном. А товарищ майор за одно и руку ему посмотрит.

Он перехватил удивленный, укоризненный взгляд Молоткова, сообразил, что нарушил священную субординацию флота, ответив вместо старшего по званию.

Простите, товарищ майор, не возражаете против такого варианта?

Не возражаю, — буркнул Дивавин. Шагал, глубоко засунув руки в карманы шинели, вобрав голову в плечи, сзади мотался замызганный обвисший противогаз — обязательная принадлежность каждого военного в те дни.

Меня из-за кого сюда вызывали? — спросил хирург Молоткова.

У капитана сломана рука, у матроса ушиб головы. Им наш санитар оказал первую помощь.

И из-за этого тащили меня сюда, когда в госпитале работы полно! — Дивавин с отвращением взглянул на Молоткова, словно юный командир батареи был виноват во всем.

Медсестру немедленно отправьте переобуться и чаем напоите, чтобы не слегла от простуды…

Люся шла оступаясь, покачиваясь как во сне. Сперва спала на катере, но потом ее чуть не сбросило на палубу неожиданным рывком. Потеряла сон, с каждой милей чувствовала себя все хуже. Когда выбиралась на пирс, по ее давно заледеневшим ногам хлестнула высокая волна.

Товарищ майор медицинской службы, я с вами, я не промокла, честное слово, — пробовала было запротестовать Люся.

Есть, отправить сестру переобуться и напоить чаем! — отрапортовал Молотков. Рядом шагал принимавший швартовы краснофлотец. — Слышали, Сидоркин, приказ? Выполняйте!

Есть, выполнять! — Румяный, быстрый Сидоркин галантно подхватил Люсю под руку. — Сестрица, не положено спорить с начальством. Неужто еще этому не научились?

Повлек Люсю к дверям ближнего домика, откуда вырвалось круглое облако пара, повеяло аппетитным запахом приготовляемой пищи.

Лейтенант вел Людова и майора к соседнему дому через неровное снеговое плато, пересеченное серой дорожкой протоптанных в снегу следов.

Они вошли в коридор, остановились перед дверью комнаты, гостеприимно уступленной командиром батареи нежданным гостям.

— Вот здесь, — сказал лейтенант,

Осторожно постучал в дверь согнутым пальцем. Прислушался, повернул к приезжим недоумевающее лицо.

— Спит он до сих пор, что ли?

— Вы поместили здесь одного капитана? — спросил Людов.

Вдвоем я их здесь разместил: капитана и первою помощника. Только он другого американца еще ночью выгнал из каюты!

Выгнал? — удивился Дивавин.

Так точно. Была у нас тревога после двенадцати ноль-ноль. Опять Гитлер летел курсом на Мурманск. Мы ставили огневую завесу. А после тревоги подходит ко мне тот мистер, что-то силится сообщить.

Вы не владеете языком? — спросил Людов.

Признаюсь, после училища забросил это дело. Один из разведчиков, что их сюда доставил, чуть смекает по-английски. Ну, стащил я. этого разведчика с койки, он перевел: капитан заперся, дескать, изнутри на два поворота ключа, не впускает этого мистера. А тот очень своего капитана боится.

Боится? — переспросил Людов. Расстегнул верхний крючок шинели, снял шапку, не найдя, куда повесить, надел снова.

Ему все еще было нехорошо. Голова продолжала кружиться, и пол будто покачивался под ногами. Он сильнее постучал в дверь. Из комнаты не доносилось ни звука.

— Боятся его и помощник и матрос… — начал Молотков и тут же понизил голос: — Если бы вы видели, товарищи офицеры, какая грубая скотина этот капитан!

Приезжие слушали молча.

Да, грубая, бесцеремонная скотина, — вполголоса, но с жаром продолжал Молотков. — Как он третирует негра матроса, кричит на него! Вчера отпустил я им по сто граммов медицинского спирта, так он потребовал еще, словно у себя дома. И видите, не церемонится ни с кем.

А где сейчас помощник капитана? — спросил Людов.

Наверное, в кубрике, где же ему быть? Тихий, деликатный человек, стыдится своего командира.

Будьте любезны, пригласите его сюда, — сказал Людов.

Он в третий раз, еще громче, постучался в дверь. Не получив ответа, стал расхаживать взад и вперед, разминаясь, смешно поднимая ноги в широких флотских брюках, в непривычных для флотского взгляда калошах. Дивавин отошел, меланхолически присел на подоконник. Встал, поднял свой чемоданчик:

В таком случае взгляну пока на другого пациента.

Есть, взгляните на другого пациента, — рассеянно откликнулся Людов.

Он остался один. В коридоре горела лампочка. Людов повернул выключатель, нахлынула темнота. Стала видна неширокая щель под дверью. Значит, в комнате есть свет. Людов пригнулся к замочной скважине. Щелкнул выключателем снова.

Открылась наружная дверь, в коридор шагнул американский моряк.

Он был среднего роста, в подбитом коричневым мехом комбинезоне из шерстяной непромокаемой ткани. Чернели редкие волосы, зачесанные над высоким с пролысинами лбом.

Хау ду ю ду, сэр. Жалею, что пришлось вас побеспокоить, — сказал Людов. Говорил по-английски уверенно, бегло, без той старательной медлительности, с которой объясняются нетвердо знающие чужой язык.

Хау ду ю ду, — ответил американец. Шагнул вперед, твердым пожатием стиснул протянутую руку.

Джошуа Нортон, первый помощник капитана «Бьюти оф Чикаго». Простите, капитан Элиот ждал наших представителей…

Ваши представители извещены. Но они, кажется, предпочитают встретиться с капитаном в Мурманске, — сказал Людов. — Мистер Нортон, я прислан командующим Северным флотом, чтобы срочно поговорить с капитаном Элиотом.

Ай-ай, сэр, — откликнулся американец. (Людов знал: на американском и английском флотах это восклицание соответствует нашему «Есть».) — Чем могу быть вам полезным?

Капитан Элиот не отвечает на стук. Помогите нам его разбудить.

Да, он не отвечает на стук? — Нортон криво улыбнулся. — Это меня не удивляет.

Губы американца обиженно дрогнули, скосились глаза, но в голосе были снисходительные нотки.

— Капитан — человек со странностями. Вы слышали, он выгнал меня ночью из комнаты? Да, попросту выгнал, прежде чем запереться на ключ.

— Разбудите его, — отрывисто сказал Людов. — У меня к нему срочное дело.

Нортон стоял неподвижно. Людов слегка улыбнулся.

Обещаю вам принять на себя гнев капитана Элиота.

Ай-ай, сэр! — повторил американец. Подошел к двери вплотную, на Людова пахнуло запахом табака и сырой кожи.

Мистер кэптин! Мистер Элиот, сэр! — неожиданно громко закричал Нортон, загрохотав кулаком по двери. — К вам прибыли по срочному делу!

За дверью стояла полная тишина. Американец многозначительно потряс головой, обернул к Людову хмурое лицо.

— Да, это так, — горестно сказал Нортон. — Боюсь, капитан не в состоянии сейчас беседовать с вами.

Он пригнулся к замочной скважине, распрямился.

Когда капитан Элиот беседует с бутылкой, ему не нужны другие собеседники. А сейчас он сидит за столом и бутылка с ним рядом. — Он доверительно подмигнул карим, насмешливым глазом. — Дело в том, что у него был в чемодане ром, так сказать, неприкосновенный запас. Я вижу этот ром на столе.

Но вы не увидели другого, — негромко сказал Людов. — Рядом с вашим капитаном лежит револьвер, а на его виске кровь.

Револьвер? Кровь? — как эхо повторил Нортон. Его лицо приняло испуганное выражение.

Людов обернулся к Молоткову.

Товарищ лейтенант, есть запасной ключ от этой двери?

Никак нет. — Лейтенант был очень взволнован. — Запор старый, ключ потерян уже давно. А замки здесь хорошие, не стандартные. Были случаи, пробовали мы открывать эту дверь другими ключами…

— Все же попытайтесь еще раз, — сказал Людов. Молотков вынул из кармана связку, торопливо вставлял в скважину один ключ за другим. Замок не отпирался.

Дернуло же меня оставить ему ключ! — с досадой сказал лейтенант, пряча связку в карман. — Что же делать, товарищ политрук? Постучать снова?

Боюсь, что стучаться бесполезно, — сказал Людов. — Придется выломать дверь,

Молотков нагнулся к замочной скважине сам.

Не теряйте времени, лейтенант! — сказал Людов. Сказал повелительно-четко, голосом, которым отдавал приказы в бою.

Помогите нам, мистер Нортон! — Так же повелительно сказал командир разведчиков по-английски.

Молотков и Нортон навалились на дверь.

Замок не поддавался.

Они толкнули изо всех сил. Раздался металлический треск, хруст ломаемого дерева. Дверь в комнату распахнулась.

Из комнаты веяло табачным застоявшимся дымом и сладковатым запахом спирта.

Капитан «Бьюти оф Чикаго» сидел вполоборота к двери, навалившись грудью на стол. Темнела бутылка с лаковой этикеткой, стоял стакан с остатками рома. Еще две бутылки виднелись на полу, около стула.

Людов шагнул ближе.

Пальцы безжизненной, с выпуклыми венами руки сжимали крупнокалиберный кольт. Рядом лежал на столе дверной ключ. Седовато-бурые волосы капитана Элиота свешивались на лоб, почти касались обрывка бумаги, пригвожденного к столу острием финского ножа.

Все молчали. Только Нортон издал какой-то невнятный звук. На его лице было выражение и отвращения, и сочувствия, и душевной боли.

Покончил с собой. И видите, предсмертную записку оставил… Впрочем, нет, печатный текст, — почти шепотом сказал Молотков.

Предсмертная записка? — Людов, вытянувшись, смотрел через плечо мертвеца. — Да, это предсмертная записка, вы правы.

Он бегло прочел по-английски:

— «I have laboured in vain, i have spent, my strength for nought and in vain, yet surely my judgement is with the Lord». Это значит, товарищи: «Я работал напрасно, растратил силы впустую и зря. Теперь суд надо мной в руках божьих».

Что-то религиозное? — спросил Молотков.

Насколько я понимаю, это слова из Библии, — сказал Людов. — А вот и сама Библия, откуда вырван листок.

Рядом с чемоданом, у койки на полу, лежал томик в кожаном переплете, раскрытый на порванной странице.

— Прости ему бог, он осквернил священную книгу! — с глубокой горечью, тихо сказал Нортон.

Людов обвел комнату пристальным взглядом.

Белели простыни смятых, незаправленных коек, возле коек стояли два чемодана.

Людов прошел к окну, отодвинул хрусткую черную бумагу, проверил, задвинуты ли шпингалеты. Шпингалеты были задвинуты крепко, оконная рама проклеена полосами пожелтевшей от времени бумаги.

Были заперты и дверь и окно, — сказал Людов, как бы думая вслух. Он подошел к столу, несколько мгновений смотрел на записку, пригвожденную ножом, на лежащий около револьвера ключ. Взглянул на помощника капитана «Бьюти оф Чикаго»:

Приношу вам свои соболезнования, мистер Нортон, сэр! Самоубийство мистера Элиота очень прискорбное событие, очень! Конечно, он был в глубоком расстройстве после гибели своего корабля. И к тому же пристрастие, о котором вы говорили…

Людов сделал выразительный жест в сторону бутылок. Нортон стоял, слегка опустив голову, молитвенно сложив перед собой руки.

Для нас это особенно прискорбно потому, — продолжал, помолчав, Людов, — что командующий приказал срочно уточнить с мистером Элиотом подробности гибели вашего судна, взять координаты аварии… Теперь, когда ответственность за корабль переходит на вас, как на первого помощника, будьте любезны, передайте мне судовой журнал и карты похода.

Ай-ай, сэр! — с торопливой готовностью откликнулся Нортон. Склонился к стоявшему у одной из коек чемодану. — Капитан после аварии все время держал карты и судовой журнал при себе, в водонепроницаемом пакете, но, возможно, положил их сюда… Одну минуту, сэр.

Он распахнул незапертый, туго набитый чемодан, запустил в него руку, тщательно перебирал его содержимое. Распрямился с еще более озабоченным лицом:

— Здесь нет этого пакета…

Он волновался все больше. Его тощая шея порозовела, пальцы дрожали, когда он закрывал чемодан.

— Может быть, по ошибке…

Не договорил, распахнул второй чемодан, выбрасывал из него рубашки, носки, несколько книг в цветных лакированных обложках.

— Нет, в моем чемодане документов нет тоже… Нортон покосился на мертвого Элиота:

В карманах он их спрятать не мог: слишком большой пакет.

Да, — сказал сдержанно Людов. — Насколько я понимаю, карты и судовой журнал не скроешь незаметно в одежде.

Он шагнул к неплотно прикрытой чугунной дверце, черневшей на фоне выбеленного зеркала печи. Открыл дверцу, заглянул в печь.

Там серебрилась высокая горка пепла, виднелись остатки бумаги. Людов осторожно разгреб пепел, выпрямился, держа в руке уголок обгорелого картона.

— Не это ли остатки судового журнала, мистер Нортон?

Американец вглядывался в обугленный картон.

— Да, вы правы, это обрывок судового журнала. — Он нагнулся, смотрел в глубь печи. — А вон там я вижу край карты! — Нортон негодующе распрямился. — Да простит его бог и за это: он сжег корабельные документы!

— Зачем? — резко спросил Людов. Американец развел руками. Недоумение, презрительное сожаление были на его аскетическом лице.

Но вы, мистер Нортон, помните, разумеется, координаты места гибели «Бьюти оф Чикаго»? — спросил Людов.

К счастью, помню. Мне сообщил их капитан еще на мостике «Бьюти». — Нортон с расстановкой произнес градусы и минуты широты и долготы,

— Это точно? Вы видели их в судовом журнале? — спросил Людов, записывая координаты.

— Я помню их хорошо и, надеюсь, они точны, — сказал американец. — Дело в том, что в момент аварии капитан был на мостике один. Мы провели трудный день в ожидании атак подводных лодок. Мистер Элиот разрешил мне спуститься в каюту отдохнуть. Я даже надел пижаму, она на мне до сих пор.

Застенчиво улыбнувшись, Нортон вытянул из-под меха комбинезона пестрый обшлаг пижамы.

Я взбежал на мостик после аварии. Капитан уже свернул и спрятал корабельные документы, но на мой вопрос назвал координаты. Судя по этим координатам, судно отклонилось от заданного курса.

Это было еще до того, как вы ушли отдыхать? — спросил Людов.

Нет, пока я был на мостике, судно шло заданным курсом.

Ваше мнение, почему капитан Элиот повел транспорт другим направлением?

Нортон пожал плечами:

— Трудно сказать. Может быть, он боялся подводных лодок. Мистер Элиот был не таким человеком, чтобы посвящать в свои планы других.

Нортон погрузился в мрачное молчание.

— Ну что ж, — сказал Людов. — Благодарю вас, мистер Нортон. Сейчас буду радировать командующему об этом прискорбном деле. Пока вопросов к вам больше нет.

Нортон поклонился, вышел из комнаты.

— Едва ли прокурор доберется сюда сейчас, — сказал Людов, словно думая вслух. Сквозь закрытые окна был слышен крепнущий грохот прибоя. — Лейтенант, поставьте у двери часового. Чтобы не прикасались здесь ни к чему.

Он замолчал, медленно протирая очки.

Между прочим, вам не кажутся странными некоторые обстоятельства этого дела? Зачем покойному было сжигать корабельные документы?

В пьяном виде, возможно, — сказал Молотков, косясь на мертвеца.

Корабельные документы для капитана корабля, насколько я знаю из литературы, — самая большая ценность, — задумчиво сказал Людов. — Едва ли он решился бы уничтожить их без особых причин…

Он нагнулся, всматриваясь в раскрытую Библию.

Кроме того, эта вырванная страница, куда она девалась?

На столе, ножом приколота, разве забыли! — сказал Молотков.

Ножом приколота другая страница, — повел на него очками Людов.

Снова пригнулся, заглянул в Библию, не беря ее в руки.

Библия раскрыта на «Книге судей», а проколото ножом, как видно по тексту, одно из пророчеств Исайи.

Точно! — с изумлением сказал Молотков. — Вижу нумерацию. Совсем не та страничка, что на столе. Может быть, сжег ее тоже… — А вы, товарищ политрук, оказывается, знаток Библии? — не мог не разъяснить лейтенант главной причины своего удивления.

Чтобы сражаться с врагом, нужно знать его оружие, — откликнулся Людов. — А когда споришь с церковниками, как приходилось мне спорить не раз на диспутах в довоенные дни, не обойдешься без этого сборника древних легенд.

Валентин Георгиевич шагнул задумчиво от стола.

Характерно также, что воткнутый в стол нож обращен лезвием к двери…

Ну и что же? — спросил недоуменно лейтенант.

Кстати, вы уверены, что на столе ключ именно от этой двери, а не какой-нибудь другой, просто похожий? — Не отвечая на вопрос, взглянул на него Людов.

Какой-нибудь другой? — Лейтенант решил не выказывать больше удивления. — Это легко уточнить! На ключе от этой двери две зарубочки были, сам я сделал, чтобы не путать с другими. — Всмотрелся, не прикасаясь к ключу на столе. — Вот они, товарищ политрук, убедитесь. И никакой другой ключ, я уже вам докладывал, к данному замку не подходит.

Однако с какой целью, — продолжал размышлять вслух Людов, — покойный не только запер дверь на два оборота, но и счел нужным вынуть ключ из замка, положить на стол, рядом с собой. Кстати, не подскажете, когда у вас начался снегопад?

— С вечера метет, — откликнулся лейтенант. — Смотрел на приезжего офицера, тщетно стараясь уяснить себе ход его мыслей.

Он стал бы недоумевать еще больше, если бы услышал задание, данное немного спустя сержанту Кувардину очкастым политруком.

Глава седьмая УТРО В КИТОВОМ

— Товарищ сержант, — приказал Людов, вызвав Кувардина из кубрика наружу. — Видите, как вытоптан снег между домами — образовалась сплошная дорога. Пройдите по ней, всмотритесь, нет ли одиночных следов, уводящих куда-либо вбок.

— Слушаюсь, — сказал Кувардин.

— Смотрите зорче: след, вероятно, проложен еще ночью — занесен снегом. Поэтому поручаю это вам с вашим зрением следопыта. А если обнаружите след, пройдите по нему до конца и там хорошенько пошарьте.

— Слушаюсь, — сказал Кувардин. Поднял на командира бледно-голубые, будто выцветшие глаза. — А что ожидаете там найти, товарищ политрук?

— Я надеюсь, найдете там свернутую длинную бечевку, — сказал Людов. — И, может быть, еще что-нибудь…

Он ждал, всматриваясь сквозь выпуклые стекла в холмистые, снежные просторы.

— Есть след, товарищ политрук, — сказал, возвратившись, Кувардин. — И нашел я под снегом…

Сержант выставил из-под рукава ватника еще влажный от снега, покрасневший кулак. Он разжал пальцы. На мозолистой, квадратной ладони лежал скомканный моток тонкой бечевки. «Скорее, не бечевка, а нитка», — подумал Людов.

— Спасибо, — сказал Людов, осторожно принял моток. — Видите ли, Матвей Григорьевич, в чем дело. Капитан транспорта найден нами мертвым в запертой комнате, с револьвером в руке. По некоторым данным, я склонен думать, что эта нитка имеет отношение к его смерти… Капитан был вчера очень чем-то расстроен? Не слишком любезен со своими спутниками?

Какое там любезен! С помощником обращался еще ничего, в норме, а на негра кричал почем зря, — сказал Кувардин. — Да и со Свенсоном вышел у него на боте детский крик. Они, оказывается, раньше встречались.

Да? — сказал Людов. Его иссеченное морщинами лицо оставалось бесстрастным.

Когда подобрали мы в море американцев, дали им, конечно, обсушиться, поесть, выпить по маленькой, — рассказывал сержант. — Товарищ Свенсон, как положено, у руля стоял в это время. Потом старшина Агеев его подсменил. Спустился Свенсон в свой закуток, где американцы сидели, и, слышу, что-то сказал капитану. А тот в ответ как зарычит на него и пошел честить почем зря. О чем шел разговор, я так и не понял.

— Ясно, — сказал Людов. — Агеев этого разговора не слышал?

— Нет, за рулем стоял в то время.

— Понятно. Не знаете, где сейчас Свенсон?

— А где ему быть? Как всегда, возится на своем боте… Разрешите быть свободным?

— Свободны, Матвей Григорьевич.

Командир разведчиков зашагал по тропке, сбегающей к причалу.

Солнце, уже поднявшись над овальными отрогами сопок, бросало на палубу бота теплый, ослепительный свет.

Корма была в белых соляных накрапах, кое-где вспыхивали искорки рыбьей чешуи, присохшей к бортам. А возле рубки палуба была безукоризненно чистой — мокрые доски тускнели, высыхая под солнцем.

— Год морген [3] , херре Свенсон! — сказал Людов, ступив на скользкие доски причала.

— Год морген, — отозвался Свенсон с палубы бота. Из-под клеенчатых полей зюйдвестки глядели маленькие, воспаленные глаза. Иег форстиррер мааске? [4] — спросил Валентин Георгиевич, остановившись у борта.

— Аддлес икке [5] , — ответил Свенсон, стал с привычной легкостью орудовать на палубе шваброй.

— Херре Свенсон, — продолжал по-норвежски Людов, медленно подбирая слова. — Вы были знакомы в прошлом с капитаном «Бьюти оф Чикаго»?

— О, да! — сказал норвежец. — Я знаком с капитаном Элиотом. Капитан не узнал меня, но потом вспомнил.

— Не расскажете, почему у вас вчера была ссора?

— Вчера у нас не было ссоры, командир.

— Но капитан кричал на вас, когда вы с ним заговорили на боте.

— Да, он кричал. — Норвежец прислонил швабру к борту, поднял с палубы толстый парусиновый шланг. — Может быть, кричал потому, что ему стало стыдно воспоминаний. Может, потому, что не хотел отдавать долг.

— Какой долг, херре Свенсон?

— Сто двадцать долларов, мой матросский заработок.

— Вы плавали у него матросом?

— Я плавал матросом на его судне. Он меня не узнал, это было давно, в довоенные дни.

— На «Бьюти оф Чикаго»?

— Нет, капитан командовал грузовозом «Райзинг Сан». Мы пришли в Чили из Бергена. В порту Вальпараисо меня выбросили на берег.

— И вы вчера напомнили ему о деньгах?

— Нет, не о деньгах. Он был голодный, замерзший. Я просто спросил, когда отошел от штурвала: «Помните меня, капитан?» Он не помнил. Я сказал: «Вспомните Свенсона и Вальпараисо». Он всмотрелся в меня, стал ругаться, кричать. Но я получу с него мои деньги.

— Херре Свенсон, капитан Элиот умер сегодня ночью, — сказал Людов.

— Э, он умер? — меланхолически откликнулся норвежец. — Тогда не буду говорить о нем дурно.

Он включил шланг, пенистой звонкой струей стал смывать с кормы соляные пятна и чешую. Потом устремил на Людова вопросительный взгляд.

— Командир, хотите знать, почему капитан выбросил меня в Чили на берег? В порту он арауканца обидел.

— Арауканца? — переспросил Людов.

— Индейца-грузчика, — пояснил норвежец. Свенсон говорил медленно, грузно чеканя слова, как привык объясняться с русскими друзьями. — Индеец был слабый, больной, уронил ящик на трапе. Капитан стал драться. Когда пил, становился хуже свиньи, да помилует бог его душу. Я удержал капитана. Ну, а мистер Элиот приказал выкинуть меня с судна. Выгнал без цента в кармане. Я голодал в Вальпараисо. Вчера вспомнилось это.

— А потом ночью, на берегу, не заходили к нему?

— Здесь на берегу? Нет, не заходил. После ужина не видел капитана.

Свенсон поднял шланг, включил водяную струю, тотчас выключил.

— А отчего умер капитан?

— Застрелился в отведенной ему комнате, — сказал отрывисто Людов. — Кстати, вы не слышали одиночного выстрела ночью?

— Нет, командир, не слышал. — Норвежец снова включил шланг.

Людов задумчиво зашагал с причала. Придерживаясь за протянутый вверх стальной трос, стал подниматься к домикам на сопке.

— Командир! — донесся со стороны бота голос норвежца. — Отчего умер капитан Элиот?

Людов продолжал взбираться наверх, будто не услышав вопроса. Он и вправду мог не услышать этих невнятных слов, заглушенных плеском и шелестом трущегося о скалы прибоя. А Свенсон не повторил вопроса.

— Окончить приборку! Команде руки мыть! — прозвучал голос из громкоговорителя.

Краснофлотцы убирали голики и швабры, бежали наперегонки к умывальникам, сверкая белизной вафельных полотенец, переброшенных через смуглые плечи.

— Ну вот, и мы тоже прибрались, — сказала в кубрике Люся. Сделала последний оборот бинта, ловко завязала марлевые концы среди курчавых волос сидевшего перед ней матроса. У нее была привычка во время работы ласково разговаривать с ранеными, помогать им отвлечься от мыслей о страдании и боли. Так разговаривала теперь и с американцем, хотя знала, что тот не понимает ни слова.

Негр сидел, послушно вытянув шею, упершись в колени широкими, плоскими кистями рук. Один глаз был скрыт марлей бинта, другой — беспокойный, с кровяными жилками на выпуклом, голубоватом белке — глядел жалобно и беззащитно.

— И ничего с тобой страшного не случилось, — продолжала Люся. Она улыбнулась негру, но не вызвала ответной улыбки.

— Нихтц шреклих? Ферштеен зи? [6]

В школе изучала немецкий язык, — может быть, американец поймет по-немецки? А действительно травма пустяковая. Доктор Дивавин, осмотрев зловещий с виду, кровоточащий шрам над бровью, сказал: ерунда, скоро заживет. Хотя будь травма чуть ниже — от глаза осталось бы мокрое место.

— Товарищ старшина, — позвала Люся.

В кубрик вошел Агеев, положил мыло на тумбочку возле отведенной ему койки.

— Переведите: рана неопасная, доктор сказал, только чтобы не сдвигал повязку, а то может инфекцию занести.

— Задачка! — откликнулся Агеев. — Не знаю, смогу ль объяснить. Особенно инфекцию — исконно русское слово.

Он шутил, но озабоченное выражение возникло на круглом, твердом лице. Не осрамиться бы перед девушкой и американцем. Вот стал нежданно знатоком английского языка!

Однако негр, похоже, сразу понял перевод.

— Мэни фэнкс, — сказал, вытягиваясь во весь свой солидный рост.

— Благодарит вас! — торжественно сообщил Агеев. — Дескать, большое спасибо.

— Ну а ваши руки, товарищ, старшина? Покажите.

— Моим рукам что сделается? — застеснялся боцман.

Но Люся уже взяла его большую жилистую кисть в свои ловкие пальцы, рассматривала с профессиональным интересом:

Хорошо зажило, шрамов почти не видно. А ведь был сплошной ожог. Как вы, наверное, мучились, бедный!

Папаша мой всегда говорил: «Для нас мученье — тоже ученье».

Агеев, с влажным от смущения лицом, тихонько высвободил руку.

Обедать пойдем, сестрица? И Джексона захватим с собой.

Пойдемте все, — весело откликнулась Люся. Уже давно видела, как, войдя в кубрик, Ваня Бородин следит за ней ревнивым настойчивым взглядом.

Негр, обращаясь к Агееву, взорвался залпами гортанных, сливавшихся одно с другим слов. Показал на табурет, с лежащими на нем шилом, складным ножом, обрезками кожи, потом — на Люсины ноги.

Предлагает сапожки вам починить, — перевел Агеев.

Не нужно, спасибо, не нужно!

Она торопливо, смущенно укладывала в медицинскую сумку запасной бинт, вату, пузырек с йодом. Взглянула на свои стоптанные, старые сапожки. Стыд какой! Когда торопилась на катер, не успела даже почистить. А после сушки на камбузе подошвы загнулись, лопнула кожа на союзке. Что подумает о советской девушке иностранец? Неряха, неряха!

Негр заговорил опять. Блеснул длинными зубами, вынул из кармана несколько смятых рублей. Сунул рубли обратно в карман, закрутил головой. Отчетливо, с нажимом произнес:

Фоо ю визоут мони.

Бесплатно ремонт вам произведет, — перевел, чуть усмехаясь, Агеев.

Не нужно, — в замешательстве повторила Люся. — Скажите ему: это запасная обувь. У меня в базе новые, отличные есть.

Она и не сознавала, какой привлекательной кажется окружившим ее морякам: раскрасневшаяся, с карими живыми глазами под тяжелыми локонами волнистых волос. Боялась, Джексон будет настаивать, сконфузит совсем. Но негр замолчал, неожиданно угрюмо.

А разве он за починку деньги берет? — спросила Люся, когда они вчетвером вышли на воздух. У дверей присоединился к ним Бородин, задорный, колючий. Они шагали по направлению к камбузу, в тонком пении снежного наста.

Еще как берет! — откликнулся боцман. — Американцы — нация коммерческая, даром трудиться не любят. Вишь, у него с собой целая карманная мастерская. Вчера, как расположился на койке, немного отдохнул, а потом вынул сапожный инструмент. Стал доказывать, что у себя, в Гарлеме, был знаменитым сапожником, много долларов зашибал.

В Гарлеме? — переспросил Бородин. Убыстрив шаг, догнал Агеева и Люсю, вклинился между ними.

Гарлем — негритянский квартал в Нью-Йорке, — пояснил боцман. — А вышел у нас этот разговор потому, что один здешний орел свои корочки стал латать, подметка у него оторвалась, когда бежал к зенитке по боевой тревоге. Смотрел, смотрел Джексон, а потом семафорит ему — несолидно, мол, чинишь, непрочно.

С улыбкой он оглянулся на негра. Тот, немного отстав, глубоко, горько задумался о чем-то своем.

А тут снова боевая тревога, — продолжал рассказывать Агеев, сдерживая шаг. — Бросились ребята к пушкам, орел наш и сапога натянуть не успел. Возвращаемся, видим — Джексон завладел сапогом, подметку тачает. Починил знатно и просит перевести: плати, сколько можешь. Тут и другие стали ему заказы давать, набросали рублей — бери, нам не жалко.

— Разве наши деньги в Америке годятся? — спросила Люся.

— Годятся банковские билеты, достоинством в червонец и выше, — солидно разъяснил боцман. — А я ребят предупредил: рублевками платите, их на золото обменять нельзя.

— Да ведь это обман, — с упреком сказала Люся.

— Какой обман? Я и Джексону растолковал, что мы нашу валютную политику подрывать не хотим, червонцы не выпустим за рубеж. Ответил: «Ничего, согласен на рубли, я их как сувениры продам».

— Коммерсант! — сердито сказал Бородин. — А вы, товарищ старшина, еще его поощрили.

— Поощрил потому что приносит людям пользу.

Агеев перехватил вопросительный Люсин взгляд, пояснил:

— Это о том, сестрица, речь, что кончилась дратва у нашего гостя, а у меня парусинная нитка всегда есть в запасе. Тройного плетения, пропитанная тиром, крепче всякой дратвы. Я вчера и смотал Джексону малую толику. Ему теперь хватит надолго.

Бородин открыл дверь в столовую — навстречу пахнул вкусный запах борща, заправленного лавровым листом. Боцман пропустил Люсю вперед, подтолкнул дружески Джексона, медлившего у порога.

— Здесь давайте пришвартуемся, сестрица, — сказал Сергей Никитич, подходя к свободной скамье.

Он удивлялся сам себе: с чего это стал таким разговорчивым! Усадил за стол Люсю.

— Сит даун! [7] — пригласил негра, указывая место рядом с Люсей.

Хотел расположиться по другую сторону от Треневой, но обнаружил с досадой: рядом с медсестрой уже уселся чернобровый радист, деловито резал ломтями краюху душистого, ноздреватого хлеба.

Дежурный по камбузу поставил перед ними полные миски борща.

«Жидковат супец, — проглотив первую ложку, подумал боцман. — А с чего ему быть наваристым? Консервов — кот наплакал. Сушеная картошка да соль. То-то не торопится есть Джексон, даже за ложку не взялся… А может быть, медлит по другой причине. По той же, что вчера. »

Вспоминал, вчера вечером они пришли с бота на камбуз все вместе: и он с Кувардиным, и норвежский рыбак, и американцы.

Замерзшие, голодные, усаживались за стол. Только негр не садился, стоял в стороне, несчастный, жалкий, угрюмый.

«Понимаю это так, что на „Красотке“ ел он отдельно. Не положено черному вместе с белыми столоваться, по их звериным законам», — сказал тогда боцман вполголоса сержанту.

Кувардин с негодованием встал, взял негра за плечи, усадил рядом с собой. Но Джексон все не прикасался к еде. Только когда мистер Нортон уронил какую-то короткую фразу, матрос, униженно вскочив с банки, ответил: «Ай-ай, сэр!» — начал жадно есть вместе с остальными.

И вот сегодня дичится еще больше под любопытными взглядами обедающих краснофлотцев.

— Да не глядите вы на него, словно он чудище какое! — сказал сердито Кувардин, уже доедавший второе. — Подрываете интернациональную дружбу!

Часто потом, вспоминая этот обед, думал боцман Агеев, как страшно и тяжело было в те минуты их заокеанскому гостю:

Негр сидел, устремив вниз свой незакрытый повязкой глаз, уронив бессильно большую, мускулистую руку. Видел ли он себя вновь и вновь наедине с капитаном Элиотом, в ночной тишине, в маленькой комнатке русского полярного городка? Наедине с пьяным, яростным, впавшим в отчаяние стариком, с которым плечо к плечу провел столько дней и ночей на мостике «Бьюти» под пронзительными ветрами, в неустанной качке Атлантического океана…

«Я погубил сам себя, — верно, думал Джексон. — Мне не нужно было делать этого, я погубил сам себя. Но я не знал, что все может так обернуться. Я сделал это и не знаю, как поступить дальше. А может быть, все кончится хорошо. Пока нужно молчать и не показывать страху. Меня не могут обвинить ни в чем. Мне не нужно было вмешиваться ни во что, но дело сделано, нужно молчать и ждать и не показывать страху…»

Но ему трудно было не показывать страху. Даже за обедом в краснофлотской столовой, когда вокруг сидели такие доброжелательные, так хорошо, непривычно хорошо встретившие его люди…

Люся нет-нет, а тоже поглядывала на Джексона. Никогда раньше не видела чернокожих — только разве в кино и на картинках… Вот он, такой, какими и представляла себе негров: барашек густых, жестких волос, белки как облупленные яйца. Но никак не ожидала, что из-под черных век может выглядывать такой синийсиний, как вечернее небо, глаз.

И какой он нервный, этот Джексон, вскидчивый, озабоченный чем-то. Знает ли он о смерти капитана?

Вот задумался снова, ложка застыла над миской. Потом опомнился, но ест вяло, без аппетита…

Они возвратились в кубрик. Кувардин снял шинель, вынул из кобуры пистолет «ТТ» образца 1930 года, положил на чистую тряпочку, рядом с пузырьком золотистого ружейного масла. Держа за рукоятку, нажал большим пальцем правой руки на пуговку защелки, левой рукой подхватил набитый патронами магазин. Объяснял устройство пистолета внимательно слушавшей Люсе.

Ваня Бородин стоял у стола, расстраивался, пробовал вступить в разговор, не знал, как вырвать Люсю из неожиданных чар маленького сержанта.

Вот, товарищ Тренева, это — возвратная пружина, а это — затвор со стволом, — говорил Матвей Григорьевич, разложив на тряпочке на славу смазанные части.

Да? — говорила Люся, опершись обоими локтями на стол. — Как интересно! Как все вы хорошо знаете, товарищ сержант! А где здесь шептало?

Ей, конечно, было совсем не так уж интересно изучать устройство пистолета, тем более что проходило драгоценное время: минуты возможности побыть с Ваней наедине. Но хотела наказать Ваню за глупую ревность. Неужели не понимает, не хочет понять, что только из-за него находится она здесь сейчас, страдала на катере в штормящем заливе.

— Товарищ Тренева! — не выдержал наконец Бородин, отчаянно указал глазами на дверь.

Штормовой ветер стих уже давно, тонкая пелена снега оседала, таяла под лучами теплого осенного солнца. Очень четко вырисовывались, покрытые зарослями, округлые вершины.

Люся и Бородин молча шли к тропке, ведущей в сторону причала.

— Эй, друг! — окликнул Бородина Агеев. Разведчик сидел на скамеечке, рядом с домом.

На дощатом самодельном столе — здесь обычно зенитчики батареи забивали в свободное время «козла» — перед боцманом высилась какая-то странная ослизлая груда.

Среди мерзлых водорослей проступали узлы и нити рваной, перепутанной бечевы.

Ловкими смуглыми пальцами Агеев отбрасывал водоросли, распутывал бечеву. Повернул к Бородину исполненное какого-то странного умиротворения лицо.

Кто у вас тут по шкиперской части? — спросил разведчик.

По какой части? — не то не понял, не то недослышал радист.

По корабельной части, по рангоуту и такелажу, — пояснил веско Агеев. Приподняв над столиком, старательно высвобождал запутавшуюся в бечеве высохшую красновато-бурую морскую звезду.

Все мы здесь по корабельной части, — сказал Ваня задорно. — Форму морскую видишь? — Напряг, развернул плечи, из-под расстегнутой черной шинели проступали полосы окаймлявшей шею тельняшки.

Стало быть, неважные вы корабельщики, — сказал Агеев. — И не стоит тебе морской формой слишком кичиться.

А почему не стоит? — надменно спросил Бородин.

— Сеть видишь? В каком она у вас состоянии? Агеев развел руки сильным, плавным движением.

Между пальцами ровными просветами серебрились ячейки очищенной от грязи и водорослей сети.

Сплеснить ее и залатать где надо — сколько трещечки наловить можно! Я на берег давеча взглянул — вижу, валяется у самой воды в непотребном состоянии.

Был здесь рыбачий поселок. Верно, бросили за негодностью, — сказал Бородин. Расстраивался опять: лишь было выманил Люську из дома, и снова задержка! Подошла к столику, рассматривает морскую звезду, не обращает внимания на сигналы идти дальше.

Они бросили, а ваше дело подобрать! — наставительно сказал Агеев. — Эту звездочку, сестрица, если желаете, на память возьмите. Промою, просушу — и берите.

Спасибо, — сверкнула Люся своей доброй, белозубой улыбкой.

А вы, товарищ старшина, видно, любитель рыбку поесть?

Радист постарался вложить в эти слова побольше ядовитой насмешки и перехватил Люсин взгляд, полный отнюдь не одобрения, — удивленного упрека.

— Любитель! — безмятежно согласился разведчик. —

Мы, поморы, на трещечке выросли, трещечка нам силу дала. Была она у нас в прежние дни вместо хлеба. Слышал ты, может, поговорку: «Море — рыбачье поле»? Потому и называется треской, что трещит, когда высушим. А настоящее ее название — вахня. Объедение, если ее умеючи приготовить! У нас, детворы, слюнки текли, когда, бывало, папаша привезет улов. Выберет вахню покрупнее, а мама ее сварит на поморский лад: с лучком да с постным маслом.

Не до рыбки нам теперь! — грубо сказал Бородин. Его раздражало спокойное превосходство в тоне этого человека. — Нам немцев расколотить нужно, а потом уж гастрономией заниматься.

А одно другому иногда не мешает, — сказал Агеев. Лицо, только что освещенное мечтательной улыбкой, потемнело, напряглось жесткими углами: — Одно другому не мешает, браток, будь уверен!

Он (продолжал разбирать мерзлые узлы сети, отбрасывать водоросли и мусор.

«А ну их, петухов этих, уйду я от них, — подумала Люся. — Нет, старшина Агеев, пожалуй, не петух, очень спокойный, очень выдержанный, отбивается от Вани, как от мальчишки. — Ей вдруг стало жалко Ваню. — Хочет одолеть в споре спокойного старшину и не может. И от этого злится, глупеет все больше. Действительно, как мальчишка! Такой задушевный, красивый, а ведет себя точно ребенок».

Стало весело и легко на душе. Так весело и легко, как не было уже много дней.

Не могла больше мучить Ваню. Тронула пальцем губчатый холодный лучик морской звезды, еще раз поблагодарила старшину за подарок, вместе с Ваней сбежала по тропке к воде.

Ноги скользили по крутому извилистому спуску.

Бородин хотел взять ее за руку, но вырвалась, ловко сбегала вниз. Бородин сорвал на бегу веточку ползучей березки.

— Вместо цветка! — сказал Ваня. Воткнул веточку в петлицу Люсиной шинели. Задержал руку на ворсистом сукне, заставил ее замедлить шаг.

Море ударялось о камни, взлетало косыми фонтанами, кропило лица освежающей влагой. Ваня взял ее за руку, крепко держал, помогал перепрыгивать с одного валуна на другой. Его шинель распахнулась, из-под жесткого меха шапки блестели счастливые глаза.

Вот молодчина, что приехала! — говорил Ваня. — Только ты, Люська, признайся: специально из-за меня или просто случай вышел?

Из-за тебя, ясно из-за тебя! — откликнулась Люся. — Понятно, если бы не американцы эти, не выбралась бы сюда. Военврач и то удивился, отговаривал…

А зачем тогда с этим разведчиком играешь? — спросил Бородин. Его лицо потемнело, а глаза вдруг стали бесцветными, приобрели то бешеное выражение, которое так не любила Люся. — Смотри, Люська, в случае чего…

Что «в случае чего»?

А то, что этим не шутят. Даром, ты от меня далеко, если полюбишь еще кого, не пощажу ни тебя, ни его.

Так-таки и не пощадишь? — смеялась Люся. Даже эти угрозы и радовали и смешили ее. Угрожает, ревнует, — значит, любит.

Они остановились возле рогатой, выступающей в сторону моря скалы, присели на камень в подветренном месте. Ваня сжал ее плечи сильной и нежной рукой, поцеловал, так что стало больно губам.

Не дразни ты меня, Люська! Я и так здесь тоскую. Такая война идет, а кругом камни да вода, и ни одного врага в глаза не видел.

Уж очень ты воинственный, — сказала Люся. Было бесконечно приятно сидеть так, прижавшись к его груди, чувствуя его родные, робкие руки.

Да, я воинственный, — сказал Ваня. — Мне бы сейчас летчиком или разведчиком быть.

Обнимал ее все увереннее и крепче, все ближе надвигались затуманенные любовью глаза. Она сделала над собой усилие, вырвалась, встала.

Ванечка, пора. Наверное, доктор меня ищет. Мы еще капитана не перевязали.

Никто тебя не ищет, — привлек ее к себе Бородин. — Не слышала разве? Застрелился капитан.

Точно. Ребята рассказывали, радиограмму передавали об этом. Побудь еще со мной.

— Нет, мне пора, я озябла…

Быстро пошла по берегу. Бородин нагнал ее, шел рядом,

Меня майор, наверное, ищет, — сказала озабоченно Люся.

Никто тебя не ищет. Эх, не хочешь остаться… Когда погуляем снова?

Ваня, не нужно. Вот кончится война. Я тебе обещаю… Ни о ком другом не думаю, ты мой любимый.

Когда окончится война?! Шутишь?

Догнал, хотел обнять, задержать, но она уклонилась, взбегала по тропинке. Он поскользнулся, отстал. Люся не останавливаясь обернулась разгоряченным лицом, окинула его полным любви извиняющимся взглядом.

— Не сердись на меня, Ваня… За ней захлопнулась дверь.

Бородин остановился между домами. Тяжело дышал, почувствовал, как пробирает холодный ветер, как словно померк вокруг ясный осенний день.

Агеева уже не было на скамейке. Из двери дома, где радиорубка, вышел приезжий политрук — сутуловатый, худой, в шапке-ушанке, надвинутой на прикрытые круглыми стеклами глаза.

— Товарищ политрук, разрешите обратиться, — прозвучал за спиной Людова просительный голос.

Валентин Георгиевич обернулся. Перед ним стоял стройный краснофлотец с юношеским румяным лицом, с сумрачным взглядом из-под сдвинутых напряженно бровей.

— Обращайтесь, — сказал Людов.

— Радист первого класса Бородин. Имею просьбу.

— Слушаю вас, товарищ Бородин.

Подал я докладную командиру батареи об отчислении меня на передний край, в части морской пехоты. Вполне здоров, сдал до призыва комплекс зачетов «Готов к труду и обороне». Перед войной был радистом эсминца, имел несчастье участвовать в самодеятельности корабля.

— Несчастье? — удивился Людов.

— Так точно. То есть сначала казалось мне все отлично, был списан в ансамбль песни и пляски, исполнял сольные номера. Да как началась война, понял: должен с оружием в руках бить врага. Просил об отправке на передовую, а угодил прямым курсом в эту дыру.

Людов молча слушал, не сводил глаз с молодого, взволнованного лица.

— Я, товарищ политрук, понимаю: начальству виднее, кого куда отправить. Только взяли бы вы меня в свой отряд.

— А вместо вас кто останется, товарищ Бородин? — спросил Людов.

— Подготовил я себе здесь смену. Дублер мой самостоятельную вахту несет, я его натаскал. Хоть командира батареи спросите.

Замолчал, смотрел с тревожным ожиданием.

— А вы сознаете, что жизнь разведчика — тяжелый, опасный труд, каждый день — встреча со смертью? Отнюдь не прогулки, товарищ Бородин!

— Сознаю. Если нужно, жизнь отдам, под пытками слова не скажу.

— Что ж, я подумаю, — сказал Людов. — Радисты нам в отряде нужны…

Товарищ Бородин, у меня к вам встречная просьба. Не выясните ли, по какой программе идет сегодня Второй концерт Чайковского для фортепьяно с оркестром?

Второй концерт Чайковского? — переспросил удивленно.

Да, в исполнении оркестра Московской филармонии. Объявлен несколько дней назад, но я запамятовал за всеми этими делами. И забыл попросить вахтенного радиста уточнить время передачи. — Командир разведчиков устало усмехнулся. —Я видите ли, большой любитель симфонической музыки и, если улучу нынче время…

Есть, узнать, когда будет Второй концерт Чайковского, — сказал Бородин.

Глава восьмая ПОКАЗАНИЯ МИСТЕРА НОРТОНА

Когда Валентин Георгиевич получил радиограмму, уже кончался короткий осенний день. Лиловатые сумерки окутывали дома, снег подернулся серо-голубыми тенями.

— Адмирал приказал мне, пока не прибудет к вам прокурор, провести предварительное дознание в связи со смертью капитана, — сказал Людов командиру батареи. — Прошу указать помещение, где можно поговорить с людьми.

— А та каюта… — начал Молотков.

Комната с телом капитана Элиота должна остаться в неприкосновенности до прибытия следственных работников.

— Что ж, пойдемте, — вздохнул Молотков. — Может быть, пообедаете сначала?

— Поем, если не возражаете, позже. Есть неотложные разговоры.

Они вошли в теплый коридор.

Краснофлотец с полуавтоматом стоял перед комнатой с телом Элиота.

Молотков толкнул дверь в начале коридора, пропустил Людова вперед.

— Расположился я было здесь сам, когда пустил американцев к себе… Да, видно, такая моя планида — кочевать с места на место…

Лейтенант взял с полочки над койкой зубную щетку, тюбик с пастой, бритвенный прибор. Снял с вешалки полотенце.

— Перейду на сегодня спать в экипаж. Располагайтесь за столом, товарищ политрук. Отдыхать можете на койке.

— Думаю, дознание будет недолгим, — сказал Людов. — Побеседую с иностранцами и освобожу помещение. Можете оставить все, как есть.

— Да нет, — вздохнул командир батареи, — освободите вы — подгребет прокурор, потом еще кто-нибудь из начальства. Я уж лучше прямо в кубрик… Вам нужны бумага и чернила? Вот они на столе.

— Спасибо, — сказал Людов. Окинул взглядом помещение канцелярии. Кроме койки, покрытой серым байковым одеялом, здесь стояли несгораемый шкаф, стол у проклеенного бумажными полосами окна.

Молотков закрывал окно хрустящей черной шторой затемнения.

— Если не ошибаюсь, эта комната точно такая, как та, где скончался капитан Элиот? — спросил Людов.

— Так точно, — откликнулся Молотков. — Все каюты здесь по одному стандарту.

— А ключ от нее у вас в кармане? Вас не затруднит оставить его в замке?

— Пожалуйста… — Молотков вынул ключ из кармана, вставил в дверной замок, взглянул, удивленно. — И вы тоже думаете запереться?

— Нет, пока запираться не намерен. Но это весьма удачно… Не пригласите ли сюда мистера Нортона?

— А мне присутствовать при разговоре?

— В вашем присутствии необходимости нет. Разговор, как понимаете, будет вестись по-английски. В случае необходимости как могу с вами связаться?

— Вот кнопочка звонка. Вызов дежурного по батарее. Он меня тотчас разыщет. На курорт пока ехать не собираюсь, — грустно пошутил лейтенант.

— Более курортное место, чем здешние края, найти трудно, — подхватил шутку Людов. Снял шинель и шапку, стряхнул капли растаявшего снега.

— Кстати, товарищ лейтенант, как могло получиться, что никто не слышал выстрела капитана Элиота?

— Получилось это очень просто, — сказал Молотков. — Когда ведем зенитный огонь, все на боевых постах. В доме, стреляй не стреляй, никто не услышит. Покончил-то он с собой, наверно, во время тревоги.

— А что, по-вашему, толкнуло его на самоубийство? Молотков пожал плечами:

— Кто его знает.. Приняли мы их хорошо, гостеприимно, санитар руку ему осмотрел, положил в гипс. Правда, он что-то нервничал очень, негра к себе вызывал, кричал на него и на помощника. Естественно, расстраивался, что загубил транспорт. Но до такой степени расстроиться, чтобы пустить себе пулю в лоб… А вы что думаете, товарищ политрук?

Об этом я сообщу вам несколько позже, — любезно сказал Людов. — Двое других где были во время тревоги?

Очевидно, в убежище, в скалах. А когда заперся капитан, первый помощник пришел в кубрик, попросил там постелить койку.

Замолчал, ждал: не будет ли еще вопросов. После паузы сказал:

— Так я позову американца?

Первый помощник капитана «Бьюти оф Чикаго» почти тотчас вошел в комнату, остановился у двери.

— Присаживайтесь, мистер Нортон, сэр…

Людов устало горбился над столом, но предупредительно встал, пододвинул стул.

Нортон сел, повернул к Людову внимательное лицо.

— Я доложил командующему о положении вещей, — сказал Людов. — Адмирал огорчен смертью капитана, выражает сочувствие.

Нортон молча склонил высокий, бледный лоб.

— Но координаты, сообщенные вами, неверны, — продолжал Людов.

— Неверны?! — вскрикнул американец.

— «Бьюти оф Чикаго» не могла потонуть в месте, сообщенном вам капитаном. В том квадрате Баренцева моря очень большие глубины и совсем нет рифов и скал. Предположить же, что судно потонуло от мины или от торпеды, тоже нельзя.

— Почему же? — спросил Нортон. — Насколько я знаю, повреждения, получаемые торпедированным судном и судном, на всем ходу врезавшимся в камни, довольно похожи. Я не могу поклясться, что слышал взрыв, однако…

В задумчивости он налег локтем на стол, подпер рукой подбородок, недоуменно смотрел на русского офицера.

Нет, мистер Нортон, это предположение исключается тоже, — сказал Людов. — Как раз в квадрате сообщенных вами координат патрулировала наша подводная лодка. Наши подводники могли не заметить дыма и мачт «Бьюти», но несомненно уловили бы отзвуки взрыва, если бы таковой имел место.

— Но капитан Элиот не мог дать мне ложные координаты! — сказал запальчиво американец. — Вы оскорбляете его память, сэр!

— Я не хочу оскорбить память капитана, сэр, — отпарировал Людов. — Но есть поговорка: «Факты — упрямая вещь». Транспорт, который капитан Элиот должен был доставить в Мурманск, исчез. Капитан покончил самоубийством, сжег судовые документы. Как выясняется, он дал вам ложные координаты гибели «Бьюти оф Чикаго». Я не хочу пока высказывать никаких подозрений, но должен выяснить все обстоятельства дела. Хотите ли вы помочь мне в этом, мистер Нортон, сэр?

Нортон сидел неподвижно. Медленно потер лоб ладонью. Вскинул на Людова прямой сосредоточенный взгляд:

— Да, я понимаю вас. Я хочу вам помочь. Этот чудовищный поступок капитана — сожженные документы! Я хочу помочь вам и по долгу службы и глубоко уважая ваш храбрый народ, который так стойко отбивается от врага. Я отвечу на любые вопросы. Простите, не знаю еще, с кем говорю?

— Я офицер морской разведки, моя фамилия Людов… Когда ночью перед самоубийством он не впустил вас в комнату, он объяснил почему?

— Нет, не объяснил. Он только ругался, богохульствовал и требовал оставить его одного. Капитан был в каком-то исступлении после гибели корабля. После того как он выгнал меня, к нему пошел негр Джексон спросить, не нуждается ли он в чем-либо. Джексон доложил мне, что мистер Элиот не впустил его в комнату тоже.

А позже Джексон не заходил к капитану?

— Не знаю. Когда началась воздушная тревога, негр вышел из общей комнаты, где мы спали, и долго не возвращался.

— Порванная Библия принадлежала капитану Элиоту?

— Да. Вы, может быть, не знаете, что для капитанов наших судов Библия — необходимая книга. Кэптин заменяет на море капеллана, например, когда приходится совершать похоронный обряд.

— Каковы были политические убеждения мистера Элиота?

— Как вам сказать? — Нортон криво усмехнулся. — Боюсь, он не позволял себе роскоши иметь какие-то свои убеждения. Мы, соленые лошади, делаем то, что приказывает босс. Чем больше нам дают долларов, тем меньше у нас собственных убеждений.

— Расскажите подробности аварии… Людов придвинул бумагу, взял карандаш.

— Постараюсь рассказать все, что знаю…

Нортон вынул из кармана пачку сигарет в лакированной обертке, вложил сигарету в мундштук, чиркнул спичкой.

— Простите, я не предложил… — Он протянул Людову пачку. — Настоящий Честерфильд.

— Спасибо, я не курю, — сказал Людов.

— Завидую вам… — Нортон порывисто затянулся. — В день перед гибелью «Бьюти» мы с капитаном почти все время были на мостике вдвоем. Неоднократно принимали сигналы о вражеских подводных лодках. Была хорошая видимость, сравнительно спокойно, но к ночи поднялся нордовый ветер, волнение до пяти баллов. Мы почти падали от усталости, проводя на мостике за сутками сутки. Восточнее острова Ян-Майен капитан решил обсушиться и поспать, оставив на мостике меня одного.

— На каких координатах это было, не уточните ли, сэр?

— Пожалуйста… — Нортон назвал координаты. — Я как раз перед этим занес их в судовой журнал… Не прошло и часа, как капитан снова взошел на мостик. «Дьявольская темнота, Нортон, в этих широтах, — сказал капитан. — Не могу больше лежать в каюте, когда вокруг бродят их перископы». Он взглянул на меня в синем свете лампочки у нактоуза. Я почти спал стоя, у меня, верно, был очень измученный вид. «Живо вниз — и спать, пока не позову вас!» — зарычал на меня капитан. Бедный старик, При его невозможной манере разговора у него было доброе сердце! Я хотел остаться, но он буквально прогнал меня в каюту.

Нортон замолчал, заново переживая все испытанное в ту ночь.

Когда я добрался до койки, повторяю, я почти валился от усталости с ног. И не только от усталости — качка усиливалась. Помню, как я танцевал по каюте, стараясь снять мокрые сапоги. Я переоделся в пижаму. Может, это было глупо в условиях похода, но я не раздевался уже пятые сутки, хотелось по-настоящему отдохнуть. Эта пижама так и осталась на мне…

Мне рассказывали подобравшие вас, — сказал Людов.

— Да? Они заметили на мне пижаму? Людов кивнул.

Я задремал, — продолжал Нортон, — и следующее, что помню, меня с силой подняло в воздух, выбросило из койки, ударило о переборку. Я почти потерял сознание от боли. Слышал топот многих ног над головой, крики, заглушавшие грохот шторма. На мостике стоял капитан Элиот. Не забыть его лица с влажными, воспаленными глазами. «Они подстерегли нас, Нортон! Проклятые, подкараулили нас, „Бьюти“ идет ко дну!» — прокричал капитан. Палуба накренилась, на мостике было трудно стоять. Команда спускала шлюпки.

Простите, как погружалась «Бьюти»: носом или кормой? — спросил Людов.

Нортон взглянул недоуменно. Он был весь во власти страшных воспоминаний.

Носом или кормой. Позвольте… Она погружалась кормой… — Он замолчал, как будто сбитый вопросом с толку.

А каков был характер разрушений?

Характер разрушений? — повторил Нортон.

Да, характер разрушений на судне. Все же ваше мнение, транспорт был торпедирован или наскочил на мель?

Нортон помолчал, устремив на Людова взгляд своих полных смущения глаз.

— Сэр, хочу быть вполне откровенным. Я не знаю, какого рода повреждения были на «Бьюти»… Началась паника. Это повредит моей карьере, повредит памяти капитана Элиота, но нам было не до того, чтобы устанавливать, отчего произошла катастрофа.

— Вы хотите сказать, что вам, первому помощнику капитана, даже не пришла в голову мысль бороться за жизнь корабля?

Держа слегка дрожащими пальцами, Нортон раскуривал новую сигарету.

— К сожалению, сэр, это так. Я еле двигался после удара о переборку. — Он вдруг понизил голос, приблизил к Людову костистое, щетинистое лицо. — И я не хочу позорить капитана Элиота! Но у него был один порок. Порок, свойственный, к несчастью, большинству моряков. Он много, неумеренно пил во время похода.

— И он был пьян в момент аварии?

— Да, он был пьян, хотя держался на ногах тверже меня. «К шлюпкам, сэр, вы забыли свои обязанности!»— закричал он, когда я взбежал на мостик. Я взглянул в сторону шлюпок, матросы не справлялись со спуском, я бросился туда.

Нортон сделал несколько порывистых, глубоких затяжек.

— Мне жалко «Бьюти», это был красивый надежный корабль… Когда мне удалось навести порядок и шлюпки уже были спущены, готовы отплыть, я позвал капитана. Его не было среди нас. Я бросился на мостик, приказав шлюпкам ждать.

— «Бьюти» продолжала погружаться?

Она накренилась так, что трудно было держаться на ногах. Капитан стоял возле штурвала, в свете луны, вынырнувшей из-за туч, покачивалась его большая фигура. «Вас ждут в шлюпке!» — закричал я. «Я останусь на «Бьюти», — ответил капитан Элиот. Тут я нарушил субординацию: встряхнул его за плечи, от него несло запахом рома. «Сэр, у вас есть обязанности перед экипажем, корабль вы не спасете, но нужно спасать людей, помочь им добраться до берега!» Я потянул его за собой, он следовал за мной, как во сне. Когда мы подходили к трапу, я споткнулся обо что-то, чуть не полетел за борт. На мостике лежал рулевой Джексон. Мы провозились несколько минут, приводя его в чувство. Когда втроем вышли на ростры, шлюпки уже отошли, не дождавшись нас. Нам удалось спустить еще одну шлюпку, мы провели в море несколько часов, пока нас не спасли ваши люди.

— И вы ни разу не взглянули на карту и в судовой журнал? Вы же штурман транспорта! — сказал Людов.

Нортон молчал. Его высокий лоб с зачесанными на бок прядками редких волос порозовел. Он откинулся на стуле, надменно выставив подбородок, засунув руки в карманы.

— Зачем вы хотите сбить меня с толку, лейтенант? Вы ловите меня на слове, как агент страховой компании. Я уже сказал, что не имел возможности увидеть координаты.

Людов снял, стал тщательно протирать очки.

— Я не ловлю вас на слове, мистер Нортон. Но повторяю: «Бьюти оф Чикаго» везла предназначенный нам груз, и нам нужны координаты аварии. Если, вопреки вашим впечатлениям, судно не пошло ко дну, а сидит где-нибудь на камнях, может быть, удастся его спасти.

Он замолчал, надевая очки.

Нортон молчал тоже. Вынул мундштук изо рта.

Прошу прощения за резкость, сэр. Этот поход измучил нас, я стыжусь своего поведения в минуты катастрофы. Капитан Элиот покончил с собой, не выдержав позора. Может быть, следовало бы и мне таким образом расплатиться за легкомыслие. И я обязан был знать координаты аварии! Но повторяю, когда я выбежал на мостик, капитан уже спрятал документы в непромокаемый пакет, держал их под мышкой.

Но вы говорите, что капитан решил не покидать корабль. Зачем же он упаковал журнал и карту?

Нортон погрузился в мрачное молчание. Потом устремил на Людова укоризненный взгляд карих, правдивых глаз:

Я понимаю вашу позицию, сэр. У вас есть приказ, вы стараетесь выполнить его. Но, повторяю, не ловите меня, как страховой агент, не оскорбляйте напрасно. Я не знаю координат, если те, которые сказал мне капитан Элиот, неверны…

А может быть, их помнит Джексон?

Джексон? — нахмурился Нортон.

Да. Во время аварии он был у штурвала.

Спросите его, — отрывисто сказал Нортон.

Вы думаете, это бесполезно? — мягко произнес Людов.

Думаю, бесполезно. Но спросите у него, попытайтесь. Рулевой — только живая часть машины, исполнитель команд. И хотя Джексон — лучший из негров, которых я когда-либо встречал, думаю, что он не сможет нам помочь в этом деле.

Какие отношения были у него с капитаном?

Джексон — честный парень! — с жаром произнес Нортон. — Я с ним в плавании первый раз, но не заметил за ним ничего плохого. Старательный, исполнительный, послушный. Не то что другие негры — мстительные, злопамятные твари. Он старался услужить даже капитану, против которого любой другой на его месте мог затаить зло.

Нортон осекся. Людов ждал молча. Нортон старательно вставлял сигарету в мундштук.

— А почему Джексон мог затаить против капитана зло? — спросил Людов.

Нортон вертел в пальцах нераскуренную сигарету.

— Сэр, не хочу говорить дурно ни о ком, тем более о мертвом. Но после того как мистер Элиот почти прикончил негра, пробил его голову…

— Разве не толчок при аварии причина его раны? Нортон криво усмехнулся.

Толчок при аварии. Я думаю, лейтенант, пришло время сказать чистую правду. Когда капитан был пьян, он становился подлинным зверем. Все боялись его как огня. Если «Бьюти» действительно наскочила на мель, он мог подумать, что это вина рулевого, неточно державшего курс.

А почему вы думаете, что Джексона ударил капитан?

Нортон медленно закурил.

— Когда на мостике я споткнулся о тело Джексона, рядом с ним лежал кольт капитана, запачканный кровью. Да, кольт был липким от крови, когда я поднял его и сунул капитану в карман. Лучше бы я выбросил револьвер за борт.

Людов прошелся по комнате, вернулся к столу.

— Мистер Нортон, хочу задать вам на первый взгляд странный вопрос.

Нортон ждал молча.

— Если бы не очевидность, что капитан Элиот, запершись, покончил с собой, были бы, по-вашему, основания подозревать Джексона в убийстве из мести?

Нортон придвинул пепельницу, тщательно раздавил окурок, вставил в мундштук другую сигарету. Потом пожал плечами:

— К счастью, картина самоубийства слишком очевидна. И повторяю, не похоже, чтобы Джексон затаил зло. Здесь не корабль, он имел возможность не общаться с капитаном, не оказывать ему услуг.

— А он, как мне доложили, даже принял поручение капитана купить ему ром, — сказал Людов.

А вы знаете и об этом? — прищурился Нортон. — Да, Джексон готов был бежать за ромом. Бедняга. Видели бы вы, с каким удовольствием он ухватил доллары капитана, как неохотно вернул деньги. У негра есть достоинство, которое вы назовете, возможно, недостатком.

Он неравнодушен к деньгам. Экономит каждый заработанный цент. Для него деньги — главное в жизни, как, впрочем, для многих из нас.

— Кстати, мистер Нортон, вы говорили с Джексоном после смерти капитана?

Нет, не говорил ни о чем.

Он знает, что капитан покончил с собой?

Затрудняюсь сказать… Но вы меня удивили. Вы сомневаетесь, что капитан покончил с собой? А запертая комната?

Есть способы создать видимость, что комната заперта изнутри. — Людов невесело усмехнулся. — В частности, мистер Нортон, эти способы широко разработаны на страницах выходящих у вас детективных романов.

Ах, вот что… — Нортон помолчал. — В таком случае тоже хочу задать вам вопрос. Если бы не очевидность, что капитан покончил с собой, можно допустить, что его убил ваш норвежец?

Он откинулся на стуле, смотрел как игрок, сделавший удачный ход, с любопытством ждущий ответа.

— Нет, — раздельно, почти торжественно заговорил Людов. — Это предположение исключено. Свенсон наш боевой товарищ, проверенный в походах. Он участник Сопротивления, честнейший, бесхитростный человек… А вы запомнили разговор на боте?

Запомнил ли я? — Нортон сосредоточенно курил. — Норвежец сказал всего несколько фраз, он с трудом объясняется по-английски. Напомнил о том, что капитан прогнал его со своего судна где-то в Чили, не заплатив заработанных им денег. А мистер Элиот по обыкновению начал ругаться, вместо того, чтобы поблагодарить человека за помощь, может быть, возвратить старый долг. Увы, это похоже на капитана… И может быть, потому… — Американец осекся.

Что вы хотели сказать, сэр? — спросил после паузы Людов.

Нет, я забыл упомянуть… Капитан Элиот вчера был чем-то напуган. Требовал, чтобы я все время держал дверь запертой. А когда я выбежал по тревоге, как вы знаете, даже не впустил меня обратно…

И он не сообщил вам причин своего страха?

Вопросов к вам больше не имею, — сказал Людов. — Вам следует теперь отдохнуть после всех этих волнений, сэр.

Спасибо, сэр. — Нортон встал, слегка потянулся. — Попробую заснуть, я чертовски устал. — Он задержался на пороге. — Может быть, послать к вам Джексона?

Не нужно, не беспокойтесь. Прошу вас пока вообще не говорить с Джексоном.

Когда дверь за помощником капитана «Бьюти оф Чикаго» закрылась, Валентин Георгиевич вынул из кармана кителя золотисто-желтый прозрачный портсигар — память об одном из «юнкерсов», сбитых нашими зенитчиками в сопках. В портсигаре белели несколько кусков рафинада.

Валентин Георгиевич задумчиво взял кусочек сахару в рот. Присел на койку, сбросил ботинки, лег не раздеваясь поверх одеяла. Лежал совсем неподвижно, вытянув вдоль тела худые смуглые кисти.

Что предпринять дальше? Разговор с Нортоном дал кое-что, заслуживающее внимания. Любопытно сообщение, что рану рулевому нанес капитан. При каких обстоятельствах это произошло? Действительно ли покойный терял голову, опьянев, или, может быть… Возможно, были другие причины его конфликта с Джексоном?

Не может не удивлять, что капитан Элиот хотел остаться на борту тонущего судна, но в то же время упаковал карту и судовой журнал. И почему вообще он решил остаться на мостике «Бьюти оф Чикаго»? Есть традиционное, романтическое представление: когда гибнет корабль, капитан до конца не уходит с его борта. Сейчас, в дни войны, совсем не то происходит на судах капиталистических стран. И команда и капитан очень охотно покидают даже при небольших повреждениях принадлежащие частным владельцам суда. Не так, как на нашем флоте, где командир привык считать свой корабль частью советской суши, борется за жизнь корабля, как за собственную жизнь…

Адмирал приводил случаи диверсий на американских судах. По словам Нортона, капитан Элиот даже не приказал установить причину разрушений на судне. Стоял на мостике пьяный рядом с оглушенным им рулевым… Если верить Нортону… Есть веское основание не вполне верить ему. Естественно ли, что первый помощник капитана, штурман, в минуты аварии не счел нужным взглянуть на карту и в судовой журнал? Характерен рассказ одного из наших штурманов. Когда он тонул вместе с кораблем, на котором служил, не вся жизнь прошла у него перед глазами, как пишут в романах, а перед мысленным взором возникла лишь карта с линией прокладки, приведшей к гибели корабля…

Почему Нортон отбился от остального экипажа? Рискнул собой, не хотел оставить в беде своего капитана? Как совместить факты, что капитан требовал срочно связать его с представителем Соединенных Штатов, но, не дождавшись встречи, покончил с собой? Почему он сообщил Нортону неверные координаты?

Нужно поговорить с Джексоном. Вызвать его сюда или, правильнее, пойти в кубрик, побеседовать с рулевым там? Там находится Нортон, но он, возможно, уже спит… Он весьма благожелательно говорит о Джексоне…

Джошуа Нортон — человек с бледным высоким лбом и чуть трепещущими от возбуждения руками. Его нервность понятна — он не высыпается которую ночь, столько пережил после гибели «Бьюти». Но он предупредителен, полон желания помочь. С какой любезной готовностью он распахнул туго набитый чемодан капитана, а потом собственный чемодан… Вызвать на откровенность Джексона будет труднее. Когда Джексон в последний раз виделся с капитаном. Толстая нитка под снегом и воткнутый в стол нож…

Валентин Георгиевич встрепенулся, сел на койке. Кажется, задремал. Хотел прилечь лишь на минуту и вот заснул, когда дорога каждая секунда.

Он взглянул на часы. Все в порядке, пролежал не больше пяти минут.

Надел ботинки, застегнул китель, нажал кнопку звонка.

В комнату заглянул рассыльный.

Товарищ краснофлотец, пригласите сюда матроса Джексона.

Есть, вызвать матроса Джексона, — отрепетовал рассыльный.

Валентин Георгиевич терпеливо ждал. По коридору простучали шаги. Рассыльный вырос в полураскрытой двери.

Не хочет он идти, товарищ политрук. Прямо прирос к табурету.

Не хочет идти? — Людов встал, протянул руку к шинели. — А что делал Джексон, когда вы пришли в кубрик?

Да, как всегда, у койки сидит, сапоги чьи-то тачает.

А другой американец?

Другой американец спит. Я видел: как пришел он от вас, так сразу и лег.

— Спасибо, свободны, — сказал Валентин Георгиевич, надевая шинель.

Глава девятая ЛЮДОВ ПРОВОДИТ ЭКСПЕРИМЕНТ

Валентин Георгиевич застегнул шинель на все пуговицы, нахлобучил на лоб командирскую шапку-ушанку с потертым кожаным верхом, еще влажным от растаявшего снега. Одна мысль о необходимости выйти сейчас наружу, в холодную, ветреную ночь, заставила его поежиться, еще плотнее надвинуть шапку на брови.

У порога он задержался, вынул из замочной скважины ключ, вставленный в дверь Молотковым. Ключ был точно таким, как тот, что лежал перед мертвым Элиотом… Подержав ключ на ладони, вставил его обратно в скважину, шагнул в коридор, вышел на воздух.

Его охватила промозглая темнота, в лицо пахнули бодрящие запахи студеного моря. Волны шумели глубоко под обрывом, во мраке расплывались очертания соседнего дома. Ни полосы света не пробивалось из окон.

Вдруг дверь приоткрылась. Еле различимый силуэт возник на крыльце, под легкой поступью заскрипел снег. Дверь закрылась и распахнулась опять.

— Люська, подожди! — прозвучал полный страстной нежности голос. Людов почти столкнулся с высоким матросом. Матрос порывисто спрыгнул с крыльца. «Похоже по голосу — тот радист, что обращался ко мне, просился в разведчики», — подумал Людов.

— Куда пошла, Люся? — Краснофлотец смотрел в темноту, вслушивался в неумолчный рокот прибоя.

— Здесь я, здесь. Ну, что шумишь? — ответил тихий девичий голос. Совсем не похожий на тот, который был у медсестры Треневой днем. Таинственно приглушенный, немного робкий, счастливый. — Давай к морю спустимся, Ваня. Хочешь пройтись? Я вот только дороги не найду в темноте.

— Знаю дорогу, не упадем. Возьмись за руку, крепче держись! Хорошо придумала, Люська. Знаешь, здесь ночью море красивое какое!

Шаги удалялись в сторону берегового обрыва.

Усмехаясь, Валентин Георгиевич взошел на крыльцо. Нужно же придумать: гулять на берегу этой воющей, невидимо трущейся о ледяные, мшистые скалы пустыни! А впрочем, даже такое море покажется им сейчас очень красивым: они смотрят на него глазами своей любви, глазами молодости, преодолевающей все…

— Смирно! — скомандовал дневальный, когда в общежитие батарейцев вошел приезжий командир.

— Вольно, — сказал Людов.

Он прошел вдоль ряда двухъярусных коек, аккуратно застланных одноцветными одеялами. Поверх высоких рундуков белели сложенные квадратиками полотенца.

За длинным столом, под висячей лампой, несколько человек, вставших, когда вошел политрук, вновь стали с увлечением забивать «козла». Среди других Кувардин и Агеев тоже держали черно-белые костяшки в растопыренных пальцах. Норвежский рыбак с треском опустил свою костяшку на стол. Полным довольством светилось его красно-бурое лицо, с нависшими над глазами соломенно-желтыми бровями.

Джексон сидел рядом с отведенной ему койкой на табурете, сжимал между коленями ботинок. Рядом с негром лежал сапожный инструмент.

Мистер Нортон спал на дальней койке, до подбородка укрывшись одеялом.

— Хелло, эйбл симен Джексон! — окликнул вполголоса Людов.

Джексон вскочил с табурета, ботинок упал на пол. Негр стоял — высокий, чуть сгорбленный, вытянув вдоль корпуса руки, будто вылепленные из черного пластилина.

Сидевшие за столом видели, как подошедший к Джексону политрук протянул дружески руку и матрос слегка отшатнулся, его тяжелые кисти продолжали висеть неподвижно вдоль бедер. Джексон стоял не шевелясь, глядя прямо перед собой фарфорово блещущим глазом, оттененным бинтом пухлой повязки.

Рассказывая впоследствии об этом эпизоде, который сыграл немалую роль в развитии дальнейших событий, Валентин Георгиевич признавался, что это была одна из его труднейших, не давших никакого видимого эффекта, бесед.

— И это естественно, — говорил мне командир североморских разведчиков с обычной своей мягкой, немного печальной улыбкой. — Мы, советские люди, имели несколько абстрактное представление о психологии угнетаемых белыми колонизаторами народов. Казалось, только заговори дружески, ну, к примеру, с американским негром, упомяни о международной солидарности трудящихся, скажи, что ты из Советской России, — и собеседник тотчас бросится тебе на шею, раскроет немедленно душу. На практике дело обстояло сложнее… И если учесть положение, создавшееся тогда…

Нет, матрос первой статьи Джексон отнюдь не собирался броситься на шею неизвестному ему советскому офицеру!

Он не ответил на вопрос — знает ли уже о смерти капитана Элиота, только — показалось Людову — лицо его стало почти пепельно-серым, еще напряженнее согнулись широкие плечи,

Валентин Георгиевич присел на койку, указал Джексону место рядом с собой. Казалось, это еще больше насторожило матроса. На повторное приглашение сесть придвинул табуретку, занял самый ее край. Отвечал чуть слышно, голосом, полным откровенного страха.

— Нет, сэр, не знаю, на каких координатах погибла «Бьюти». Не думаю, что в судно попала торпеда: взрыва не было слышно. Я не виноват в аварии, совершенно не виноват, сэр, держал руль точно по компасу, по указаниям капитана. Капитан Элиот все время был на мостике, а мистер Нортон незадолго до аварии ушел вниз…

Был ли сильно пьян капитан Элиот? Нет, сэр, не пьянее обычного, почти в том же состоянии, как в другие дни похода. Отчего у меня поранена голова? Был сильный толчок, меня швырнуло вперед… Нет, сэр, мистер Элиот не ударял меня револьвером, как вам могло прийти такое на ум? Бедный мистер Элиот бывал несдержан и груб, но хорошо относился ко мне, даже привел меня в сознание, не хотел покинуть на «Бьюти».

В этот момент Людов положил руку на колено Джексона.

— Мистер Джексон, — тихо спросил Людов, — почему из Библии капитана Элиота вырвана страница?

Широкое колено подскочило. Негр вздрогнул, словно через него прошел электрический ток.

О какой Библии вы говорите, сэр? — хрипло спросил Джексон.

Библия была порвана, когда вы заходили к капитану ночью?

Ночью к капитану, сэр?

Да, во время воздушной тревоги.

Я не был ночью у мистера Элиота. — Лицо Джексона выражало изумление и страх. — Капитан позвал меня вечером, я помог ему поправить повязку. С тех пор я не видел капитана…

— Не заходили к нему в отсутствие мистера Нортона?

Джексон качнул головой, покосился в сторону койки Нортона. Нортон спал в прежнем положении.

Людов встал. Джексон вскочил с табурета.

— Выйдем, товарищ Джексон, мне нужно задать вам еще несколько вопросов.

Выражение мрачного упорства было во всей фигуре Джексона.

— Извините, сэр, я сказал вам все, что знаю.

Он словно прирос ногами к полу. «Сорри, сэр… Донт ноу, сэр… Ней, сэр…» [8] — доносились до слуха Агеева робкие ответы на задаваемые Людовым настойчивые вопросы.

Наконец Валентин Георгиевич вздохнул, надел снятую было при входе в кубрик шапку.

— Фэнк ю, сэр [9] , — почтительно ответил Джексон на прощальное приветствие советского офицера, Выждал, когда посетитель достаточно далеко отойдет от его койки, сел. Склонив курчавую голову, пересеченную повязкой, принялся за прерванную работу.

С треском опускались костяшки домино в масляножелтом свете неярко горевшей лампы.

Проходя мимо стола, Людов сделал почти неприметное движение рукой.

Кувардин небрежно встал, передал костяшки склонявшемуся из-за его плеча любителю «козла».

— Пощелкай за меня, друг. А то я себе уж руки отбил.

Агеев тоже передал свои костяшки, расправил плечи, пошел вслед за командиром.

Разведчики погрузились в черноту наружного мрака.

Где-то за горизонтом, со стороны моря, неярко вспыхивали, трепетали высокие немые зарницы.

— Похоже, артиллерия бьет в океане, — сказал Кувардин.

— Нет, это наши северные зори играют, — откликнулся Агеев. — Товарищ политрук, долго еще здесь отсиживаться будем? В такие ночи самое милое дело — в гости, на чужой бережок.

— Отдыхайте, боцман, вам еще хватит работы, — рассеянно откликнулся Людов.

Еле слышно чавкал под ногами тающий снег. Трепетная зарница свертывалась и вновь распускалась, отливая красноватым и голубым. Звезд не было в нависшем над сопками арктическом небе.

Они вошли в пустую комнату, где слабо накаленная лампа бросала отсветы на чернильницу, листы бумаги, стулья, придвинутые к столу.

Разведчики остановились у двери. Смотрели вопросительно на своего командира.

— Хочу с вами посоветоваться, товарищи, присядьте, — сказал Людов, указывая на стулья. Разведчики поставили стулья рядом, сели плечо к плечу. — Сообщу вкратце задание адмирала, в связи с которым добрался сюда. «Бьюти оф Чикаго» шла к нам с подарками американского народа, с грузом лекарств и теплых вещей. Эти подарки, как сами понимаете, очень пригодились бы нам и на фронте и в тылу. Но еще больше могут они пригодиться гитлеровцам, армии генерала Дитла, который рассчитывал с ходу взять Мурманск, еще до больших холодов расположиться там на зимние квартиры.

Валентин Георгиевич закашлялся, вытер платком рот.

Но, как видите, Мурманск они не взяли, застряли в норвежских сопках, на подступах к нашим базам. Коммуникации у них — швах, наши подводники топят транспорты, идущие к фашистам вдоль скандинавского побережья. В этих условиях груз «Бьюти» был бы для них подлинным даром божьим.

Да ведь потонула «Красотка», товарищ политрук! — горько сказал Агеев.

«Красотка»? — приподнял брови Людов. — Ах, вы перевели имя транспорта на русский язык? — Агеев кивнул. — Что ж, будем звать судно «Красоткой» с вашей легкой руки…

Он прошелся по комнате.

— Так вот, дело в том, что возникает сомнение в самом факте потопления «Красотки Чикаго». Транспорт не торпедирован, на нем не было пожара, обычно возникающего при попадании в борт торпеды. Я уточнил, что все ощущения, пережитые командой «Красотки», могли бы возникнуть и при условии, если бы корабль сел на всем ходу на мель, напоровшись, скажем, на банку или риф, которых так много вдоль берегов Северной Норвегии.

Он подождал, как бы ожидая возражений.

А ведь правда, могла она и не потонуть, товарищ политрук? И груз ее в целости остался? — живо сказал Кувардин.

Вот именно, ее груз мог остаться в целости, — повторил Людов. — Но этот груз — около оккупированного гитлеровцами побережья, среди волн и камней. Если даже «Бьюти» еще на камнях, легко может быть разломана штормовыми волнами или, что значительно хуже, захвачена врагом. Поэтому вице-адмирал приказал срочно установить координаты «Красотки».

Эти координаты унес с собой в могилу капитан Элиот, — продолжал Людов. — Мы нашли его в комнате, запертой изнутри на два поворота ключа. Ключ лежал на столе, рядом с телом, около револьвера и предсмертной записки.

А карта, судовой журнал? —спросил Агеев. — Это он их, не иначе, в свертке, под мышкой нес, оберегал все время.

Судовой журнал и карта исчезли. Очевидно, были сожжены. Их остатки обнаружены среди пепла в комнате, где умер капитан.

Тогда первый помощник знает координаты! Он штурман по расписанию, прокладку вел во время похода, — быстро сказал Агеев.

То же самое предполагал и я, — продолжал Людов, — Но мистер Нортон сообщает, что задолго до аварии ушел в свою каюту. Его отпустил отдохнуть капитан, оставшийся на мостике один. Мистер Нортон утверждает, что, когда, в минуты паники после аварии, он выбрался на мостик, капитан уже убрал карту и судовой журнал и сообщил ему, как выяснилось, неверные координаты. Рулевой Джексон, как видите, не может или не хочет ничего рассказать.

Рулевой, если не видел записи в журнале и карты, места корабля не знает. Не его это дело, — сказал Агеев. — Разве что слышал какой разговор. Да ведь запуган он крепко.

— И дернул черт застрелиться этого капитана! — хлопнул ладонью по колену Кувардин,

Все дело в том, товарищи, что капитан Элиот, мне кажется, не застрелился, а был застрелен, — вполголоса сказал Людов.

В запертой комнате? С револьвером в руке? — удивился Кувардин. — Что ж, его через окно застрелили? И кто?

Нет, не через окно, — сказал Людов. — И есть основания подозревать…

Он оборвал фразу, обвел взглядом недоуменные лица разведчиков.

В этом происшествии, товарищи, есть два знаменательных факта: то, что на столе, перед трупом, лежал ключ от комнаты, запертой изнутри, и то, что в стол был воткнут обращенный лезвием к двери нож.

Ну и что же, товарищ командир? — спросил Кувардин. Сам любитель загадывать загадки, ставить собеседника в тупик, сейчас он был глубоко изумлен.

Агеев молчал, чуть прищурив глаза.

— Хочется мне проверить на практике этот тезис, провести, как говорят юристы, следственный эксперимент, — сказал Людов. Его светло-коричневые щеки слегка порозовели, движения стали быстрее. — Для этого нужен нож.

Блеснули два, одновременно обнаженных разведчиками длинных клинка.

Людов взял из рук Агеева кинжал, отвесно воткнул острием в центр стола.

— Насколько я помню, именно в таком положении мы нашли придерживающий бумажку нож, — сказал Людов.

Он вынул из кармана разысканную Кувардиным нитку-бечевку, расправил ее. По полу протянулся отрезок в десяток метров длиной.

Валентин Георгиевич шагнул к двери, вынул из замочной скважины ключ, пропустил конец нитки в ушко, протянул сквозь ушко несколько метров.

Сложенную таким образом вдвое нитку с ключом на конце петли он перекинул через округлость клинка на столе и направился к двери.

Смуглыми, чуть бугристыми пальцами он протолкнул в замочную скважину два сложенных вместе конца нитки. Перебросил другую часть сложенной нитки через порог, выйдя с ключом в руке из комнаты, закрыл за собой дверь.

— Интересно, — сказал Кувардин.

Раздалось щелканье запираемого из коридора замка.

Разведчики уже поняли, в чем дело, но смотрели не отводя глаз. Вот сложенная вдвое нить шевельнулась, заскользила, как по шкиву, по тыльной стороне клинка, напрягшись, поползла в скважину.

Из просвета под дверью показался влекомый ниткой за ушко ключ. Ключ подполз к столу, поднялся в воздух, перевалился через край стола, застыл рядом с клинком. Нитка подергалась, заскользила по полу, выскользнув из ушка, исчезла в скважине.

Ну и ну! — только и мог сказать Кувардин, глядя на улегшийся рядом с клинком ключ.

Отоприте дверь, будьте любезны, — послышался голос Людова из коридора.

Взяв со стола ключ, Агеев отпер замок. Людов вошел в комнату с моточком нитки в руке.

— Здорово, товарищ политрук! — сказал с восхищением Кувардин. — И как только вы додуматься могли!

Но на озабоченном лице командира разведчиков не было и тени удовольствия. Наоборот, глубокое недоумение, почти растерянность прочел на нем Кувардин.

Я боялся, что этот эксперимент может получиться, — сказал Людов.

Боялись, товарищ командир?

— Да, это окончательно запутывает дело… — Людов сел к столу, оперся подбородком о сплетенные пальцы рук. — Это уводит нас, товарищи, в сферу бездоказательных подозрений, домыслов, в которых нужно серьезно, не спеша разобраться. И хотя мистер Нортон навел меня на некоторые мысли…

Да кто он такой, этот Нортон! — взорвался Кувардин. — Пойти, взять его под жабры, поговорить с ним начистоту.

Спокойнее, сержант, — устало сказал Людов. — Вы хотите сказать, что подозреваете в преступлении мистера Нортона?

А кого же другого? — Несколько опешил Кувардин.

— Вот именно, кого же другого! — С упреком смотрел на него Людов. — Если здесь действительно налицо имитация самоубийства, мы имеем дело с коварным, тщательно обдуманным преступлением. Почему подозревать в нем именно этого моряка иностранной державы, который участвовал в доставке нам подарков американского народа? У вас есть основания для таких подозрений?

— Насколько я знаю, у Нортона не было никаких логических мотивов для совершения этого преступления, — продолжал Людов. — Какой смысл был штурману «Бьюти оф Чикаго» убить соотечественника, своего капитана, сжечь корабельные документы? В основе каждого преступления такого рода лежит тот или иной веский мотив. И поскольку ненависть, как, впрочем, и любовь и жажда наживы, лежит в основе большинства таких преступлений, более вероятно предположить, что это сделал Джексон.

— Не мог негр этого сделать! — ударил кулаком по колену Кувардин.

Но, Матвей Григорьевич, будем объективны! — Смотрел Людов в его негодующее лицо. — Вы почти подсознательно исключили из числа подозреваемых Джексона, как представителя угнетаемой расы. Но Джексон имел все основания ненавидеть капитана, оскорбительно обращавшегося с ним. Учтите, что, как сообщил мистер Нортон, рана Джексону нанесена капитаном Элиотом в момент аварии на «Бьюти оф Чикаго». И хотя Джексон это отрицает….

А этот шкертик… — начал Агеев. На протяжении всего разговора он сидел молча и замолчал опять, оборвав сам себя. Командир разведчиков скользнул по его лицу задумчивым взглядом.

Может быть, моя гипотеза вообще не верна и капитан Элиот все же покончил самоубийством, — продолжал Людов размышлять вслух. — Разобраться в этом должно законное следствие. Наша цель — сделать все возможное, чтобы найти координаты аварии. Разгадка здесь может быть в вырванной из Библии странице.

Разведчики смотрели недоуменно. Валентин Георгиевич провел ладонью по пересеченному глубокими поперечными морщинами лбу.

— Ножом, воткнутым в стол, был пригвожден клочок вырванной из Библии страницы, текст которого давал понять, что капитан сам себя лишил жизни. Но из Библии вырван еще один листок. Мистер Нортон любезно разъяснил мне, что капитан должен был иметь при себе Библию для совершения официальных обрядов. Однако из литературы мы знаем и другое. Библия, по традиции многих американских семей, служит для занесения в нее важнейших событий жизни ее владельца… Раздался стук в дверь.

— Войдите! — сказал Людов.

В комнату шагнул рассыльный.

— Товарищ политрук, американец хочет вас видеть.

Из-за его спины выглядывал взволнованный мистер Нортон. Нортон переступил порог.

— Простите, я помешал?

Его взгляд скользнул по кинжалу, воткнутому в стол, по лежащему рядом ключу.

— Лейтенант, мысли о смерти капитана Элиота измучили меня. Вы были правы, есть нечто неестественное в этой картине самоубийства. Капитан Элиот не мог сжечь документы и осквернить Библию, даю вам в этом слово!

Нортон волновался все больше. Замолчал, переводя дух.

И эта запертая комната, ключ на столе — все как в дешевой детективной книжонке! У капитана была при себе изрядная сумма денег. Эти ваши солдаты, — Нортон кивнул на Агеева и Кувардина, — они видели доллары, когда капитан посылал негра за ромом. И Джексон последним был ночью в комнате капитана… У меня не укладывалось в голове, как негр мог пойти на такое дело, но после вашего с ним разговора я припер его к стене, он путается и лжет, не может объяснить, что делал в комнате капитана.

И вы обвиняете Джексона в убийстве? — спросил Людов.

Да, я обвиняю в убийстве этого хитрого, лживого, мстительного пройдоху! — крикнул Нортон. — Обыщите его, не ограбил ли он капитана!

Кувардин и Агеев стояли неподвижно, вслушивались в поток стремительных слов.

— Товарищи, — сказал Людов. — Мистер Нортон выдвигает против Джексона серьезное обвинение. Говорит, что Джексон убил и ограбил капитана. Что ж, придется сделать им очную ставку. Пойдемте, товарищи.

Он взял со стола ключ, в то время как Агеев вкладывал в ножны кинжал. Все вышли в коридор.

Товарищ политрук, не успел я вам доложить, — сказал вполголоса Агеев. — Этот шкертик, которым в комнату ключ протащили, он ведь мой. Эту парусинную нитку я давеча Джексону дал вместо дратвы.

А вы знаете, где нашли эту нитку? — откликнулся Людов. — Какой смысл был Джексону зарывать ее в снег, вместо того чтобы просто положить обратно в карман?

Папаша мой говорил, бывало: «У кого совесть нечиста, у того и подушка под головой вертится», — задумчиво произнес боцман.

Глава десятая ВЕЧЕР В КИТОВОМ

Было так темно, что вышедший наружу Людов невольно поднес руку к глазам — не забыл ли надеть очки. Очки были на месте. Кто-то нащупал его рукав, мягко подхватил под руку.

— Осторожнее, сэр, — прозвучал над ухом голос Нортона. — Не оступитесь, здесь выемка у самой дорожки.

— Спасибо, — сказал Людов.

Ни проблеска звезд и луны не было в угольно-черной бездне над их головами. Поскрипывал невидимый скользкий слой снега. Людов осторожно высвободил руку — глаза привыкали к темноте. Быстро шедший впереди Кувардин открыл дверь.

В кубрике по-прежнему забивали «козла» — звучно хлопали по столу костяшки.

Койка Джексона была пуста.

— Где Джексон? — спросил дневального Людов, — Вышел он минут десять назад с другим американцем… Вот с ними, — кивнул дневальный на Нортона, стоящего возле двери.

— Что он говорит? — спросил Нортон.

Джексон вышел минут десять назад вместе с вами и с тех пор не возвращался.

— Он не возвращался? — голос Нортона дрогнул. — Я велел ему вернуться в дом и ждать здесь. Может быть, побежал прятать деньги.

Не отвечая, Людов вышел наружу. Промозглая темнота охватила их снова.

— Позовите Джексона, мистер Нортон! — попросил, вернее, приказал Людов.

— Вы считаете это целесообразным? — прозвучал нервный ответ. — Может быть, лучше дождаться его. Поскольку я дал понять, что подозреваю…

— Позовите его! — повторил повелительно Людов.

— Аттеншен [10] , Джексон! — Голос американца прозвучал слабо и бесцветно в шуме прибоя.

— Полундра! — почти тотчас отозвался встревоженный голос откуда-то снизу.

— На берегу! В чем дело? — крикнул во мрак Агеев.

— Тут человек разбился. Пособить нужно, — донеслось снизу.

Блеснул луч карманного фонарика в руках Людова, вырвал из темноты утоптанный снег, поручни мостков, ведущие к береговым скалам.

— Кто там с огнем балует! Стрелять буду! — тотчас донесся сверху, с площадки зенитной батареи, голос вахтенного матроса.

Они ступили на доски мостков, спустились вниз по крутому трапу. Внизу, где шумела морская вода, чуть вспыхивали белизной и пропадали рваные гребешки пены.

— Сюда, товарищ, скорей! — позвал женский голос.

Что-то смутно белело около прибрежной скалы. Людов пригнулся. Белел бинт вокруг почти невидимой головы, словно зажатой между камнями.

— Джексон? Жив? — спросил Людов.

— Насмерть разбился, — откликнулась Люся Тренева. В ее голосе звучали слезы.

Негра положили на брезент носилок, носилки внесли в дом.

— Осмотрите его карманы, сэр, — сказал Нортон, Не ожидая ответа, нагнулся к носилкам, провел рукой по куртке Джексона, вытащил из бокового кармана толстую пачку засаленных узких кредиток.

Несомненно, эту самую пачку видели Агеев и Кувардин в руках капитана Элиота на пирсе, Нортон брезгливо держал пачку в руке.

— Вот из-за этих долларов он погубил капитана! Если подумать, что мистер Элиот доверял ему, приводил в сознание на палубе «Бьюти»!

Все угрюмо молчали.

— Я слышал, в Соединенных Штатах есть пословица, мистер Нортон: «Деньги — это океан, в котором тонут совесть и честь», — сказал после паузы Людов.

Майор медицинской службы, осмотрев тело, констатировал смерть от падения с высоты на камни: перелом позвоночника, раздроблена затылочная кость.

— Мы с медсестрой Треневой около моря гуляли, балакали кое о чем, — докладывал Людову взволнованный Бородин. — Вдруг слышим, что-то сверху свалилось. Ни крика, ничего, только вроде хрустнуло, а потом — стоны. Подбежали, всмотрелись — Джексон лежит, приподняться пытается и сразу затих. И дернуло его в темноте по скалам лазить.

— Это моя повязка его подвела, — всхлипнула Люся. — Один глаз завязан — значит, другим хуже видел. Все думаю: а может, плохо я закрепила повязку, сползла она ему на глаз.

Они сидели в комнате втроем. Людов рассеянно слушал, положив локти на стол.

— Вы увидели Джексона, только когда он упал со скалы?

— Так точно, — сказал Бородин. — Тяжелое упало, мы с ней и побежали…

— Он ничего не сказал перед смертью?

Людов почти механически задал этот вопрос. Если и сказал что Джексон, как разобрать, запомнить слова на чужом языке.

— Кажется, бредил о чем-то, — сказала Люся. Смахнула слезы со щек, высморкалась в скомканный комочком платок. Сколько раз смотрела за эти месяцы смерти в глаза — на окровавленных, пахнущих копотью и дымом камнях, у покрытых морской травой нар лазаретов переднего края, у госпитальных коек, когда раненые бойцы умирали у нее на руках — и все не могла закалить свое сердце. Гибель каждого воспринимала как личное горе. А этот Джексон, когда перевязывала его, смотрел так трогательно единственным синим глазом, как ребенок, вытягивал жилистую черную шею… Глупо погиб вдали от родного дома…

Она вновь и вновь повторяла свой короткий рассказ о том, как вместе с Ваней присутствовала при гибели негра, слушала его предсмертный бред. Смотрела в кубрике на пустую койку, на табурет с не убранным еще сапожным инструментом, и опять на глаза навертывались слезы.

Это было перед вечерней поверкой, когда все не занятые на вахте собрались в кубрике у стола. В свете потолочной лампы голубели воротнички фланелевок, темнела парусина матросских рубах.

Все то и дело взглядывали на потертую, изломанную по краям фотокарточку, которая лежала на столе. С коричневатой, глянцевой глади смотрела пожилая женщина. Темное круглощекое лицо невесело улыбалось. Женщина держала на руках курчавую, глазастую девчушку, рядом стоял голенастый, такой же курчавый мальчишка лет девяти-десяти.

Эту карточку нашел под койкой Джексона краснофлотец Сидоркин, подметая перед ужином в кубрике пол.

— Мамаша его, что ли? — тихо спросил кто-то.

— Какая мамаша? Жена! Джексон нам эту фотку показывал, объяснял: супруга его, двое детишек, Мэри и Юджин, — ответил матрос с ближней койки, — Снялись они, когда в поход его провожали.

— А что же она старая такая?

— Стало быть, забот много, — сказал боцман Агеев. Он стоял опершись плечом о борт верхней койки, привычно охватив сильными пальцами черную кожу пояского ремня. — Муж в море, а она дома все хозяйство тащит, деток обстирывает. В Америке-то всякая там механизация, удобства — для богатых, а бедняки, слышал я, даже в Нью-Йорке живут в трущобах, там и днем крысы по комнатам шныряют.

Когда мы с носилками прибежали, уже кончился он, — рассказывал коренастый зенитчик с мелкой насечкой рябин на юношеском твердом лице. — Отнесли его в дом, а в кармане — пачка долларов. Откуда бы ей взяться? Помните, когда мы рубли ему за починку платили, все хлопал себя по карманам, повторял: «Шоот оф мони», дескать, нет денег.

Из-за ребят, может, и польстился на деньги, — сказал погрустневший Сидоркин.

Может, из-за ребят… А может быть, сердце не стерпело, когда капитан орать на него стал, — сказал Ваня Бородин. В памяти явственно возникла картина: разъяренный багроволицый старик беснуется на пороге дома и к нему мчится на цыпочках мускулистый, сгорбленный Джексон. — Ну а когда убил, тут и соблазнился деньгами.

Люся сидела рядом с Бородиным, думала о своем.

С каким-то особым удовольствием, со смутным волнением смотрел Агеев на пылавшие смуглым румянцем девичьи щеки, видел влажный блеск прикрытых густыми ресницами глаз.

Только и успел он несколько слов сказать перед смертью, — говорила Люся. — Дайте припомнить… Может быть, представлялось ему, что они с корабля спаслись, на шлюпках плывут.

Фантазерка вы, товарищ медсестра, — сказал Агеев.

Нет, правда, правда. Он вас, похоже, вспоминал, товарищ старшина. Вас и сержанта.

Нас-то ему не с чего вспоминать было, — подал голос Кувардин.

А вот вспоминал! — продолжала Люся. — Подождите, постойте…

Замолчала, подперла щеку маленьким крепким кулачком, смотрела сосредоточенно в пространство.

Да, вот что он сказал: «Берег, им машу».

Точно! — подтвердил Бородин. Расстраивался, что в эти минуты Люська совсем забыла его, обращается все чаще к высокому, видному старшине, на которого он давно точит зубы. — Верно Тренева говорит. Так он и сказал! Теперь и я вспоминаю.

Желтоватые, с пестрыми искорками глаза Агеева вдруг зажглись особым интересом.

А как же это по-английски будет, товарищ краснофлотец? — спросил боцман.

А он не по-английски, по-русски бредил, если хочешь знать! — отпарировал Бородин. И вдруг осекся, окинул присутствующих недоуменным взглядом: — А ведь чудно, ребята! Как он мог по-русски говорить? И ведь точно так пробормотал, Люська, как ты вспомнила, правда!

Значит, так и сказал: «Берег, им машу»? — спросил Агеев. — А больше ничего не говорил?

Нет, больше ничего! — сказала Люся.

Боцман вдруг повернулся, почти выбежал из кубрика.

Валентин Георгиевич шагал по комнате взад и вперед, сгорбившись, как обычно, потупив серое от усталости лицо.

Разрешите обратиться, товарищ политрук? — постучавшись, Агеев застыл у порога в положении «смирно».

Обращайтесь, старшина, — рассеянно откликнулся Людов.

Товарищ политрук, Джексон перед смертью о координатах говорил.

О координатах? — Людов остановился как вкопанный. Блеснули и погасли стекла устремленных на боцмана очков.

— Точно. Медсестра Тренева вспомнила. Пробормотал перед смертью: «Берег, им машу». Сказал, ясное дело, по-английски, а по-английски «координаты» будет «берингс».

А что он еще сказал, Сергей Никитич, повторите! — Людов подошел вплотную, с неожиданной силой сжал руку разведчика.

А еще сказал «им машу», — усмехнулся недоуменно Агеев. — Вот что это значит — не соображу…

«Им машу»! — впалые глаза Людова просияли. — А помните, радист говорил — приподнимался он, словно дотянуться хотел до чего-то! Ин май шу, боцман! Пойдемте!

Он стремительно пересек коридор, вошел туда, где каменело на сером брезенте носилок неподвижное тело со строгим, точно вырубленным из базальта лицом. Выступали из-под простыни матросские ботинки на толстых, изношенных подошвах.

— Помните, Сергей Никитич, он этот ботинок чинил? — Людов показал на каблук, желтевший свежеобрезанной кожей. — И новые гвозди на каблуке…

Неловкими от нетерпения пальцами он распутывал узел сапожного шнурка.

— Позвольте, товарищ командир, — сказал Агеев. Расшнуровал ботинок, передал Людову.

Они вышли в коридор, вернулись в канцелярию, Людов положил на стол тяжелый ботинок.

— Может быть, оторвете каблук. У вас это выйдет побыстрее. — Обычное спокойствие уже вернулось к нему.

Агеев вынул из ножен кинжал, ввел острие между слоями недавно обрезанной кожи.

Во внутренней поверхности каблука была плоская выемка.

Из выемки выпал сложенный клочок бумаги.

— «Беринге ин май шу». Координаты в моем ботинке! Вот что он сказал, Сергей Никитич!

Людов развернул бумажку — вырванный из книги печатный листок. На полях листка трудным, крупным почерком было выведено несколько цифр, под цифрами короткая фраза.

Смотрите, боцман, вам и книги в руки, как моряку!

Координаты, точно! — Боцман читал обозначение широты и долготы, шевелил губами, соображая.

Будет это чуть мористее Корсхольма. Там, чтобы не соврать, группа скал, осушка, уходят скалы под воду во время прилива. Там, видно, и засела «Красотка».

Проверим это, Сергей Никитич, и уточним…

Из кармана шинели Валентин Георгиевич вынул большую, многократно сложенную карту Баренцева моря, развернул на столе. Запестрели просторы безбрежной воды, прорезанной зубчатыми, извилистыми линиями берегов, усыпанной, как дробью, множеством цифр и знаков.

Вот это место, товарищ командир, — положил палец на карту Агеев.

Расположен этот пункт в непосредственной близости от оккупированных противником берегов, — сказал задумчиво Людов.

Людов сложил карту, спрятал в карман шинели. Вынул из кармана кителя потертый бумажник, вложил в бумажник драгоценные координаты.

— Сейчас будем радировать адмиралу, доложу о вашей находке. Думаю, неотложнейшая задача теперь — разведать, в каком состоянии «Красотка», есть ли реальная возможность снять ее с камней, привести в наши воды.

Он стремительно прошел к радиорубке. Из-за двери доносились заглушенные выстрелы разрядов, обрывки музыки, постукивание шифрованных передач.

У передатчика сидел только что заступивший на вахту Бородин. Поднялся навстречу Людову.

Товарищ политрук, уточнил я. Концерт Чайковского передается по второй программе, в двадцать три ноль-ноль по московскому времени.

Спасибо, товарищ Бородин. Сейчас, к сожалению, не до Чайковского. Срочно вызовите дежурного по штабу…

Агеев остался в комнате один.

Вот, стало быть, как повертывается дело. Вынул из кармана штанов, стал посасывать новенькую трубку с наборным мундштуком — эбонитовым, со стеклянной прокладкой. Не чувствовал вкуса табака. Да и не мог почувствовать: не раскуривал еще трубку ни разу, и неизвестно, скоро ли удастся раскурить.

А страшно хочется затянуться хоть раз после всех трудов и волнений. Провел пальцем по мундштуку. Двенадцать зарубок. Пока только двенадцать врагов удалось уничтожить со времени клятвы в полуэкипаже.

Двенадцать врагов! Он, мирный человек, моряк дальних плаваний, стал беспощадным истребителем в дни этой небывалой войны. Мучительно-четко встали в памяти переживания последнего боевого похода.

Вот лежат они рядом с сержантом на ледяных камнях, совсем близко от землянки вражеского опорного пункта. Возле землянки топчется часовой, долговязый, в короткой шинели. В лунном свете не видно лица врага — только четкий силуэт на синем снеговом фоне. Вот часовой насторожился, пугливо повел головой в кепи с длинным козырьком, похожим на клюв. А может быть, не насторожился, а съежился от холода, мерзнет в своей подбитой рыбьим мехом шинельке?

К нему подходят вплотную квадраты и треугольники теней от окрестных скал. Мертвенно-спокойно светит летящая в черном небе луна. Почувствовал ли он приближение собственной смерти? Мог ли предполагать, что здесь, среди норвежских гор, лежат, в трех шагах от него, два русских разведчика, похожих на плоские сугробы в своих полотняных маскхалатах.

Несколько раз хотелось податься вперед: нестерпимо лежать, видя врага так близко, чувствуя под пальцами теплую рукоятку кинжала, и каждый раз рука Кувардина сжимала его руку, заставляла замереть снова.

Фашист перестал всматриваться, двинулся вокруг землянки. Затянул даже какую-то унылую песню. До сих пор звучит в ушах этот глуховатый, испуганный голос. Зашла за тучу луна. И вот Кувардин сам пополз к землянке. Песня оборвалась, часовой будто всхлипнул, упал на колени, замер, уткнувшись головой в снег.

И вот они уже возле стенки, сложенной из каменных плит. У сержанта шанцевый инструмент — короткая саперная лопата.

— Трут! — командует шепотом Кувардин.

Подрыт снег под камнями, уложена в отверстие тяжелая толовая шашка, сержант принайтовил к ней конец бикфордова шнура.

Он работает с яростной быстротой. Совсем близко, отделенные от них лишь каменной стенкой, спят солдаты опорного пункта.

Боцман помнил, как, волнуясь, разжигая трут, забыл заслонить пламя спички от ветра. Мягкая снежинка влетела в сложенные лодочкой ладони. Спичка погасла, осветив на мгновение стиснутые губы сержанта.

Зажал коробок между колен, зажег трут, затлевшийся чуть видной малиновой точкой. Передал трут сержанту. По шнуру, потрескивая, побежал огонек.

— За мной! — слышится шепот Кувардина. Бежали уже не таясь, прыгая с камня на камень.

Упали плашмя за дальней скалой, смотрели на светящиеся стрелки ручных трофейных часов. Не выйдет ли кто из землянки, не затопчет ли в последнее мгновение огонь? Но дрогнули скалы, заревел воздух, взвился дымный свет. Осколки камней просвистели мимо.

Стало быть, можешь делать зарубки, — сказал Кувардин, когда, пробежав десяток миль на хорошо смазанных лыжах по горным снегам, сделали привал в неглубокой ложбине. Сержант все еще был во власти свирепого азарта. — Что не радуешься, моряк?

Я радуюсь, — хмуро откликнулся тогда, вспоминая тихий всхлип часового, скорчившийся на камнях силуэт. И вдруг не удержался, высказал затаенные мысли: — Уж очень ты злой, товарищ сержант. Все-таки люди живые были…

Я не злой, я справедливый, — сказал тогда Кувардин. — У меня душа обуглилась на этой войне.

И не забыть никогда, как вдруг задрожали жесткие губы, острые глаза по-детски заблестели слезами.

— А ты знаешь, что гады мою родную деревню сожгли дотла и с тех пор ни слуху ни духу от женушки нет? Покою не буду знать, пока хоть один фашист на свете остался… И ты разве зря давал клятву, боцман?

И вот снова, как давеча, в сопках Норвегии, вспомнился заливаемый волнами «Туман», душное пламя от фашистских снарядов, поднявшийся к небу высокий темный нос тонущего корабля.

Вспомнились окровавленные лица друзей моряков, мертвый командир в изодранной осколками шинели, разорванный флаг «Тумана», тяжелое тело Пети Никонова, которого так и не донес до борта живым…

И последний шепот закадычного друга: «Ты сам спасайся, со мной не возись». И тонущие шлюпки «Тумана», залпы с немецких миноносцев, безжалостно истреблявших обессиленных пловцов. Может быть, так же расстреливали они шлюпки с моряками «Красотки Чикаго». Нет, война есть война. Не будет в сердце жалости, не закурит он трубку, пока хоть один фашист топчет родную советскую землю…

Валентин Георгиевич Людов медленно читал принятую Бородиным шифровку.

Так, — сказал Людов, кладя шифровку в карман. Взглянул на сидевшего возле приемника радиста. — Помнится, товарищ Бородин, просили вы о зачислении вас в отряд особого назначения?

Точно, — вскочил Бородин с табурета, устремил на Людова смелые, полные страстного ожидания глаза.

Насчет перевода вас в отряд примем решение позже. А пока мог бы предложить вам небольшую морскую прогулку, если не будет возражений командира батареи. Приказано адмиралом немедленно отправить наших разведчиков для осмотра «Бьюти оф Чикаго». Пойдут отсюда Кувардин и Агеев на борту норвежского бота. Предупреждаю, прогулка не из легких, погода свежая, «Бьюти» потерпела аварию невдалеке от вражеских баз. Если чувствуете себя в силах, я поговорю с лейтенантом Молотковым. Может быть, сочтет возможным отпустить вас, поскольку имеется дублер.

Чувствую себя в силах, обещаю оправдать доверие! — вытянулся Бородин.

Но имейте в виду, никому здесь ни слова об этом предстоящем походе! Молчание — ограда мудрости, — выходя из радиорубки, сказал Людов.

Глава одиннадцатая ОНИ УВИДЕЛИ «БЬЮТИ»

На рассвете они подняли еще один парус. Второе выгибаемое ветром крыло из латаного полотна развернулось над мерзлой палубой. Снасти натягивались как струны. Бот мчался, кренясь от быстроты.

Далеко, слева по борту, проплывали горы, как серые отвесные стены, как очертания фантастических животных, припавших к океанской воде.

К подножию гор липли клочья тумана, тяжелые и круглые, словно облака.

Черная чайка, будто острый осколок скалы, пробила слой полумглы, парила над океанской водой.

— Чайка с неба спустилась, — значит, потеплеет, — сказал Агеев. — Вишь, море лосеет.

Он стоял недалеко от штурвала, следил, хорошо ли закреплены, не слабеют ли шкоты.

Норвежец сказал, правя одной рукой, вынув изо рта прокуренную трубку:

Ведрет вил слаа ом.

Вот и Оле говорит, будет перемена погоды, — перевел боцман.

Чайка пронеслась над волнами, села на воду, качалась на плавно бугрящей глади.

— Как бы она купаться не стала — тогда жди ненастья, — говорил боцман. — Нет, просто отдохнуть села.

Он взглянул на Бородина.

— Следи, парень, куда она клюв повернет. Села клювом на восток, — значит, шалоник задувает. Чайка морехода не обманет: всегда держит клюв против ветра, показывает, с какой стороны дует.

Он был в благодушном настроении, стоял слегка расставив крепкие ноги, сдвинув шерстяной подшлемник со светло-бронзового лба на затылок.

Гудел и свистел ветер в снастях, прогибалась выщербленная шершавая от старости мачта.

Круглые океанские волны накатывались одна за другой, проносились мимо к далеким береговым камням.

Норвежец неподвижно стоял за рулем, чуть шевелились под клеенчатым дождевиком костлявые плечи.

— Вот уж точно, полярный край, туманами повитый, — сказал Бородин. Тоже был одет по-походному: стеганый ватный костюм, поверх ватника — непромокаемый дождевик.

Кувардин был рядом, прислонившись к рулевой рубке, кутался в намокшую от брызг плащ-палатку.

Красиво, а мертво, — сказал Кувардин. — Горы да туманы, да льды. Кончится война, я из этого полярного края такого стрекача дам в наши белорусские леса! Не пойму, боцман, как можно на берегу такого моря всю жизнь провести.

А знаешь, о чем думаю? — сказал Агеев.

Думаешь, хорошо бы сейчас в кубрик на суше, чтобы не качало. Сто грамм выпить и трещечкой закусить.

Это само собой, — мечтательно сказал боцман. — А еще думаю о другом. Мертвые это места, потому что никто ими не занимался. А после войны, когда освободим мир от фашистов, всякие горные богатства здесь добывать будем. А в ущельях этих вместе с норвегами электростанции построим на энергии горных рек.

Шутник ты, боцман, — сказал Кувардин.

Почему шутник? Коммунисты все могут. Вот только бы Гитлера поскорей разгромить.

Электростанцию на энергии горных рек? — Кувардин помолчал. — Если будешь инженером на такой станции, я к тебе под старость сторожем наймусь.

Ты сам инженером будешь. Не здесь, так в Белоруссии или в Сибири.

Нет, я лучше по другой части… — сказал Кувардин, закутываясь в плащ-палатку плотнее. — Пошел бы погреться вниз, Сергей, — сказал он, помолчав.

Мне не холодно. Сейчас товарища Свенсона подсменю, — откликнулся Агеев.

Когда нужно будет, покличь! — Маленький сержант поднял крышку люка, нащупал ногой трап.

Бородин тоже спустился в крошечный жилой отсек под верхней палубой бота.

Узкие нары, откидной столик, в углу ворох сетей, над столом двустволка, железный фонарь.

После свежего наружного ветра ударил в нос острый запах рыбьего жира, непроветренного жилья. Но здесь было тепло, манил темнеющий на нарах матрац.

Садись, моряк, — сказал Кувардин. Был уже без плащ-палатки, обычная ядовитая усмешка исчезла с тонких губ. — Ты откуда эту песню знаешь?

Какую песню? — не понял Бородин.

А вот «…полярный край, туманами овитый». Это же из песни.

Из песни, — сказал Бородин. — Я ее в ансамбле исполнял, прежде чем меня в Китовый списали. Сольное пение в сопровождении хора.

Странное выражение застенчивости было на лице маленького сержанта.

— А ведь эту песню я сложил, — сказал Кувардин. Бородин смотрел с удивлением.

— Так вы, товарищ сержант, стало быть, поэт?

— Поэт не поэт, — сказал Кувардин, — а вот песню сложил. — Он говорил смущенно и быстро. — Я, правда, только слова и чувство дал, а рифмы сотрудник в редакции подработал.

Он усмехнулся опять.

— Выходит, мы с тобой вроде авторский коллектив. А ну, спой, как у тебя получается.

— На суше спою, — невнятно откликнулся Бородин.

Все кругом раскачивалось, скрипело, звякало. Уходила палуба из-под ног, нехорошая дурнота стала подступать к сердцу.

«Курс переменили, бортовая качка», — подумал радист.

Моталась на переборке двустволка, сорвался с гака, дребезжа покатился по палубе под нары фонарь.

Они повернули от берега в открытое море, и волны, которые недавно расходились под острым носом, стали ударять сбоку, перехлестывали через низкую рубку. Бородин и Кувардин выбрались наружу. Уже исчез из видимости берег, расстилался кругом сине-зеленый, колышущийся океанский простор.

Бот летел, качаемый бортовой волной. Норвежец ниже пригнулся к рулю. Агеев смотрел на развернутую карту под защитой колеблемого ветром обвеса.

И вот команда: «Рангоут рубить».

Все бросились к шкотам.

Легли на палубу свернутые паруса,

Агеев встал за руль, Оле Свенсон спустился в моторный отсек.

Теперь бот шел под мотором. Далеко впереди, будто плавая в воздухе над волнами, замаячила цепочка темных камней.

— Скалы Корсхольм, — прокричал сквозь шум ветра Агеев. — Скоро и «Бьюти» появиться должна.

Оле Свенсон что-то сказал, высунувшись из моторного отсека, всматриваясь в даль.

Видны мачты корабля! — перевел Агеев. Смотрел в том же направлении, его влажное от морской воды лицо вдруг напряглось, полуоткрылся рот, обнажая белые ровные зубы.

Мачты двух кораблей, товарищ сержант! — сказал Агеев.

— Двух кораблей? — повторил удивленно Кувардин. И вот они увидели «Красотку».

Свенсон заглушил мотор. Они разобрали весла, бесшумно гребли к черневшей над морем широкой плоской скале из потрескавшегося базальта. Там и здесь выступали из волн черные рифы. Скала уходила в воду отвесно, вокруг пенились водовороты и взлетали фонтаны.

— Когда сельдь и треску ловили, случалось нам на шлюпке отстаиваться здесь, — сказал сквозь зубы боцман, налегая на весло.

Свенсон правил прямо на скалу. И внезапно одна из трещин расширилась, превратилась в узкий проход — из тех, что пробивают в полярных скалах неустанно трущиеся о них океанские воды.

Бот прошел совсем близко от надвинувшегося сверху обрыва.

Весла лежали вдоль бортов. Свенсон подтянулся отпорным крюком, бот остановился, покачиваясь под укрытием голой вершины Корсхольма,

«Бьюти оф Чикаго» была метрах в трехстах от них, вздымалась и опускалась среди плоских, сине-зеленых валов. Большое высокобортное судно с желтеющей над палубой дымовой широкой трубой. Виднелись расплывчато сквозь туман мачты, радиоантенны, грузовые стрелы с ниточками якорных цепей, струящихся из полуклюзов.

Просторная палуба «Бьюти оф Чикаго», загроможденная ящиками и тюками, казалась безлюдной. Над судном в тускнеющем арктическом небе вились белые стаи встревоженных гагар.

— Когда же они якоря отдать успели? — пробормотал Агеев, всматриваясь в туманный силуэт.

Но только с первого взгляда транспорт казался покинутым и лишенным жизни.

«Бьюти» медленно повернулась на якорях и за ее корпусом возник закопченный, низко сидящий в воде корабль. На гафеле спасательного судна трепыхался пересеченный черным крестом со свастикой посредине флаг. Мористее покачивался на волнах широкобортный, черный буксир.

— Стало быть, опередили они нас! — вскрикнул Бородин.

— Опередили, гады! — как эхо отозвался стоявший рядом Агеев,

Кувардин молчал. Смотрел неподвижно в мглистый простор, на три нечетких силуэта, разбросанных по сизой воде.

Так, — сказал наконец маленький сержант. — Значит, точно, раньше нас отыскали «Красотку». Объясняй, боцман, как специалист, в каком положении дело.

Что там объяснять… — голос Агеева звучал глухо, надрывно. — Ясное дело, сняли «Красотку» с банки, отведут в свою базу. Вишь, буксир и спасательное судно.

Пробоина, видно, была небольшая: пластырь фашисты завели.

Он замолчал, не сводя глаз с «Бьюти оф Чикаго».

— Пластырь завели, а вот шлюпбалки завалить не удосужились, горе-морячилы! И тали шлюпочные не убрали… — сказал после паузы боцман.

Кувардин не вслушивался в эти непонятные фразы.

— Ясно! — горестно сказал Кувардин. — Уводят «Красотку»!

Бородин лихорадочно налаживал передатчик. Обернулся к сержанту с блестящими от возбуждения глазами.

Готово, товарищ сержант, можно радировать. Думаю, подскочат сюда наши корабли и самолеты.

Правильно, — сказал Кувардин. — Сейчас соображу текст. Давай позывные.

Агеев поднял голову, положил руку на плечо Бородина:

Подожди, друг, минутку… Матвей Григорьевич, а может, не спешить нам в эфире шуметь? На спасательном судне тоже радисты сидят слушают. Можем себя рассекретить.

Ну и рассекретим! — Бородин поправил шапку смелым, свободным движением, не снимал с передатчика пальцев. — Боитесь, что ли, товарищ старшина?

Агеев не отвечал, погруженный в свои мысли.

— Нужно, Сергей, торопиться, — не по-обычному мягко сказал Кувардин. — Пусть наши перехватят «Красотку», пока ее немцы к себе не отвели. Знаешь, как Гитлеру сейчас лекарства и теплые вещи нужны, перед зимовкой в сопках, с ключами от Мурманска в кармане!

Думаю, нашим кораблям вовремя сюда не дойти, — так же тихо, раздумчиво сказал Агеев.

Кораблям не дойти — так самолеты ее раздолбают к чертовой матери! Чтоб не досталась врагам, пустят на дно морское.

Пустить на дно морское мы ее можем и сами. Только бы до «Красотки» добраться, — сказал Агеев.

Добраться до «Красотки»? — Глаза Кувардина зажглись интересом. — А как? Посудина наша до нее не дойдет: разом заметят и в темноте, потопят.

Ежели вплавь добираться, может, и не заметят.

— Вплавь? — голос Кувардина звучал изумлением. — Есть у меня думка-мечта, — продолжал Агеев. —

Доберусь до «Красотки» — не так трудно будет и трюма достичь. Поскольку людей там сейчас всего ничего: личный состав сбежал, размещена, верно, только аварийная команда со спасательного судна, несколько человек. А может быть, одни вахтенные остались.

— А в трюме что думаешь делать?

А в трюме у каждого судна есть такое заведование — кингстоны для приема забортной воды. И стоит сейчас «Красотка» на глубоком месте. Большие глубины возле этих скал.

И, полагаешь, можно туда добраться? Вплавь? — Все большая заинтересованность звучала в голосе Кувардина. — Сам знаешь, море это ледяное, не плавает в нем никто. Матросы с английских кораблей, слышал я, пробовали купаться — оказалось слабо.

Не знаю, как англичане, — сказал боцман, — а папаша мой, покойный, купался и в Белом и Баренцевом морях и нас приучал. Плаваю я неплохо, и не так уж далеко до «Красотки». Если судорога по дороге не схватит, взберусь на борт по шлюпочным талям.

Что за шлюпочные тали? —глядел на него Кувардин.

А вон, смотри зорче, тросы потравлены за борт «Красотки», болтаются над самой водой. Это и есть тали — на них шлюпки спасательные за борт спускают. Вся команда с судна сбежала, а тали остались за бортом, некому их было убрать. По ним и поднимусь на палубу, благо уже темнеет.

Действительно, очень быстро темнело. Волны становились из зеленоватых дымчато-черными, силуэт «Красотки» как бы растворялся вдали. Транспорт по-прежнему медленно поворачивался на якорях.

— Если за якорную цепь схватиться, можно перед подъемом дух перевести, — сказал раздумчиво Кувардин.

Он сбросил плащ-палатку.

— Принимаю решение. Прав старшина. Товарищ политрук говорил: «Главное — не отдать „Красотку“ в руки врага». Попробуем своими силами ее истребить, попытаем счастья.

Он повернулся к Бородину.

— Ну а уж если не вернемся — тогда радируй, пусть начальство решает, как быть.

Шагнул к люку, приостановился:

Конечно, раздеться придется. Оружия взять всего по кинжалу. Да еще по фонарю.

Разве тоже плыть хочешь? — смотрел на него Агеев.

А ты думал, я тебя одного отпущу, с борта на тебя поглядывать буду?

Агеев молчал. Больше чем кто другой знал температуру полярных морей. Может страшным холодом заледенеть сердце, парализовать мускулы ног.

Матвей, я один поплыву, — сказал боцман.

За меня не бойся, — Кувардин скользнул по лицу друга бледным пламенем глаз. — Плаваю неплохо, както на спор Ангару чуть не переплыл. А здесь, говорят, теплое течение Гольфстрим. — Улыбка исчезла с его губ. — Одного тебя не отпущу. Пока ты в трюме будешь, я снаружи оборону займу.

Бородин смотрел на воду. Стало холодно от одного вида пологих черных валов, убегавших в густеющий мрак.

Свенсон коротко что-то спросил, Агеев так же коротко ответил. Свенсон заговорил не по-обычному торопливо, удивленно. И опять раздался короткий ответ боцмана.

Агеев и Кувардин спустились в жилой отсек, отцепили от ремней кобуры с пистолетами, положили на нары. Сняли ватники, сапоги, стянули стеганые штаны. Кувардин остался в одном тонком шерстяном белье. На широкой костистой груди боцмана темнела не раз стиранная, кое-где заштопанная тельняшка.

Агеев глянул прямо в лицо боевому другу. Видел в пляске фонарного света, как еще больше осунулось узкое худое лицо, кожа обтянула скуластые щеки. Но глаза маленького сержанта смотрели сосредоточенно и ясно.

Вошел Свенсон, согнулся около нар, что-то достал из-под столика, протянул Агееву, бросил несколько слов.

— Мангетак, броде [11] , — сказал Агеев с чувством. — Это он нам, Матвей Григорьевич, китовый жир предлагает, чтобы натереться. Жир, дескать, теплоту сохраняет в теле.

— Давай китовый жир, — оказал Кувардин. Сбросил белье с худого мускулистого тела, натерся тщательно, надел белье, затянул вокруг пояса ремень с ножом и фонариком в водонепроницаемом футляре.

То же самое сделал Агеев. Неслышно ступая ногами в носках, чувствуя влажный холод под ступнями, они вышли на верхнюю палубу бота. И ледяной ветер пронизал их насквозь.

Глава двенадцатая СЕВЕРОМОРСКИЙ ЗАПЛЫВ

Свенсон с отпорным крюком, Бородин с веслом в руках оттолкнулись от стенки грота. Бот выдвинулся в море кормой, его закачало сильнее. Два силуэта разведчиков склонились над катящимися мимо, как живой черный лед, волнами.

Кувардин скользнул через борт, тихо ахнул, коснувшись воды.

Рядом с ним прыгнул в воду Агеев.

На мгновение грузные валы накрыли его с головой, лишили дыхания. Вынырнул, лег грудью на морозное пламя. Кругом была чернота океана. Крошечным, лишенным сил почувствовал себя боцман.

Он приподнялся над водой, над волнами, неуклонно, грозно вздымавшимися из мглы.

Вдалеке, в страшном далеке, как показалось сейчас, вставали над водой смутные очертания «Красотки».

Он преодолел слабость, плыл в сторону «Красотки» могучими, мерными движениями опытного пловца. Старался вкладывать в каждый размах мощь всего тела. Провел рукой по поясу — кинжал и фонарик здесь, висят на туго охватившем тело ремне.

Кувардин плыл почти рядом.

Брызги воды бледно вспыхивали капельками холодного света.

В фосфоресцирующем свете были видны впалые щеки сержанта, заголубел над водой затуманенный взор.

Доплывем, Матвей Григорьевич! — крикнул боцман и точно сквозь сон услышал свой сдавленный слабый голос.

Доплывем, Сережа! — послышалось еле внятно в ответ. — Нельзя нам не доплыть!

Снова Агеев приподнялся над водой — расстояние до «Красотки» почти не сократилось. Еще больше напряг мерно работающее тело. Знал, не нужно вкладывать в движения слишком много усилий. Но вдруг вспомнил: когда погиб потопленный фашистами «Меридиан», выжили только малоопытные пловцы, те, кто изо всех сил барахтались в воде. Пловцы-мастера закоченели в воде, умерли в госпитале от простуды.

— Сильней выгребай, Матвей, холоду не поддавайся! — подал голос Агеев, и крик прозвучал еще немощнее и глуше.

Чувствовал, чудовищный холод сжимает мускулы, тащит в глубину. Тело деревенеет, словно врастает в лед. Неужели и сейчас не уменьшилось расстояние до «Красотки»?

Нет, оно уменьшилось, очертания высокого борта выросли, расширились.

Это придало боцману новые силы. Если холод не дойдет до сердца, не заморозит кровь, удастся доплыть до цели.

«Не подведет меня наше море, не погубит», — думал боцман и чувствовал, что пугающая немота охватывает плечи, уже не чувствуется ног в этой бездне жидкого, плещущего льда.

Опять на мгновение охватила бесконечная усталость. Подумалось, хорошо бы отказаться от борьбы, подчиниться, покорно уйти в глубину. Но вспомнилось: «Коммунисты все могут». Главное — вера в победу, для коммунистов нет неодолимых преград,

Снова рванулся из воды, как дельфин, взглянуть, далеко ли «Бьюти»,и вдруг услышал скрежещущие звуки и плеск. Что-то огромное, черное вырастало над головой.

Перед глазами была бескрайняя, чуть выпуклая, покрашенная внизу суриком, обросшая слоем ракушек стена корпуса «Красотки».

Невдалеке всплескивали, грузно поднимались из волн и вновь погружались овальные звенья якорь-цепи. Рядом мелькнула в волнах голова друга.

— Давай направо, — прошептал боцман, выдавил сквозь зубы, выбивавшие неодолимую дробь.

Кругом была густая, влажная темнота.

Борт транспорта ходил перед глазами, все казалось как в тяжелом, бесконечно длящемся сне.

Агеев ухватился за круглый, шершавый, скользкий металл якорь-цепи, поджидая сержанта. Борт пошел вверх, звено вырвалось из пальцев.

— Не задерживайся… Пока силы остались, к талям плыви. Я тебя подсажу, — прошептал боцман. Белое, как маска, лицо Кувардина маячило в темноте.

Сквозь тьму, над бьющимися в борт «Красотки» волками, был виден качающийся конец троса — лопарь.

Давай, Матвей. Близко до лопаря, — опять подал голос Агеев.

Один иди, — донесся из воды странный шепот, не похожий на привычный, уверенный голос сержанта.

Как так один? — не понял боцман.

— Прощай, друг. Мне ноги… судорога свела. Кончился я.

Не дури, Матвей! Руку давай! — Агеев изо всех сил (всматривался в затянутые чернотой волны.

Выполняй приказ! — в еле донесшемся шепоте прозвучали прежние повелительные нотки.

Боцман замер, рукой сжал ледяной контрафорс. Больно колотилось сердце. Судорога — это смерть. Не сможет Матвей Григорьевич ни выплыть обратно на бот, ни взобраться по тросу.

— Матвей! — прошептал отчаянно, приникнув лицом к воде, и не получил ответа. Кувардин исчез. Где искать, в какую сторону плыть?

— Матвей! Товарищ сержант! — позвал снова. Уже не ощущал стиснувших якорь-цепь пальцев. Отпустил якорь-цепь, нырнул в душную бездну, нащупывая друга руками, и не мог найти. Вынырнул, когда не стало больше сил задерживать дыхание.

И вдруг осознал: «У меня боевое задание, нужно выполнять приказ командира».

Почувствовал горячие слезы на онемевших щеках. Поплыл к талям, подпрыгнул, ухватился за конец троса.

Трос раскачивался, вырывался из рук как живой. Но подтянулся из последних сил. Скользя по канату, задыхаясь, карабкался выше и выше.

Тяжело перевалился через высокий фальшборт. На верхней палубе было ветрено, тихо, темно. Медленно падал уносимый ветром снежок, Неожиданно громко застучали по железным листам коченеющие ноги.

Перед глазами выросла дверь надстройки, тяжелая крашеная задрайка. Нажал задрайку, распахнул дверь, шагнул в холодную темноту тамбура.

И только тогда вспомнил про висящий на ремне, рядом с ножом, фонарик в водонепроницаемом футляре.

Не намокла ли батарейка? Непослушными пальцами отцепил фонарик, нажал кнопку — и белый сноп света упал на крышку люка, ведущего вниз.

С немалым удивлением рассказывал впоследствии боцман, как все же нашел после долгих блужданий правильный путь в недра «Красотки».

Конечно, никогда не нашел бы этого пути, заблудился бы в бесконечных переходах, если бы не поплавал в прежние годы на судах этого класса и проекта. Облазил не один десяток раз в дни боцманской работы такие вот транспорты от клотика до трюма.

Он открывал и закрывал люки и водонепроницаемые двери, спускался все ниже по судовым отсекам. Предположения оправдались — все отсеки «Красотки» безлюдны.

Он пробирался то в темноте, то включая фонарный луч.

Шел вдоль коек жилых помещений, носящих следы поспешного бегства команды, спускался по отвесным скоб-трапам, двигался у покрытых асбестом холодных паропроводов.

И наконец добрался до трюма, услышал под решетчатыми паелами хлюпанье воды, ощутил тяжелый запах нефти.

Он нашел маховики кингстонов, сделал что положено и сразу уловил опытным ухом шелест и журчание хлынувшего в цистерны «Красотки» моря, почувствовал — трюм начинает едва ощутимо уходить из-под ног.

— Выполнен приказ, товарищ сержант! — невольно, почти громко сказал в темноту. Ощутил жжение в распухших глазах и ком в горле. «Эх, Матвей, Матвей, товарищ Кувардин, как бы радовался ты сейчас», — думал, выбираясь наверх, все сильнее чувствуя крен судна под ногами.

Он шагнул на верхнюю палубу — и еле успел выхватить кинжал из свисавших вдоль заледенелого тела ножен.

Гитлеровца, матроса спасательного судна, насторожили, вероятно, следы мокрых ног, которые вели от борта к надстройке. Следы четко чернели на опушившем палубу снежном слое, в свете повисшей над горизонтом луны.

«Вот я, боцман, других драю с песочком, если напачкают на корабле, а сам наследил, как салага, — не раз шутил впоследствии Агеев. — Был я, правда, тогда как бы не в себе, мокрый, обмерзший и в смерть друга еще поверить не мог, Вылез на палубу, как бог Нептун, — вода с меня лила в три ручья, ноги примерзали к металлу, а я и не замечал».

Они столкнулись лицом к лицу — Агеев и гитлеровец, поджидавший его у двери надстройки.

Кого ожидал увидеть враг на покинутом командой корабле?

Почему не поднял тревоги, лишь только заметил следы?

Во всяком случае не мог даже подумать, что на стоящем в десятках миль от берега американском транспорте может оказаться советский разведчик.

Перед немцем возникло в прямоугольнике открывшейся двери почти фантастическое существо: курчавый, худощавый гигант, в мокрой тельняшке, в шерстяных кальсонах, охватывающих длинные ноги, с карманным фонариком в багровой от холода руке.

Боцман увидел изумленные глаза на мальчишеском лице под кокардой со свастикой, вскидываемый толстый ствол пистолета-автомата. И в следующее мгновение метнул во врага нож тем смертоносным, неотразимым приемом, какому так настойчиво обучал его Кувардин.

Матрос рухнул с клинком в горле.

Кинжал помешал ему закричать, но судорожно сжавшиеся пальцы выпустили из автомата длинную очередь, прогремевшую над палубой «Красотки».

Боцман подбежал к заснеженному фальшборту. Услышал сигнал боевой тревоги на спасательном судне, топот многих каблуков по металлу.

Свет прожектора, включенного на мостике спасательного судна, кипящей бело-голубой полосой прошел по надстройкам «Красотки».

На несколько мгновений Агеева ослепил этот застывший на его лице свет. В следующий момент он ласточкой прыгнул с борта — и его охватили ледяные волны Баренцева морд.

Правда, теперь вода показалась не такой смертельнохолодной. Может быть, потому, что еще холодней был обдувавший мокрое тело ветер. Может быть, из-за того, что весь был во власти сильнейшего возбуждения. «Меня удача моя как на крыльях несла», — рассказывал впоследствии Агеев.

Но опасность все еще не миновала его.

Широкое лезвие света упало на воду, металось по маслянисто-черным волнам и замерло, нащупав пловца.

С необычайной четкостью увидел Агеев ослепительные всплески пены, свои собственные замерзшие, изо всех сил выгребавшие руки. Увидел — длинная линия однообразных стремительных всплесков приближается к нему, и тотчас нырнул. Понял — враг ведет пулеметный огонь.

Он сделал под водой маневр уклонения, вынырнул далеко в стороне, хватая ртом воздух вместе с потоками ледяного рассола.

Нырнул опять, плыл под водой.

Когда вынырнул, увидел далеко впереди черную отвесную скалу. К ее вершине силились подняться пенистые волны, струйки и пузырьки пены медленно опадали с ребристых склонов к подножию.

Выгребая из последних сил к этой скале, с недоумением подумал: «Отчего ночью видна она так хорошо?» Не сразу сообразил: ее озаряет вражеский прожектор.

И эта скала, и сам он, еще плывущий далеко от нее, видны гитлеровцам как на ладони.

Потом увидел: из-за скалы выдвинулся бот, мчится навстречу, стуча изношенным мотором. За рулем стоит Оле Свенсон, на носу бота — склонившийся к воде Бородин.

Боцмана покидали последние силы. Набежавшая волна перевернула его, накрыла, перевернула опять. «Вот и помираю», — подумал Агеев.

Но сверху свесилось черноглазое молодое лицо со сдвинутыми напряженно бровями, вырос деревянный борт.

— Руку, друг! — услышал он юношеский баритон. Глубокий, хорошо поставленный голос солиста краснофлотского ансамбля.

Бородин перегнулся с бота, схватил боцмана за плечи, потащил из воды.

Просвистела еще одна очередь по воде, подымая длинный ряд всплесков. Боцман рванулся, вцепился в фальшборт, перевалился на палубу бота.

Бородин сидел на палубе, почему-то кашлял и не мог остановиться. По подбородку текла ярко-красная кровь, стекала на ватник.

— Ваня! — позвал Агеев. Последним усилием хотел поднять радиста, снести в рубку, но тот все кашлял и кашлял, усмехаясь странной недоуменной улыбкой.

Оле Свенсон стоял у руля. Вот бот сделал разворот, завернул за скалу, ушел в темноту ночи.

Камни Корсхольма были между ними и пулеметами фашистского корабля.

Бородин начал клониться в сторону, вытянулся, лежал неподвижно. Стал как будто тоньше, невесомее на темной палубе бота. Сказал что-то невнятно и быстро,

Ты что, Ваня? — нагнулся к его губам Агеев.

Бородин замолчал. Агеев провел ладонью по залитому теплой кровью лицу, расстегнул мокрый ватник радиста.

— Убит! И ты убит, друг! — промолвил Агеев. Ярость, недоумение, жалость бушевали в его сердце.

Бесконечная усталость валила с ног, пронизывал свищущий ветер. Но выпрямился, взглянул назад, где белел в темноте кильватерный след катера, а дальше бугрилось в лунном мертвенном свете ночное полярное море.

Зоркие глаза различили черный силуэт «Красотки Чикаго». Силуэт стал ниже, явственно скрывался под водой. Вот уже остался над линией волн лишь зубчатый рисунок мачт, грузовых стрел и трубы. Потом исчезли и они.

«Бьюти оф Чикаго» опускалась на дно Баренцева моря.

Глава тринадцатая ВИЗИТ КАПИТАНА ЛЮДОВА

Они стояли широким полукольцом — краснофлотцы в белоснежных форменках, в бескозырках, чуть сдвинутых набок, с золотыми надписями на ленточках: «Северный флот». Певцы-солисты и хор, и артисты балета.

Впереди расположились на банках баянисты, балалаечники, горнисты.

На фланге стоял пожилой моряк в кителе и в мичманской фуражке, с дирижерской палочкой в пальцах. Рядом с дирижером — Валентин Георгиевич Людов, в черной парадной тужурке с золотыми полосками новых капитанских нашивок, блещущих на сукне рукавов.

Ансамбль песни и пляски Северного флота давал очередной концерт. Выступал на этот раз перед английскими моряками, на борту зашедшего в советские воды авианосца британского королевского флота.

Гулкий стальной ангар авианосца был приспособлен по этому случаю под концертный зал. Длинные фалы с нанизанными на них яркими флагами расцвечивания протянулись под высоким сводом, над сложенными крыльями боевых самолетов.

Слушатели занимали расставленные посреди ангара мягкие кресла — для офицеров, длинные, узкие скамьи — для матросов. Первые ряды — белизна крахмальных воротничков и манжет на фоне черных тужурок и жемчужно-серых мундиров. Сзади синела фланелевками, голубела заплечными воротничками, белела сатиновыми шейными платками матросская масса.

Сперва сдержанно, с недоверчивым любопытством, а потом все более горячо, увлеченно встречали английские моряки и летчики каждый новый номер программы ансамбля.

Звучали старинные русские матросские песни «Кочегар» и «Варяг», и слушатели сидели замерев — таким чувством были проникнуты звуки незнакомого им языка. Танцоры пускались в лихую русскую пляску — и топот ног плясунов по металлу палубы сменялся дружным грохотом английских матросских ботинок, одобрительными криками «гип-гип», оглушительным свистом. (Этот свист служит у англичан высшим выражением одобрения, своевременно разъяснил артистам ансамбля Людов.)

Валентин Георгиевич чувствовал себя несколько неловко в непривычной роли конферансье. Кроме того, еще не совсем освоился с новым своим званием. Лишь сегодня узнал, что приказом командующего присвоено ему внеочередное звание капитана. Пришлось срочно пришивать к рукавам по новой золоченой полоске. Но постепенно осваивался с ролью ведущего на концерте, привыкал к обращению «товарищ капитан».

Он сказал что-то вполголоса дирижеру. Музыканты в переднем ряду встали, краснофлотцы задних рядов вытянулись в положении «смирно».

— А теперь, — сказал капитан Людов по-английски, — артисты ансамбля исполнят песню нашей морской пехоты. Текст этой песни, — голос Людова дрогнул от волнения, — написал наш разведчик сержант Кувардин, погибший сегодня ночью в боевом походе. С ним вместе погиб первый исполнитель песни, бывший певец ансамбля, матрос Бородин.

Вперед вышел молодой краснофлотец, глубоким, звучным баритоном запел:

Полярный край, туманами повитый. Гранит высокой, северной земли. Здесь океан бушует Ледовитый, Здесь боевые ходят корабли. За бортом волны синие шумели, Тугой прибой в крутые скалы бил. Стоял моряк с винтовкой и в шинели И на прощанье другу говорил:

Могучий хор подхватил:

Громи врага, стреляй быстрей и метче! В походах нас усталость не берет. Иди вперед, испытанный разведчик, Иди вперед, всегда иди вперед!

Вновь звучал голос солиста:

А если я погибну в жарком споре, Отдам победе жизнь свою и кровь, Где в скалы бьется Баренцево море, Среди камней могилу приготовь. И буду спать я в ледяном граните, И буду видеть яростные сны — Как вы врага без отдыха громите, Североморцы, партии сыны.

Громи врага, стреляй быстрей и метче! В походах нас усталость не берет. Иди вперед, испытанный разведчик, Иди вперед, всегда иди вперед!

Когда концерт окончился, исполнителей пригласили в салон.

Салон, рядом с офицерской кают-компанией, был уставлен глубокими кожаными креслами, круглыми столиками из пластмассы и никелированного металла. Пожилые стюарды в белых коротких курточках разносили на подносах высокие бокалы, бутылки и на закуску — крошечные бутербродики и черные крупные маслины.

Людова окружили несколько англичан.

Прелестно, великолепно! — говорил высокий офицер в мундире морской пехоты. — Какое чувство ритма показали ваши танцоры! Но не пытайтесь уверять меня, мистер кзптин, что хоть один из этих певцов и артистов — моряк, а не профессиональный артист, переодетый в матросскую форму! Они слишком хорошие исполнители для простых матросов, так же как вы, — он обнажил свои желтые, прокуренные зубы, — слишком хорошо владеете английским, чтобы быть простым конферансье.

Виски, сээ? Лимонный сок, сээ? — остановился возле них стюард с подносом.

Офицеры взяли бокалы с виски, Людов — стаканчик полный подслащенного лимонного сока.

— Я ни в чем не собираюсь уверять вас, — небрежно сказал Людов. Отлично знал: морские пехотинцы на английских кораблях — жандармерия флота, и этот офицер подошел к нему не случайно. — Не собираюсь убеждать, но тем не менее все это не артисты. Это наши боевые соратники с эсминцев, с подводных лодок, с торпедных катеров. Способные ребята, поэтому им дали возможность, служа на флоте, совершенствоваться в искусстве.

Людов глядел на офицера в сером мундире:

— Вспомните баяниста, стоявшего справа. Когда погиб от налета вражеской авиации наш миноносец, этот комендор до последней возможности вел огонь из орудия вместе с другими, а потом успел опуститься в кубрик и выплыл на берег весь в крови и в мазуте, но с баяном в руках.

Он медленно прихлебнул из стакана. — Нет, это настоящие матросы! И вы правы, я не конферансье. Я офицер морской разведки. Сержант моего отряда написал песню, исполненную сегодня… Простите, мне нужно сказать несколько слов мистеру Нортону.

Нортон стоял в стороне — улыбающийся, с тщательно зачесанными на высокий лоб жидкими прядями волос. Был одет в черный отглаженный костюм, свежий воротничок подпирал чисто выбритый подбородок. Увидев, что Людов идет к нему, радостно подался навстречу.

— А вот мой русский спаситель! Мы должны выпить с ним за дружбу! — воскликнул первый помощник капитана «Бьюти оф Чикаго». Он держал в руке бокал с виски, его бледные губы широко улыбались.

Джентльмены, этот офицер был одним из тех, кто оказал мне гостеприимство — такое же, как сейчас оказываете вы!

Отбываете на родину, мистер Нортон? — спросил Людов.

Да, как видите, нам, немногим спасшимся с «Бьюти», дали приют британские моряки. Обещают передать нас на корабль Соединенных Штатов.

Нортон выпил виски, взял с подноса другой бокал.

— А вас, кэптин, — Нортон подчеркнул последнее слово, — можно поздравить с повышением в чине? Только вчера вы были лейтенантом. И кстати, когда вместе с вами мы переживали прискорбные, крайне прискорбные события, я не знал, что вы связаны с артистическим миром.

Я не связан с артистическим миром, мистер Нортон, — сказал Людов. Они стояли друг против друга в тесном кругу моряков и летчиков авианосца. Краем глаза Людов увидел, что офицер в жемчужно-сером мундире прислушивается, остановившись в заднем ряду. — По правде сказать, я пришел сюда с артистами ансамбля, взялся оказать им помощь переводчика, главным образом с целью увидеть вас.

Меня? — Лоб Нортона слегка наморщился, пальцы крепче сжали бокал, но улыбка не покидала губ.

— Прощальный визит вежливости? Или еще что-нибудь хотите узнать у меня?

— Спасибо, я уже узнал все, что нужно, — сказал Людов. — Наоборот, хочу сообщить кое-что вам. Хочу сообщить, что мы нашли «Бьюти оф Чикаго».

Цепкие пальцы Нортона сильнее стиснули граненое стекло.

— Осторожнее, мистер Нортон, вы пролили виски, — тихо сказал Людов. — Немцы уже сняли было транспорт с камней, собирались отбуксировать в свою базу. Но нам удалось пустить «Бьюти» ко дну.

— Вы потопили «Бьюти»! — вскрикнул Нортон. Капельки пота выступили на его матовом лбу.

— Да, разведчик, тот самый, который обнаружил вашу шлюпку в море, пробрался на судно и открыл кингстоны. Два других наших героя погибли при этом, мистер Нортон.

— Но это бесчеловечно — уничтожить корабль с таким ценным грузом, — пробормотал Нортон. Вялой походкой он отошел к креслу, тяжело сел.

— А не бесчеловечно было бы, если б этот груз достался фашистам, если бы враги человечества получили поддержку в борьбе с нами? — медленно произнес Людов.

Капитан Людов поставил на стол стаканчик с лимонным соком, обвел англичан взглядом.

— Джентльмены, разрешите ввести вас в курс разговора. В Советский Союз шел транспорт из Соединенных Штатов с грузом, купленным на пожертвования тысяч наших заокеанских друзей. И сейчас мой долг довести до сведения всех, кто виновник того, что «Бьюти оф Чикаго» чуть было не попала гитлеровцам в руки. Разговоры в кают-компании умолкали.

— Капитан «Бьюти оф Чикаго», — продолжал Людов, — был найден нами в отведенной ему комнате с простреленной головой, в типичной позе самоубийцы. Но мы установили, что самоубийство симулировано, что капитан Элиот был убит.

— Проклятый негр сделал это! — выпрямился в кресле Нортон. В его голосе звучала ядовитая злоба. — Негр обманул всех. Я сам старался оправдать его перед вами… Если б он остался жив, он кончил бы на электрическом стуле.

Да, возможно, он был бы казнен в вашей стране, — тихо сказал Людов. — Но, мистер Нортон, смерть капитана Элиота не сулила ему никакой пользы… Знаете, джентльмены, что навело меня в этом деле на верный след?

Ключ на столе и нож! — ударил ладонью по ручке кресла Нортон. — Это грязные негритянские штучки! Не кто иной, как я, привлек ваше внимание к этому трюку.

— Нет, преступника выдало другое, — по-прежнему негромко продолжал Людов. — Обилие выпивки, оказавшейся в распоряжении капитана Элиота! Когда капитан вышел на пирс вместе с нашими людьми, подобравшими его в океане, он прежде всего приказал негру Джексону купить ему рому. Следовательно, никак не рассчитывал на собственные запасы спиртного. А когда мы нашли капитана мертвым, рядом с ним стояло несколько опорожненных бутылок. И когда вы, мистер Нортон, в мнимых поисках карты и судового журнала с такой готовностью распахивали чемоданы, легко было заметить, что чемодан капитана Элиота плотно набит вещами, а в вашем чемодане много свободного места.

— Следовательно, — продолжал Людов, — выпивка не только была доставлена на берег в вашем чемодане, но мистер Элиот даже не знал об этом факте. Зачем вам понадобилось захватить с собой столько спиртного? Логический ответ: чтобы все время держать капитана в состоянии тяжелого опьянения.

Людов отпил глоток лимонного сока.

— Лишь только ступив на берег, капитан Элиот потребовал связать его с представителем Соединенных Штатов. Зачем? Очевидно, для того чтобы сообщить ему обстоятельства гибели судна. А поскольку стало выясняться, что капитан убит, а не покончил жизнь самоубийством, истина обрисовывалась все больше.

— У негра нашли доллары капитана! — крикнул Нортон.

Он встал с кресла, шагнул в сторону Людова, хмуро усмехнулся: — А может быть, у вас хватит наглости обвинить в убийстве меня?

После того как совесть измучила капитана Элиота и он решил сообщить консулу все, — говорил, словно не слыша его, Людов, — несчастный, безвольный алкоголик, чтобы отрезать себе путь к отступлению, вырвал из Библии страницу, на которой записал координаты аварии судна. Он отдал эту страницу человеку, которому доверял, — Джексону. Между капитаном и рулевым обычно возникает на корабле своеобразная дружба: поскольку им приходится проводить на мостике, в море, вместе за сутками сутки. Джексон обещал хранить координаты, но пришел в ужас, узнав о смерти капитана. Он подозревал, что это не самоубийство, он знал, на его родине в каждом преступлении прежде всего стремятся обвинить негров. Но он счел невозможным уничтожить доверенный ему листок.

Но мистер Нортон говорит, что у негра нашли доллары капитана, — напомнил английский летчик с чеховской белокурой бородкой. Он слушал очень внимательно, не сводя с Людова пристальных серых глаз.

Деньги, несомненно, сунул в карман Джексона убийца, так же как спрятал в снегу украденную у матроса нитку, с помощью которой был поднят на стол ключ, — пояснил Людов. — И, джентльмены, может быть, эту самую пачку засаленных долларов сам Нортон передал раньше капитану Элиоту как плату за участие в продаже «Бьюти оф Чикаго» фашистам. А убив капитана, забрал эти деньги обратно.

Теперь Людов смотрел на Нортона в упор.

— Мистер Нортон, вы делали отчаянные попытки скрыть от нас координаты места гибели судна. Сделка с гитлеровской разведкой была, вероятно, не завершена. Основную сумму вы должны были получить после фактической передачи транспорта немцам. Самое удобное для вас было бы остаться на покинутой экипажем «Бьюти», радировать гитлеровцам о прибытии груза. Но вы не могли, не возбудив подозрений, остаться на тонущем судне: по морским законам вы должны были руководить спасением экипажа на шлюпках. Другое дело, если бы создалось впечатление, что вы остались на «Бьюти», пытаясь спасти жизнь капитана. Но ни Элиоту, ни Джексону не хотелось попасть гитлеровцам в лапы. Они опустили шлюпку, и вы не могли не присоединиться к ним.

Угрюмо, молча Нортон сделал несколько шагов к выходу из салона. Людов оставался на месте.

— У вас еще была надежда, мистер Нортон, что ваша шлюпка попадет в руки немцев, но наши разведчики обнаружили ее. Рухнули ваши финансовые планы. Потому-то вы были так потрясены, узнав о подвиге советских людей. А на родине вас ждут не только разорение, но и суд, тюрьма, может быть, электрический стул. Есть собственноручное свидетельство против вас вашей жертвы. На странице из Библии, под цифрами координат, написано дрожащим почерком капитана Элиота: «Прости меня бог — я принял предложение Нортона…» Подождите, не уходите, мистер Нортон.

Нортон стоял у двери салона, вытянувшись, положив пальцы на ручку двери.

— Может быть, вы посмеете задержать меня?! — сказал яростно Нортон. — Меня тошнит от вашей клеветы. Я уважаемый гражданин Соединенных Штатов!

— Да, вы были уважаемым гражданином Соединенных Штатов, — сказал Людов. — Вы из семьи судовладельцев. По наведенным мной справкам, «Бьюти оф Чикаго» принадлежала лично вам, фирма «Нортон энд Нортон, лимитед» считалась солидным коммерческим предприятием в прошлом. Но вы разорились, мистер Нортон, и решили поправить дела преступлением. Когда в Нью-Йорке шли поиски судна для отправки нам подарков американского народа, представители гитлеровской разведки — им, кстати сказать, очень свободно живется в вашей стране — сделали вам выгодное предложение. Подождите же, куда вы торопитесь, глава фирмы «Нортон энд Нортон, лимитед»?

Пальцы Нортона застыли на ручке двери.

— Вы предоставили ваше судно для перевозки груза в Советский Союз. Вы договорились с Чарльзом Элиотом, безработным, спившимся моряком, что возьмете его капитаном «Бьюти оф Чикаго», если он отведет судно не к нам, а посадит на мель в заранее условленном месте, недалеко от оккупированного фашистами порта. А чтобы капитан не обманул ваших надежд, вы назначили сами себя его первым помощником, чтобы успешнее довести до конца этот бизнес.

— Это ложь! — пронзительно крикнул Нортон. — Все это подлая большевистская ложь. Я принесу доказательства сейчас же…

Он толкнул грузную металлическую дверь, исчез в коридоре. Все молча смотрели на Людова.

— Вы видите, джентльмены, — сказал Людов, поправляя очки, — поведение мистера Нортона говорит само за себя.

На него надвигался, грозно выставив грудь, офицер в жемчужно-сером мундире.

Предупреждаю вас, сэр, если он принесет доказательства своей невиновности, вам придется серьезно ответить за клевету.

Боюсь, сэр, ему долго придется искать эти доказательства, — ответил Людов, беря со столика свой недопитый стакан. — А мои доказательства будут пересланы в судебные органы Соединенных Штатов.

Над головами зазвенела палуба, донесся одиночный пушечный выстрел. Слышались приглушенные частые гудки.

Офицеры авианосца выбегали из салона. К Людову подошел дирижер ансамбля.

Товарищ капитан, пора бы на бережок. Нам завтра с утра на передний край, ребятам отдохнуть нужно… Не разъясните, о чем шел разговор?

Об одном грязном деле, — устало сказал Людов. — О предателе, который продал гитлеровцам предназначенный нам груз.

Вот как? — сказал дирижер изумленно. — Не об этом ли плешивом, в штатском костюме? Что же он вплавь, что ли, удирать собрался?

Почему вплавь? — рассеянно спросил Людов.

— А вот — выстрел и гудки. Сигналы «Человек за бортом». Это он, значит, прямым курсом из салона за борт.

— Едва ли он рассчитывал куда-нибудь удрать. Просто понял, что проиграл все, — брезгливо сказал Людов.

Глава четырнадцатая ГОЛУБОЕ И ЧЕРНОЕ

— А вы знаете, почему чайкам удается ловить рыб? — спросил меня капитан Людов. Он помолчал, глядя с легкой улыбкой, ответил сам себе: — Потому, что рыбы, по устройству своего зрения, принимают чаек за облака и, следовательно, не опасаются их.

— Но в данном случае наши разведчики отнюдь не оказались похожими на облака, — откликнулся я.

Разговор происходил на втором этаже старой школы, в комнате командира отряда особого назначения. Мои пальцы ныли от напряжения — кончалась последняя страничка заполненного торопливым почерком блокнота.

Слухи о событиях в поселке Китовый далеко не сразу дошли до сведения нашей краснофлотской газеты, так же как и все остальное, связанное с аварией «Бьюти оф Чикаго». Моряки умеют хранить секреты, а капитан Людов дал строгую инструкцию артистам ансамбля и зенитчикам береговой батареи соблюдать молчание обо всем происшедшем в дальней морской базе и на борту английского авианосца. И только много времени спустя, уже после приключений на Чайкином Клюве, рассказал мне Валентин Георгиевич и об этом удивительном подвиге североморцев.

Откровенно говоря, я был тогда немало удивлен, что мне удалось заставить разговориться этого обычно молчаливого человека.

— Вас удивляет, что в данном случае я проявил несвойственную разведчику болтливость? — как бы отвечая на мои мысли, усмехнулся Людов. — Скажу откровенно, хочется, чтобы сохранились все подробности этого необычайного дела. То, что совершили наши люди, чтобы «Красотка» не досталась врагу, может и должно стать когда-нибудь основой героической поэмы.

Он подошел к чайнику на электроплитке в углу, налил два стакана бледно-желтого чая, пододвинул ко мне раскрытый портсигар с кубиками рафинада.

— И едва ли нуждается в уточнении, что все записанное вами сейчас придется пока спрятать в надежный архив, хотя здесь и нет никакой военной тайны. А если когда-нибудь возникнет у вас желание опубликовать хронику этих событий, не впадайте в искушение изложить ее в форме детективного романа.

Валентин Георгиевич вынул из шкафа потрепанную книгу, раскрыл на заложенной странице.

— Как раз в те дни мне довелось прочесть «Эволюцию физики» Альберта Эйнштейна. В этом, кстати сказать, весьма популярно изложенном труде создатель теории относительности пишет: «Со времени великолепных рассказов Конан-Дойля почти в каждой детективной новелле наступает такой момент, когда исследователь собрал все факты, в которых он нуждается для раскрытия тайны. Эти факты часто кажутся совершенно странными, непоследовательными, не связанными между собой. Однако великий детектив заключает, что не нуждается в дальнейших розысках и что только чистое мышление приведет его к установлению между собранными фактами связи…»

Людов захлопнул книгу, аккуратно поставил в шкаф.

— Факты, вставшие перед нами в связи с исчезновением «Красотки», только в самом начале казались противоречивыми, не связанными между собой. С того момента, как в голубом океанском просторе острый взгляд Агеева заметил шлюпку с «Красотки», Нортон все больше запутывался в собственной лжи, и наконец у него не выдержали нервы. Осуществив свой план и бросив легкомысленно в снег украденную у Джексона нитку, он явно недоучел возможности, что мы разгадаем тайну комнаты, запертой изнутри, что доказательства его черного предательства смогут очутиться в наших руках. Какой сюжет, достойный Достоевского или Стендаля! Кстати, если бы автору «Красного и черного» попала подобная фабула в руки, он, возможно, свой новый роман на этом материале назвал бы «Голубое и черное».

Людов усмехнулся свойственной ему чуть насмешливой, немного грустной улыбкой.

Конечно, дело не в названии, а в том, насколько глубоко удастся разработать этот сюжет. Хотя и разрабатывать здесь особенно нечего — лишь взять и записать, как произошло в жизни.

Однако едва ли оправдано психологически самоубийство Нортона, — сказал я.

Вы имеете в виду его прыжок за борт авианосца? — прищурился Людов. — Нортон игрок и актер, тут тоже сказался его характер, проявился определенный расчет. Может быть, в первый момент, придя в отчаяние, он и решил покончить счеты с жизнью. Но когда мы уходили с авианосца, мне рассказали, с какой силой Нортон вцепился в спасательный круг. Такие субъекты живучи как кошки. Вероятно, он отделался насморком и, возможно, радикулитом. Вода Баренцева моря, как правило, противопоказана для купания.

Валентин Георгиевич снял с вешалки шинель.

— Зато, поскольку Нортону предстоит уголовный суд в Штатах, какой благодарный материал дает этот прыжок для защитительной речи! «Американский моряк, оклеветанный большевиками, в отчаянии решил покончить с собой» или что-нибудь еще в этом роде… Правда, надеюсь, что и адвокатское красноречие не поможет Нортону. На его совести не только убийство Элиота и Джексона, но и гибель почти всего экипажа «Бьюти оф Чикаго», перестрелянного гитлеровцами в шлюпках.

Сквозь закрытое окно доносились со двора звуки баяна, несколько молодых голосов пели хором:

За бортом волны синие шумели, Морской прибой в крутые скалы бил. Стоял моряк с винтовкой и в шинели И на прощанье другу говорил:

— Громи врага, стреляй быстрей и метче! В походах нас усталость не берет. Иди вперед, испытанный разведчик, Иди вперед, всегда иди вперед!

Песня звучала все явственней, задушевней:

И он сражался рук не покладая, И не смежила смерть орлиных глаз. Прошла по сопкам слава молодая И до Кремлевских башен донеслась…

Людов прислушивался — в незастегнутой шинели, с фуражкой в руке.

— Живет песня… — сказал Людов, медленно надевая фуражку. — Ну, простите, иду к моим орлам. И то, верно, удивляются, куда запропастился командир. Одна к вам просьба: если когда-нибудь, после окончания войны, осилите роман или поэму об этом, не забудьте отметить, как радовало нас, что в Соединенных Штатах, как и во всем мире, есть у нас много преданных, верных друзей. Они отдавали, может быть, последние центы, чтобы собрать средства на покупку груза «Бьюти оф Чикаго». И если все же пришлось уничтожить этот груз, диалектика учит, что иногда истребление тоже может быть творческим актом. И никакие Нортоны, эти торговцы кровью, мастера делать доллары из народного горя и слез, не помешают боевому содружеству демократических сил всего мира!

Эти слова не раз вспоминал я, находясь в Соединенных Штатах Америки. И в нью-йоркском порту после разговора в безлюдном сумрачном баре. И среди скученных, закопченных, перенаселенных домов Гарлема, этого негритянского гетто, где движутся деловитые торопливые толпы озабоченных, скромно одетых чернолицых нью-йоркцев, как бы отделенных от других граждан Манхеттена невидимой, но почти физически ощутимой чертой.

Я вспоминал слова моего североморского друга среди малолюдных бульваров и широких площадей Вашингтона. И у Арлингтонского кладбища, где к массивному зданию Пентагона примыкают бесчисленные белые столбики военных могил. И в чикагском университетском городке, на спортивном стадионе, покрытом подстриженной свежей травой. Как говорят, на этом месте американские ученые создавали первую атомную бомбу. Они создавали ее, чтобы ускорить победу над фашизмом, но сброшена она была на мирное население Хиросимы.

Не забыть, как встречала нас молодежь в Нью-Йоркском, Колумбийском, Чикагском университетах.

Мы, группа советских туристов, столкнулись сперва с напряженным, выжидательным молчанием извещенных о нашем приезде студентов. Потом, в ответ на радушные наши «Гуд дей!» и «Хау ду ю ду?» [12] нерешительно протягивалось несколько юношеских и девичьих рук: студенты здоровались с нами, прикалывали к своим грубошерстным костюмам раздаваемые нами сувениры — нагрудные значки с надписями «Peace» [13] . И выражение недоверчивой замкнутости сменялось добрыми улыбками на большинстве молодых, ясноглазых лиц. «Мир» — слово, произносимое на разных языках, но с одинаковым чув-ством, было самым частым в этих обрывочных разговорах. Но иногда прорывалось в этих разговорах и угрюмоугрожающее слово «война»…

Когда я уходил из бара «Бьюти оф Чикаго», остролицый буфетчик долго тряс мне на прощание руку. Выйдя в переулок, я обернулся. Бармен смотрел мне вслед, потом, украдкой оглянувшись, закрыл за собой дверь. Может быть, он подумал, что был слишком разговорчив со мной. Ему, конечно, не хотелось вызвать гнев хозяина бара Джошуа Нортона, бывшего первого помощника капитана «Бьюти оф Чикаго», бывшего главы судовладельческой фирмы «Нортон энд Нортон, лимитед».

— Так вот, сэр, — рассказывал мне бармен, — когда босс вернулся из России, сперва его дела сложились неважно. Началось скандальное судебное дело. Хозяин, похоже, очень перетрусил тогда, уже чувствовал под собой электрический стул. Мне рассказывал обо всем этом отец. Отец был из тех, кто тоже дал деньги на покупку груза «Бьюти оф Чикаго». Расстраивался, что его подарок потонул в Ледовитом океане…

Дело, сэр, слушалось в суде города Нью-Йорка, и боссу посчастливилось заполучить одного из лучших адвокатов страны. Отец вспоминает, в начале процесса прямо-таки пахло горелым мясом: из России пришли тяжелые доказательства вины мистера Нортона. Но защитник произнес замечательную речь, обратил все доказательства против негра. Присяжные плакали, какую-то женщину в обмороке вынесли из зала суда, а после оправдательного приговора толпа чуть было не устроила негритянский погром. Да, в те дни негры боялись показываться за пределами Гарлема, а в южных штатах линчевали-таки двух чернокожих…

Так вот, защитник получил свои деньги не зря. И он получил их сполна, хотя раздел босса догола, выжал из него все до последнего цента. Но в одной из южных газет решили состряпать комикс в виде воспоминаний босса о походе на «Бьюти»,

А потом из комикса сделали фильм. Правда, в Голливуде, похоже, просчитались: картина не имеет успеха, народу надоели выдумки о России. Но мистеру Нортону это не повредило: он получил кругленькую сумму. Говорят, хочет заняться политикой… — закончил бармен свой рассказ.

Вот почему я не встретил самого мистера Нортона в баре, принадлежащем ему. Теперь он для этого слишком важная шишка, сказал мне бармен. И я не различил его сквозь стекла элегантной, изумрудно-зеленой «Кометы», в которой он проехал мимо меня, в которой, может быть, мчится сейчас в ослепительно-белом сиянии бесчисленных кинотеатров Бродвея. Какой-то из этих театров, быть может, демонстрирует еще «Тайну мурманского негра» на сюжет комикса, подписанного именем Нортона…

И вот я заканчиваю книгу, в основе которой история последнего рейса «Бьюти оф Чикаго».

Несколько дней спустя после вышеописанных событий конца тысяча девятьсот сорок первого года стройный, высокий старшина вышел из здания старой школы и, миновав вахтенного у ворот, приостановился, словно решая, куда направить шаг.

Боцман Агеев был одет в морскую, ладно пригнанную шинель. Над рыжеватыми его бровями чернел короткий мех зимней матросской шапки, алела звездочка-эмблема. Всегда, когда не находился в разведке, боцман надевал морскую форму первого срока. А нынче придется надолго расстаться с этой любимой формой, сменить ее на походный армейский костюм.

Он стоял у поручней, у деревянного трапа, бежавшего в заснеженную даль, и не мог заставить себя шагнуть на ступени, облепленные плотно утоптанным снегом. Сколько раз после потопления «Красотки» стоял вот так, не решаясь прошагать по городским улицам, открыть дверь госпиталя, вызвать медсестру Треневу, передать ей последние слова Бородина.

«Передай Люське…» — прошептал, геройски погибая, радист. Что передать? Все что было у него: задушевный голос, взгляд ясных, отважных глаз, улыбку юношеских губ унес Ваня с собой в ледяную гранитную могилу, о которой сложил песню другой погибший друг, Матвей Григорьевич Кувардин.

Рассказать о том, как умирал Бородин, как протянул в прожекторном свете свои крепкие руки, с какой силой поднял его на борт, а потом опускался на палубу, кашляя кровью.

Да, нужно рассказать Люсе и об этом. И вдруг в памяти встало девичье румяное лицо, как наяву увидел блестящие глаза, вьющиеся из-под шапочки косы, когда шла счастливая со стороны моря и ее бережно придерживал за локоть Ваня Бородин. Вспомнил покрасневшие от холода, нежные пальцы, которыми прикоснулась к его руке — проверить, остались ли шрамы от ожогов. Они еще долго не исчезнут, эти шрамы, врезанные в бурую кожу рук…

Он подошел к дверям госпиталя, шагнул в просторный вестибюль.

Его встретили забытые запахи йодоформа и свежевымытого плиточного пола.

Стоял, не зная, что делать дальше, комкая в руках шапку.

— Вам кого? — спросила вышедшая из дежурки сестра. Услышав ее шаги, вздрогнул — может быть, Тренева? Но эту сестрицу видел в первый раз.

— Медсестру Треневу, — трудно выговорил боцман.

— Люсю Треневу? — Он поймал на себе влажно блеснувший взгляд девушки в белом халате. — А вы кто ей будете?

— Я… Просто знакомый… Лечила меня… Поручение к ней есть…

Не понял сразу, почему с таким сочувствием смотрит девушка в белом халате.

— Нет больше нашей Люськи… — Услышал ее расстроенный голос. — Убита третьего дня на передовой… Раненого выносила из-под огня… Жених у нее погиб, а вот теперь и она…

Боцман повернулся. Вышел, не чувствуя, не видя ничего. Шел по улице с шапкой в руках, надел шапку, вдруг ощутив ледяной ветер, порывами дувший с залива.

Почему-то кажется черным скрипящий под подошвами снег. Нет, он не черный, он голубовато-белый, такой, каким положено ему быть. Как прежде, виднеется на синеве рейда серая сталь кораблей, по улицам идут моряки, над сопками простерлось голубое огромное небо. Все как прежде, только нет больше на свете доброй, худенькой Люси Треневой.

Он остановился, машинально вынул из кармана заветную трубку. Неподвижно смотрел на зарубки, пересекающие наборный мундштук. Их мало еще, этих зарубок, их должно быть гораздо больше. Вспомнил свой горький вопрос погибшему другу; «Почему ты такой злой?» И рассудительный, строгий ответ сержанта: «Я не злой, я справедливый, У меня душа обуглилась на этой войне».

И сержанта нет больше на свете, спит Кувардин на дне студеного Баренцева моря. А в столе дежурного по отряду лежит полученный на имя Матвея Григорьевича треугольный конвертик — наверно, письмо от женушки, о судьбе которой так и не смог узнать при жизни сержант…

Сунул трубку в карман, провел ладонью по ярким желтоватым, лишь на миг затуманившимся глазам. Быстро шел к дому разведчиков у старого оврага.

Но о том, как Сергей Агеев мстил за погибших друзей, как выполнял свой суровый воинский долг, как, став прославленным следопытом, совершил с новыми боевыми друзьями новый удивительный подвиг, я уже рассказал читателю в другой книге о боцмане с «Тумана».

Нет комментариев

    Оставить комментарий