Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Metro выделяет 12 главных событий 2017 года

Год предстоит насыщенный

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень» Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Наступает год Огненного Петуха

В этот день начинается новый год по китайскому календарю – год Петуха. По данным астрологов, люди, родившиеся в этот год, наблюдательны, трудолюбивы, находчивы, бесстрашны и талантливы. Наступающий год сложится особенно удачно для представителей этого знака зодиака – их инициативности останется только позавидовать.

Премию «Оскар» вручат в 89-й раз

Церемония вручения «Оскара» в этом году пройдёт в конце февраля. Впервые её будет вести американский комик Джимми Киммел. Дэмьен Шазелл («Ла-Ла Ленд»), Барри Дженкинс («Лунный свет»), Кеннет Лонерган («Манчестер у моря»), как ожидается, поборются за звание лучшего режиссёра. Ходят слухи, что лучшим актёром может стать Кейси Аффлек, Райан Гослинг или Том Хэнкс, а Натали Портман, Эми Адамс или Эмма Стоун – лучшей актрисой. Лучшим фильмом киноакадемики, скорее всего, назовут «Ла-Ла Ленд», «Женщины XX века» или «Манчестер у моря». Также в шорт-лист попал российский «Рай» Андрея Кончаловского.

10 лет со дня первого «Часа Земли»

10 лет назад впервые в Сиднее состоялся «Час Земли», организованный Всемирным фондом дикой природы. Тогда 2,2 млн человек выключили электричество на 60 секунд. Также было отключено прожекторное освещение на мосту Харбор-Бридж и на Сиднейском оперном театре. Год спустя это мероприятие стало международным. В нём приняли участие 178 стран (в том числе и Россия), что оказало значительное влияние на борьбу с климатическими изменениями.

Киев ждёт Евровидение- 2017

Песенный конкурс Евровидение – одно из самых продолжительных в мире ТВ-шоу. В 2017 году финал состоится 13 мая. 62-я церемония конкурса пройдёт в Киеве, после того как украинская певица Джамала одержала победу с песней «1944» в Стокгольме. Украина примет конкурс уже во второй раз – он уже проходил в Киеве в 2005 году.

23 апреля – 7 мая

Президентские выборы во Франции

Во Франции в 2017 году выберут нового президента. Первый раунд выборов назначен на 23 апреля. Действующий лидер Франсуа Олланд отказался переизбираться. Недавние опросы показали, что шансы на победу высоки у Франсуа Фийона. Ему будет противостоять Марин Ле Пен, которую французы также активно поддерживают

Во Франции закончится режим ЧП

Новый премьер-министр Франции Бернар Казнёв заявил, что правительство постарается завершить чрезвычайное положение в стране к июлю 2017 года. Оно было введено в ноябре 2015 года после террористических атак в Париже, в результате которых погибли 130 человек. Чрезвычайное положение попытаются отменить в 5-й раз.

Парламентские выборы в Германии

Ангела Меркель заявила о своём намерении баллотироваться на четвёртый срок в качестве канцлера. Ожидается, что эта кампания будет очень тяжёлой для Меркель. Она обещает защищать демократические принципы на фоне появления на политической арене Трампа и других крайне правых лидеров.

Презентуют смартфон iPhone 8

Ожидается, что в начале сентября компания Apple представит новую версию iPhone, умный девайс, который 9 января нового 2017 года отметит своё десятилетие. По слухам, размер гаджета будет ещё больше, чем у предыдущей модели, у него появится беспроводная зарядка, а новый дисплей будет создан на основе органических светодиодов (OLED).

Каталония проведёт референдум

Президент автономной области Карлос Пучдемонт заявил, что вопрос о выходе региона из состава Испании будет вынесен на всенародное голосование. Вполне вероятно, что его результаты возмутят Мадрид – страна находится перед лицом глубокого политического кризиса.

100-летие Октябрьской революции

В 1917 году Российскую империю потрясли сразу две революции. В результате первой, Февральской, было свержено самодержавие. 7–8 ноября эта же участь постигла действующее Временное правительство. Сто лет спустя Россия вспомнит свою историю. Президент Владимир Путин уже подписал распоряжение о подготовке к проведению мероприятий, посвящённых юбилейной дате.

Саммит ООН по изменению климата

23-я сессия саммита ООН по вопросам изменения климата будет организована представителями Фиджи, но пройдёт в немецком Бонне. Делегаты со всего мира соберутся там, чтобы обсудить новые достижения в борьбе с климатическими изменениями, а также дальнейший план действий.

Первая трансплантация человеческой головы

31-летний Валерий Спиридонов, который страдает от спинальной мышечной атрофии, в 2015 году решился стать добровольцем для операции по пересадке головы. Недавно стало известно, что российский программист из Владимира окажется на операционном столе в декабре 2017 года. Пересадка головы будет проводиться итальянским хирургом Серджио Канаверо, который утверждает, что сможет отрезать голову Спиридонова и пересадить её на здоровое тело.

Машина взлетит в 2017 году

Словацкая компания планирует запустить в продажу летающий автомобиль AeroMobil 3.0 в 2017 году. Автопроизводители утверждают, что всего за несколько секунд «автомобиль сможет трансформироваться в аэроплан».

Также отмечается, что в AeroMobil 3.0 смогут уместиться два человека и работать он будет с помощью газа. У летающей модели будут складные крылья – это позволит парковать AeroMobil как обычное авто.

Война в Сирии наконец закончится

Гражданская война в Сирии, начавшаяся после протестов так называемой арабской весны, может закончиться в 2017 году. Этому может поспособствовать решение Дональда Трампа вести политику невмешательства, о которой он говорил во время предвыборной кампании.

«Война в Сирии может закончиться в 2017 году, но вероятность не так уж велика. Ожидается, что новое правительство США во главе с Трампом перестанет требовать отставки Асада и сфокусируется на борьбе с «Исламским государством» (террористическая группировка запрещена в РФ). Это может остановить конфликт», – говорит Metro канадский политолог Иван Качановский из Университета Оттавы. Новости о борьбе против ИГ также будут доминировать в СМИ в 2017 году, однако эксперты уверены, что будет весьма сложно быстро уничтожить эту террористическую организация.

Владимир Ленин обретёт покой

В год столетия Октябрьской революции её вождь Владимир Ленин наконец обретёт покой. Тело вождя революции оказалось в Мавзолее спустя неделю после его смерти, 27 января 1924 года. Советское руководство озаботилось судьбой тела Ленина на случай его кончины ещё при жизни вождя: осенью 1923 года состоялось заседание Политбюро, на котором Сталин объявил, что существует предложение «некоторых товарищей» в случае смерти Ленина подвергнуть его тело бальзамированию.

«Мы давно предлагали захоронить тело Ленина, – заявил Metro руководитель Высшего совета ЛДПР Игорь Лебедев. – По-христиански, по-человечески тело после смерти должно покоиться в земле. Или сжечь останки в крематории – это пусть уже коммунисты сами решают. Именно так год столетия и нужно отметить».

Инаугурация 45-го президента США пройдёт 20 января. Эта дата ознаменует начало его четырёхлетнего пребывания в Белом доме. Пост вице-президента займёт Майк Пенс. Противоречивые заявления и планы Трампа потрясали мир на протяжении 2016 года и наверняка продолжат удивлять и в 2017-м.

Британская рок-группа анонсировала тур Long Goodbye Tour с новым альбомом In Finite в 2017 году. Название тура, которое с английского переводится как «Долгий прощальный тур», вызвало слухи, что музыканты планируют завершить карьеру после того, как выпустили два десятка альбомов.

Британский премьер Тереза Мэй завоевала символическую победу 7 декабря, когда члены парламента поддержали её решение о начале переговоров о выходе Великобритании из ЕС в конце марта. По их окончании будет запущен процесс выхода, который регламентирован 50-й статьёй Лиссабонского договора.

Российский лидер останется героем новостных заголовков в 2017 году. Война в Сирии, в которой Россия поддерживает Башара Асада, продолжается. Есть шансы, что сотрудничество Владимира Путина и нового президента США благоприятно повлияет на ситуацию в Сирии.

Виртуальная рок-группа, созданная Деймоном Албарном и Джейми Хьюлеттом, планирует в 2017 году выпустить новый альбом. Хьюлетт обещал, что пластинка будет доступна уже в 2016-м, однако позднее заявил, что альбом действительно особенный и с его релизом не должно быть никакой спешки.

Кубинский президент, потерявший не так давно своего старшего брата, тоже будет фигурировать в СМИ в следующем году. Кастро уже вступил в конфронтацию с королём недвижимости Дональдом Трампом, который пригрозил разорвать отношения между Кубой и США, налаженные Бараком Обамой.

Теннисистка одержала частичную победу в спортивном арбитражном суде в Лозанне после того, как была дисквалифицирована на два года за употребление допинга. Высока вероятность, что она снова начнёт играть в 2017 году. Надеемся, ей удастся вернуться в ранг топового игрока.

Понтифик из Аргентины, как сообщается, объявит 2017-й годом упрощения процедуры аннулирования брака. Ходят слухи, что так называемое министерство милосердия переименуют в министерство недействительности брака и оно будет иметь полномочия автоматически предоставлять разводы.

Ямайская легенда спринта может перестать ставить рекорды в следующем году. Самый быстрый человек в мире подтвердил, что он завершит свою карьеру атлета в Лондоне. Раньше ходили слухи, что Болт сделает это после Олимпиады в Рио, однако этого не произошло.

26 октября общественности будут полностью представлены материалы расследования убийства президента Кеннеди-младшего в 1963 году. Документы интересны тем, что предоставленный доклад комиссии Уоррена, в котором убийцей был назван Ли Харви Освальд, оставил много вопросов.

Глава двадцать четвертая. Жатва смерти
1852–1856

«Свобода или смерть!» – девиз многих столетий. Как будто человек вечно выбирает, на ком из двух этих сестер жениться. А порой приглядишься – сестры-то близнецы! Как только где-то крикнут: «Свобода!» – тут же вскоре жди, что прокричат: «Смерть!» И пойдет страда.

На сей раз Россию ждала страда севастопольская. Она начнется вот-вот, но уже несколько лет птицы свободы и смерти мельтешили в воздухе, приглядываясь, кого клюнуть.

Эта гибельная жатва началась Великим постом 1852 года, когда умер Гоголь. Пять лет со дня выхода «Выбранных мест из переписки с друзьями» продолжался его медленный и в то же время стремительный уход из жизни временной в жизнь вечную. Освистанный и непонятый, он отправился в Иерусалим. Там в награду за молитвенное усердие наместник патриарха митрополит Петрас Мелетий наградил его маленькой частью от камня Гроба Господня и частью дерева от двери храма Воскресения, которая сгорела во время пожара 1808 года. Из святых мест Николай Васильевич вернулся еще более уверенный в своем призвании. «Всякому человеку следует выполнить на земле призванье свое добросовестно и честно, – говорил он в 1850 году. – Чувствуя, по мере прибавленья годов, что за всякое слово, сказанное здесь, дам ответ там, я должен подвергать мои сочиненья несравненно большему соображенью и осмотрительности, чем сколько делает молодой, не испытанный жизнью писатель». Говорят о болезни, которая якобы охватила Гоголя и свела в могилу, говорят о психическом расстройстве. Нужно же говорить о его излечении от той болезни, которой заражено подавляющее большинство человечества, и болезнь эта – суета мира.

Многие отмечали некое необыкновенное спокойствие, поселившееся в Николае Васильевиче. «Четвертого дня приехал сюда Гоголь, возвращаясь из Иерусалима, он, кажется, очень и очень успел над собою, и внутренние успехи выражаются в его внешнем спокойствии», – писал из Киева живописцу Александру Иванову предприниматель, славянофил Федор Васильевич Чижов.

«Лицо его носило отпечаток перемены, которая воспоследовала в душе его. Прежде ему были ясны люди; но он был закрыт для них, и одна ирония показывалась наружу. Она колола их острым его носом, жгла его выразительными глазами; его боялись. Теперь он сделался ясным для других; он добр, он мягок, он братски сочувствует людям, он так доступен, он снисходителен, он дышит христианством», – писала в своих воспоминаниях княжна Варвара Николаевна Репнина-Волконская.

«По его действиям, как я замечала, видно, что он обратился более всего к Евангелию, и мне советовал, чтобы постоянно на столе лежало Евангелие. «Почаще читай, ты увидишь, что Бог не требует долго стоять на молитве, а всегда помнить Его учение во всех твоих делах». Он всегда при себе держал Евангелие, даже в дороге. Когда он ездил с нами в Сорочинцы, в экипаже читал Евангелие. Видна была его любовь ко всем. Никогда я не слыхала, чтобы он кого осудил. Он своими трудовыми деньгами многим помогал. » – вспоминала сестра Гоголя Ольга Васильевна Гоголь-Головня.

Сам же Гоголь понимал свое путешествие в Иерусалим как отправную точку к как можно скорейшему усовершенствованию. Вот что он писал Жуковскому в конце февраля 1850 года: «Мое путешествие в Палестину точно было совершено мною затем, чтобы узнать лично и как бы узреть собственными глазами, как велика черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я удостоился провести ночь у Гроба Спасителя, я удостоился приобщиться от Святых Тайн, стоявших на самом Гробе вместо алтаря, и при всем том я не стал лучшим, тогда как все земное должно было бы во мне сгореть и остаться одно небесное». И далее два года он сжигал не только и не столько свои рукописи, сколько сжигал в себе все земное, дабы оголить небесное. Он будто из последних сил плыл сквозь бушующее море, стремясь дотянуться до желанного берега, и этим берегом был Христос. Весь последний год своей жизни Николай Васильевич много и жадно читал изданные проповеди святителя Филарета, поскольку никто другой так не соответствовал его желанию усовершенствоваться, никто другой не уверял столь несокрушимо, что если мы христиане, то должны служить небу, а не миру, что служить Богу и одновременно мамоне нельзя. Однажды, будучи в гостях, когда предложено было вслух читать Пушкина и ожидалось, что Николай Васильевич горячо поддержит такое предложение, он неожиданно для всех воспротивился, напомнил, что вдет Великий пост, и стал читать филаретовскую «Беседу о прикосновении веры ко Христу». В ней Московский Златоуст вспоминал евангельское событие, как народ толпился вокруг Спасителя, мечтая прикоснуться к нему, и не каждому удавалось, поскольку толпа была огромна, но тем, кто горячо верил, удавалось. «В чем же состоит сей особенный образ приближения ко Христу, сопровождаемый не мертвым приражением, но живым прикосновением, извлекающим из Него спасительную силу? – Сие также ясно показывает Господь в лице кровоточивой, которая из множества теснящегося к нему народа одна умела к Нему приближиться и прикоснуться, и чрез прикосновение получила исцеление. Ибо что говорит Он ей? – Дерзай, дщи, вера твоя спасе тя ( Лк.8:48 )». И Гоголь остро ощущал себя, как та кровоточивая.

О последних днях Гоголя много написано, и не здесь пересказывать их в подробности. Смерть Екатерины Михайловны Хомяковой, супруги великого мыслителя-славянофила Алексея Степановича Хомякова, произошедшая 26 января 1852 года, как принято считать, потрясла и придавила Гоголя, стала причиной его душевной болезни. Я бы сказал иначе: эта смерть позвала его за собой. Он любил Екатерину Михайловну, но не в том обычном смысле слова «любил», то есть желал бы, пусть втайне, стать ее любовником или мужем. Любил как идеал женщины, матери семерых детей, любящей и заботливой супруги. Так мы любим солнце, но не желаем обладать им, не стремимся вписать его в перечень своего движимого имущества. Со дня панихиды, на которой Гоголь сказал Хомякову: «Все для меня кончено», Николай Васильевич ежедневно ходит в церковь, сознательно готовит себя к смерти. Это не было самоубийством. Он понимал, что скоро его возьмут из этой жизни, и вскоре действительно был взят.

Гоголь умер не от болезни. Его душа была изъята из телесной оболочки, как созревший для райского сада плод.

Мы привыкли горевать: жаль, что Пушкин погиб на дуэли, мог бы еще жить да жить; жалко, что Гоголь отказался от решительного лечения, жил бы еще долго. А зачем? Зачем жить, если жизнь уже состоялась, если дальше могут возникнуть такие соблазны, что останется лишь пожалеть, что такой-то и такой-то не умер в свой час. И Льву Толстому, возможно, стоило покинуть сей мир до своих завихрений, да вот наказал Господь долгой жизнью, в конце которой так и не наступило покаяния, не исторглась гордыня.

Гоголь вошел в Великий пост 1852 года, с тем чтобы Пасху встречать уже не в бренном мире. В Прощеное воскресенье 10 февраля, последний предпостный день, он добровольно пытался вверить себя в руки духовной цензуры – вручил свои рукописи графу Александру Петровичу Толстому, на квартире у которого жил. Просьба такова: передать эти бумаги митрополиту Московскому, дабы тот мог определить, что нужно печатать, а что должно истребить. Толстой испугался, что Гоголь тем самым прощается и если он возьмет рукописи, то приблизит кончину любимого друга. И не принял доверенного ему поручения. Думается, что напрасно. Вообразим: он является к Филарету с таковой просьбой Гоголя. Филарет наверняка бы умилился и сам примчался бы к Николаю Васильевичу, чтобы приободрить. Вместо этого Гоголь взял бумаги, предназначенные для прочтения Филарета, и в ночь с 11 на 12 февраля сжег их в печи. В первую великопостную субботу Гоголь сначала позволил доктору Тарасенкову осмотреть его: «Я знаю, врачи добры, они всегда желают добра». Тарасенков заметил: «Он смотрел, как человек, для которого все задачи разрешены, всякое чувство замолкло, всякие слова напрасны». Затем раб Божий Николай причастился Святых Тайн.

Граф Толстой, вероятно, уже раскаялся в том, что не отвез бумаги Гоголя митрополиту и тем самым стал косвенным соучастником их сожжения. Александр Петрович поехал-таки к Филарету, был принят им, рассказал все как на духу. Митрополит посочувствовал и прослезился, услышав о христианском усердии писателя.

– Передайте ему, что сама Церковь повелевает в недугах предаться воле врача, – ответил он. – Убедите его, что спасение не в посте, а в послушании. И пожалуйста, докладывайте мне ежедневно о состоянии Николая Васильевича. Не вы, так отец Алексей, не он, так отец Иоанн. Отец Алексей Соколов являлся приходским священником в церкви, куда в последнее время ходил Гоголь, а отец Иоанн Никольский и вовсе был духовником Николая Васильевича.

Толстой передал Гоголю слова Филарета, и тот разрешил врачам проводить курс лечения, который, однако, как доказано, не столько помог выздороветь, сколько ускорил кончину. Но дело, повторяю, было не в болезни, и исцелением Гоголя явился сам уход его из жизни, совершившийся около восьми часов утра 21 февраля 1852 года, в четверг на второй седмице Великого поста.

Здесь же важно было показать, как игла этой смерти заметным стежком прошла через судьбу нашего главного героя. Нам бы, конечно, хотелось видеть его и на отпевании Гоголя в Татьянинском университетском храме, и в траурной процессии, и при погребении на кладбище Свято-Данилова монастыря, хотелось бы прочесть проникновенные строки, посвященные этой удивительной, хотя и болезненной, но непостыдной и христианской кончине великого русского писателя. Но, увы, ничего этого нет, а придумывать и домысливать для пущей красоты – не позволяет строгий стиль документального жизнеописания.

Да и Гоголь не был духовным чадом Филарета, в отличие от ясноглазой игуменьи, смерть которой последовала в том же году, вскоре после Пасхи.

Не прекращалась дружба пастыря и Маргариты – Филарета с настоятельницей Спасо-Бородинского монастыря Марией (Тучковой). В нем она видела главную отдушину своей жизни и в письмах постоянно жаловалась на что-нибудь, а иначе сказать – плакалась. Как для Филарета был Антоний, чтобы было кому поплакаться о своих болезнях и печалях, так для Марии – Филарет. В переписке встречаются очень трогательные эпизоды. Так, в 1846 году игуменья Мария жаловалась Филарету на червя, который агрессивно истреблял монастырские посевы, а он ей отвечал: «Состражду скорби Вашей о полях Ваших. Да запретит Господь червю потреблять злак, созданный на службу человекам ( Пс.103:14 ) и во уготование хлеба для них. Здесь уже несколько дней морозы. Кажется, они должны убить червя. Между тем надлежало Вам прибегнуть к наказующему и милующему Господу общей молитвой. Мне сказывал один очевидец, что, когда помещику в селе донес управитель, что червь повреждает поля, помещик тотчас пригласил священника, собрал весь народ; пошли на поля, совершили освящение воды с молитвой, положенной на сей случай, окропили поля и края их, где опустошение означало след червя. На другой день управитель принес помещику с поля множество мертвых червей в доказательство, что бедствие кончилось. Это было не в нынешнем году, но Бог и Господь наш Иисус Христос вчера и днесь Той же, и во веки ( Евр.13:8 ). Взывайте ко Господу, да не до конца прогневается и не по грехам нашим воздаст нам, но да призрит на смирение наше и нищия Своя да насытит хлебы( Пс.131:15 ). Припадем Ему вкупе».

Болезни все больше преследовали игуменью Марию, и Филарет, сам постоянно болевший, утешал ее в своих письмах. В 1851 году он благословил архитектора Быковского строить на Бородинском поле Собор во имя иконы Владимирской Божьей Матери, в день празднования которой состоялось великое сражение. Монастырь к тому времени уже достаточно расширился, чтобы иметь при себе большой храм. Вдовы героев не только войны 1812 года, но и других войн приходили сюда, становились послушницами, находили утешение и приют. А вот основательница славной Бородинской обители стремительно угасала, и если совсем недавно пастырь увещевал ее в отношении смирения пред болезнями, то теперь уже в своих письмах он старался укрепить ее в преддверии смерти.

«Христос воскресе! Да утвердится сие слово и сила его в сердце рабы Божией игумении Марии! Слышите также слово святого Златоуста и стремитесь исполнять оное: «Никтоже да боится смерти, прощение бо от Гроба воссия» (из Слова на Пасху). Премудро и утешительно наставляет нас вселенский учитель. Если б он сказал только: «Не бойтесь смерти, потому что от Гроба воссияла жизнь», – мы были бы еще в сомнении, можем ли быть в общении с сею жизнью по грехам нашим. Но когда он не велит бояться смерти потому, что «прощение от Гроба воссия», то нам грешным надобно только покаянием и верою отворить души наши и видеть в них воссиявших от гроба Христова свет прощения, с тем вместе и свет жизни Господа Воскресшего. Итак, послушайтесь святого Златоуста и не предавайтесь страху смерти в уповании на прощение Христово, а если страх сей приходит, несмотря на желание Ваше удалить его, терпите его без смущения как от Господа посылаемое средство к смирению помыслов», – писал пастырь Маргарите 31 марта 1852 года.

А вот последнее его письмо к ней от 18 апреля: «Преподобной игумении Марии – благословение, мир, благая помощь и спасение от Источника жизни и спасения, Христа Бога нашего. Исцеление – от Господа, Ему и вручайте себя. Но и за то Его благодарите, что имеете добрых врачей. Он их посылает и через них действует. Если же болезненность продолжается – принимайте и сие как посещение Божие благое, на пользу, хотя, может быть, теперь невидимую, и пребывайте в послушании воле Его с миром. В случае страдания поминайте спасительные за нас страдания Господа Иисуса, и общением веры да облегчатся и да соделаюся благоугодною Господу жертвою и Ваши страдания. Аще с Ним страждем, с Ним и прославимся ( Рим.8:17 ). Следуйте советам врачей дома, а если рассудят, приезжайте к нам. Ибо спасение – во мнозе совете ( Притч.11:14 ). Господь да не оставит милостью Своею Вас и сущих с Вами».

Получив это письмо, она смирялась с болезнью и страданиями, примеряя их на страдания Спасителя. День за днем болезнь усиливалась. В последний день апреля она проснулась, почувствовав на лице приятную прохладу. У изголовья постели сидел молодой полковник Александр Тучков и прикладывал к ее горячему лбу холодный компресс. Она поднялась, он взял ее за руку и повел за собой далеко-далеко, туда, где не было ни битв, ни страданий, ни болезней, ни печалей, ни воздыханий.

– Спой мне, я давно не слышал твоего чудесного голоса, – попросил он, и она запела, но не итальянскую арию и не французскую песню, а «Воскресение Христово видевши. », устремляясь с ним к сияющим высотам, а потом они вместе прикоснулись к небесным клавишам и счастливо стали играть на них в четыре руки. И их сын Николушка присел с ними рядом и тоже стал играть, и они уже играли в шесть рук.

Со дня кончины настоятельницы Бородинская обитель переходила в новое качество – теперь у нее была своя история, и, понимая это, митрополит Московский повелел домик упокоившейся игуменьи Марии превратить в музей монастыря.

В своих проповедях того времени он говорил о том, что человек создан по образу и подобию Бесконечного, а потому, добившись какой-то желаемой цели на земле, вскоре начинает испытывать душевное угнетение от того, что достигнутое и некогда казавшееся великим теперь видится малым. Душа человека, осознавая свою бесконечность, не довольствуется конечным. А потому сокровища нам надо собирать не на земле, а в небесах, дела свои устремлять к Богу, не желать славы среди людей, она преходяща, а думать о славном пред лицом Бесконечной Творца.

В Баден-Бадене скончался еще один давний друг и адресат Филарета – Василий Андреевич Жуковский. Он был на год моложе московского митрополита, а еще в бытность архимандритом в Петербурге Филарет выступал в защиту возможного брака Жуковского с Машей Протасовой, однако мать девушки все равно отказала Василию Андреевичу, и эта пылкая любовь осталась безбрачной, Маша вышла за другого. Всю жизнь Жуковский переписывался, а при случае общался с Филаретом лично. Ему, как и Тютчеву, была родною мысль о том, что поэзия бессмысленна, если она не обращена своим сердцем к Богу. Смерть пролетела и над Гефсиманским скитом. Там отошел ко Господу почитаемый как старец схимонах Матфей. В книге «Монастырские письма» архимандрит Антоний оставил воспоминание, как во время своего пребывания в Гефсиманском скиту в июне 1851 года Филарет задумал однажды вечером прогуляться. Монахи все уже сидели в кельях, и лишь старец Матфей повстречался митрополиту, подошел к нему под благословение и на вопрос: «Как поживаешь, отец Матфей?» – ответил:

– Плохо, лености много предаюсь, мало молюсь, по слабости зрения не могу читать акафисты.

– Замени это сердечною молитвою: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», – посоветовал Филарет читать молитву Иисусову.

– Давно, батюшка, – отвечал схимонах, – молитва во сне не отходит от моего грешного сердца, но, милостию Господа, всегда во мне.

Тогда Филарет благословил его и сказал: – Довлеет тебя.

Что означало: тебе довольно и этого, имея в виду, что если и во сне молитва не отходит от сердца, так чего еще можно желать?

«Мир душе отца Матфея, – писал Филарет 2 мая Антонию. -Мы его помянули ныне на литургии и панихиде вместе с новопреставленною игумениею Мариею и монахинею Агниею».

– Учащаемое со вниманием воспоминание о Боге постепенно переходит в постоянное о Нем памятование; с постоянным о Боге памятованием естественно соединяется ощущение себя в присутствии Божием и помышление о совершенствах и делах Божиих; от помышления о совершенствах и делах Божиих, при ощущении присутствия Его, восходят и растут благоговение к Богу, вера, молитва, любовь, желание благоугождать Ему и страх нарушить Его заповеди, – произносил Филарет в проповеди от 5 июля, вспоминая сердечную молитву отца Матфея, не покидавшую его и во время сна. А в августе он приехал в Гефсиманский скит, почтил могилу усопшего старца, здесь, в Гефсимании, отпраздновал Успение и в проповеди своей говорил о смерти и о радости, которая должна сопровождать смерть христианина:

– После усопших обыкновенно бывает время плача, потом время утешения печальных; и далее того и другого продолжается время, в которое дети и присные пользуются праведным наследием отшедших. Плакали Апостолы, когда жизнь Матери Света, как тихая заря после Божественнаго Солнца Христа сиявшая для Церкви, угасла пред их очами. Плакали горькими слезами естественной печали, но вместе и сладкими слезами благодатного умиления: потому что вера в неумирающую благодать Матери Господней и чувство благоговейной любви к Ней господствовали над чувством лишения. Если радость, которую подает воскресшая Матерь Божия, имеет своим источником присутствие Матери Божией с нами во вся дни: то очевидно, что и радость, как поток из сего источника, должна протекать по всем временам, до впадения в море вечного блаженства. И Церковь Христова прияла от Матери Божией сие наследие и хранит, и от дней до дней, от лета до лета, от века до века не престает разделять оное. Итак радуйтесь, души, подвизающиеся в вере, по образу Петра, который ускорил прежде других исповедать Христа Сына Божия, и, по вере в Него, и по водам ходить отваживался. Радуйтесь, души, стремящиеся к совершенству любви, по подобию возлюбленного Ученика, который и Бога созерцал преимущественно в Его качестве любви, оком любви, и в любви же заключал все учение жизни! Радуйтесь, хранящие девство и целомудрие! Приснодева с вами есть; и как девство приближило к Ней Иоанна, так оно приближит Ее к вам. Радуйтесь, и благословенно супружествующие! Обрученная Дева и неневестная Матерь, Которая не только удостоила посетить жениха и невесту в Кане Галилейской, но и первое открытое чудо для них от Божественного Сына Своего испросила, не чуждается вас; Она любит девство, но не унижает и супружества; и вас, молящихся Ей, не лишит благопотребной помощи, если взираете на супружество, как на союз не только естественный, но и духовный, имея высокий таинственный образ его в союзе Христа с Церковию. Радуйтесь, благочестивые родители и во благочестии воспитываемые чада. Радуйтесь, хотя сквозь слезы, испытуемые различными скорбями, но крепящиеся в терпении и уповании на Бога. Чего могут ожидать те, которые не подвизаются в вере, не стремятся к совершенству духовной любви, не ревнуют о истине и правде, не чтят девства, не освящают супружества, чадородия и детоводительства, не благословляют Бога в счастии, ропщут в несчастии? Должно сказать правду: не им воскресшая Божия Матерь изрекла Свое бессмертное: радуйтеся, не им обещала Свое благодатное присутствие. Тем, которые не приближились к Матери Божией подвигом веры, усердием любви, не подражали примеру Ее добродетелей и потому не приобрели права наследовать от Нее благодатную радость, Она оставила, как последнюю милость, раскаяние – наследие несладкое вначале, но спасительное впоследствии, если направлено будет к исправлению жизни.

Смерть летала вокруг, словно осенний вихрь, срывающий листья, вот оторвался рядом, вот еще ближе сорвало листок с ветки, и только ты еще трепещешь на ветру и не срываешься. Не так давно Филарет потерял еще одного верного друга и ровесника, Григория Яковлевича Высоцкого, который был на год его постарше, учился в Духовной академии, а затем стал врачом. Профессор Медицинской академии, президент Физико-медицинского общества, главный врач московской Мариинской больницы, он считался на Москве лучшим доктором. «Не имею теперь врача, к которому бы доверие мое утверждено было такими опытами, как к покойному Высоцкому, – горестно сокрушался Филарет. – Потому, когда Вы отсылаете меня ко врачу, я не знаю, куда идти, и мне не хочется двинуться с места».

По возвращении из лавры митрополит снова захворал. Больного владыку в те дни посетил с особою миссией генерал-адъютант его императорского величества, вице-адмирал Ефим Васильевич Путятин. Шла подготовка к войне, которая, как понимали благоразумные русские политики, была неизбежна. Через тридцать лет после великого наполеоновского грабежа Европе снова нужно было идти к нам, грабить Отечество наше, ибо грабительство – неискоренимая повадка в характере западного человека. Путятин намеревался совершить кругосветное путешествие, имевшее не столько научные цели, сколько дипломатические и разведывательные. Это путешествие описано будет впоследствии в книге «Фрегат «Паллада»», автором которого выступит великий русский писатель, секретарь Путятина Иван Александрович Гончаров, участвовавший в плавании на «Палладе».

Посетив митрополита, Путятин сообщил ему о грядущем путешествии и в числе прочих целей предприятия назвал просвещение Христовым светом народов, сидящих во тьме невежества. Название корабля особо понравилось Филарету, ведь после кончины игуменьи Марии в Спасо-Бородинской обители настоятельницей стала ее ближайшая сподвижница монахиня Палладия. Путятин просил снабдить экспедицию различными церковными предметами, необходимыми для равноапостольской деятельности епископа Камчатского, Алеутского и Сахалинского преосвященного Иннокентия. Просил также и миссионера в помощь Иннокентию. Филарет с огромной любовью благословил Путятина и его предстоящее плавание, собрал необходимые предметы, по просьбе Ефима Васильевича составил особую ектенью для употребления в корабельной церкви, а в качестве миссионера на «Палладу» был определен по совету Антония троицкий иеромонах Арефа. Другим миссионером на фрегате являлся замечательный востоковед, китаист архимандрит Аввакум (в миру – Дмитрий Семенович Честной). Арефа проведет в миссии святителя Иннокентия шесть лет, немало потрудится, но в 1860 году отпросится восвояси в Троице-Сергиеву лавру. Аввакум будет на «Палладе» священнослужителем, потом отправится в Китай, в Приамурье, будет служить у графа Муравьева-Амурского и возвратится, как и Арефа в 1860 году, с восточных рубежей России в европейскую часть и тоже в лавру, только не в Троице-Сергиеву, а в Александро-Невскую.

Монахиня Палладия оказалась неспособной к руководству большой Спасо-Бородинской обителью, надобно было ее заменить. В свое время игуменья Мария говорила, что хорошо бы сделать настоятельницей послушницу Софью. Теперь о том припомнили и стали готовить Софью к постригу. Софья Васильевна Волконская, урожденная княжна Урусова, была некогда замужем за князем Александром Андреевичем Волконским. Двадцать лет в браке принесли ей и счастье, и горе – за это время у нее родились и в разное время умерли четверо детей, а в 1847 году не стало мужа. Видя в этих горестных потерях перст Божий, Софья Васильевна ушла в Спасо-Бородинский монастырь послушницей, проявила там свои деловые качества. Осенью 1852 года она была пострижена в монахини под именем Сергии, а затем сам святитель Филарет совершил чин посвящения ее в сан игуменьи.

26 декабря 1852 года митрополиту Московскому Филарету исполнилось семьдесят лет. И вновь нет упоминаний о торжествах по сему поводу, коих, судя по всему, не было никаких. В письме Антонию юбиляр сообщал, что на второй день праздника, то бишь Рождества, «сильно болел простудою, особенно головы, отчего и зрение не мог употреблять». Вот и все про второй день праздника, когда у него был юбилей.

В новом, 1853 году смергь унесла еще один сухонький листочек – не стало родной матушки митрополита. Евдокии Никитичне шел восемьдесят седьмой год. Как было заведено, сразу же по совершении ранней литургии часам к восьми, к половине девятого любящий сын навещал ее, дабы спросить о самочувствии. Она уже была так слаба, что почти и не вставала с мягкой лежанки. Смерть не стала неожиданностью, ее уже ждали – вот-вот. 20 марта Филарет, как обычно, пришел к ней из церкви и застал последний час жизни родительницы. Она отошла ко Господу на его руках. Он записал в дневнике: «Преставися раба Божия Евдокия, мати моя, в 9 ч. утра».

В последнее время частым гостем Филарета стал драматург, поэт и журналист Николай Васильевич Сушков, вспоминая потом те дни, он написал, что Филарет «без рыданий принял последний вздох усопшей, без рыданий отдал последний долг отшедшей из времени в вечность. Твердо бодрствуя на молитве поминовений и погребения, обрел в душе своей силы встретить гроб на кладбище, проводить до могилы, посыпать перстию персть, и кротко-сиротливо возвратиться в свою келлию к обычным трудам и подвигам».

Рыданий и слез не было. Их никто не видел. Но своему духовнику Антонию святитель писал: «Житие и кончина ее дают уверение, что она скончалась в блаженном уповании. Число лет ее и последний болезненный год приготовляли меня к лишению. С благоговением смотрю на ее отшествие, однако часто хочется плакать. Слава Богу, что я сподобился отдать ей последний долг. Утомленный занятиями с обер-прокурором, в последние дни ее должен я был нередко приходить к ней, иногда ночью, и иногда проводить при ней несколько часов; и уже чувствовал расстройство в здоровье прежде кончины ее; однако Бог устроил так, что и пред кончиною ее при ней я молотвословил, и последний тихих дыханий ее свидетелем был, и, непосредственно по прекращении их, принес молитву о преставльшейся. Но два дня приходя на панихиду в дом ее, от простуды ног получил я боль в голове и внутренностях такую, что в воскресенье большую часть дня пролежал и ночь на нынешний день имел трудную; однако ныне должное исполнить мог. Утешили меня сослужители, по доброй воле, в довольном числе собравшиеся на ее вынос и погребение, и множество народа не только от дома до церкви, и в церкви, но и на кладбище загородном. Довольно любви и молитвы».

По просьбе Андрея Николаевича Муравьева известный русский шахматист князь Дмитрий Семенович Урусов, присутствовавший на похоронах Евдокии Никитичны, оставил подробное описание похорон, из которого мы знаем, что отпевание проходило не в приходской Троицкой церкви, а в храме Адриана и Наталии. Он был куда более вместительный, отличался пышным убранством, располагался неподалеку от Троицкой слободы на 1-й Мещанской улице, ныне это проспект Мира. В 1936 году этот памятный для москвичей храм был уничтожен безбожниками. Митрополит Филарет сам совершал литургию, а надгробное слово предоставили духовнику усопшей, приходскому протоиерею. Когда он говорил, глаза Филарета наполнились слезами. После отпевания гроб повезли на Пятницкое кладбище. Там совершилось погребение, и владыка, как полагается, произнес праху родной матери:

– Земля еси и в землю отыдеши.

«В сие время я стоял близ владыки, – пишет Урусов. – Лицо его было покрыто матовой светлостью. Без сомнения, целый крест разнородных чувствований был водружен на Голгофе сердца его; он не плакал; прошло время сетования и плача; он молился и размышлял. »

После смерти матери Филарет распорядился посчитать все ее потомство – детей, внуков, правнуков, праправнуков. Всех, кто был жив в том 1853 году. Насчиталось немало – девяносто три человека! Вот какая ближайшая родня была на то время у Московского Златоуста!

В своем письме Антонию Филарет упоминает о том, что в те дни был сильно утомлен занятиями с обер-прокурором. Протасова направил в Москву государь, снабдив его рескриптом, в котором предписывалось неожиданно объявиться в Первопрестольной и провести тщательную проверку всего церковного имущества, древностей и драгоценностей, поскольку до сведения императора дошли слухи, будто древности и драгоценности в Москве не имеют описей, а потому легко исчезают из церковного имущества в частных собраниях. Протасов прибыл 11 марта, и с этого дня Филарет ежедневно после литургии и посещения матушки отправлялся на Поварскую в дом Протасова и там проводил время до вечера, совершая предписанную проверку. К счастью, в Протасове к тому времени произошла сильная перемена, и он уже не отличался прежней грубостью и высокомерием, военный мундир заменил гражданским сюртуком, и шпоры генерала – а в 1848 году он был произведен в чин генерал-лейтенанта – более не цеплялись за архиерейскую мантию, то бишь он уже не наваливался на митрополита всей своей массой, был учтив, приветлив, вежлив, спокоен. Деловито и без нервотрепки обер-прокурор и митрополит производили ревизию московских ценностей.

Это была не просто придирка Санкт-Петербурга к Москве. По всей России проводились ревизии ценностей, потому что война вот-вот могла нагрянуть. Теперь ее приближение ожидалось не с года на год, а с месяца на месяц. Николай I публично не признал восшедшего на престол Луи Наполеона императором Франции – в своем приветствии он наименовал его не братом, как полагалось в случае признания, а другом. В декабре 1852 года разразилась ссора с Францией из-за ключей к храму Рождества Христова в Вифлееме, которые турки, владевшие Святой землей, забрали у русских и передали французам, тем самым подразумевая, что условия Кючук-Кайнарджийского мирного договора с Османской империей более не признаются ими и они не намерены защищать интересы православных христиан. Ключом от яслей Господних французы и турки и открыли ящик Пандоры, из коего выскочила новая война с Россией. Война, которую мы привыкли называть Крымской, европейцы – Восточной, но которая изначально называлась в России иначе – войной за ясли Господни.

23 февраля 1853 года князь Александр Сергеевич Ментиков прибыл в Константинополь и вручил султану ультиматум с требованием признания всех православных христиан в Османской империи находящимися под особым покровительством российского императора. Православные христиане составляли треть населения Турции, их насчитывалось около двенадцати миллионов, в основном они жили на Балканах. Узнав об ультиматуме, французы направили свои военные корабли в Эгейское море, а английский посол уверил султана в том, что в случае войны Англия выступит против России. В мае султан отверг русский ультиматум, в ответ на это Николай I расторг с Турцией дипломатические отношения и ввел войска в Молдавию и Валахию. 22 июня по европейскому стилю войну России объявил в Лондоне Герцен, запустив станок своей «Вольной русской типографии». А 25 июня по православному календарю, в день рождения Николая I, митрополит Московский выступил в войне на стороне России:

– Слышим от благочестивейшего самодержца нашего во всенародный слух исшедшее слово, которым он, соединяя миролюбие с твердостью в правде, ограждает права и спокойствие православного христианства на востоке, и особенно в Святых Местах Святой земли. Не утешительно ли видеть его здесь на том пути, который пророчество предначертало царям благочестивым, – на пути царя охранителя и защитника Сиона Божия?

4 октября турецкий султан Абдул-Меджид объявил России войну, через пару недель вышел царский манифест «О войне с Оттоманскою Портою». Под селом Ольтеницей в Румынии произошло первое сражение с турками. Но все понимали, что война будет не только с Турцией, но и со всей Европой. И вскоре объединенный англо-франиузский флот вошел в пролив Босфор.

«Подлинно это может быть брань библейская, брань народа Божия с язычниками, – писал в эти дни Филарет преподобному Антонию, – только, если бы мы менее заразились языческими обрядами Запада! – Господи, прости нас и защити славу твоего имени пред языками!»

События войны за ясли Господни поначалу развивались так, что приносили русским только радость. 12 ноября в битве при Ахалцихе войска генерала Андроникова разгромили вторгшуюся в Грузию армию Али-паши; 18 ноября – грандиозная победа! – на Синопском рейде адмирал Нахимов уничтожил весь турецкий флот и взял в плен вице-адмирала Осман-пашу; на другой день генерал-майор Бебутов разгромил турок под Баш-кадыкларом; а на Рождество Христово в Румынии у села Четати русские войска нанесли поражение восемнадцатитысячной турецкой армии. Но вскоре англо-французская эскадра вошла в Черное море, тем самым уже нисколько не скрывая своих намерений воевать на стороне Турции.

Видя разворачивающиеся тревожные события, Московский Златоуст составил молитву, которая отныне читалась в Троице-Сергиевой лавре при совершении особого молебствия о силе и славе русского оружия: «Христе Царю, велий по всей земли! В руце Твоей вси концы земли. Твое есть море, и Ты сотворил еси и. Ты владычествуеши державою морскою, смущение же волн его ты укрощаеши, Твоя мышца с силою: да вознесется десница Твоя. Восстании на помощь нашу. Ты зриши сердца наши и помышления врагов наших. Мы ни против кого не враждовали, царь наш мирным словом желал дать мир Твоим святым местам и православным чтителям Твоего имени, но против нас восстали враги Твоего имени, и, что более неожиданно, именующиеся христианами явились друзьями врагов и мучителей христианства и, мирные с нами, ничем не оскорбленные нами, подвигли против нас ухищрения клеветы и, наконец, оружие на суше и море. Владычествующий державою морскою! Воздвигни руце Твои на гордыни их! Да вознегодует на них вода морская! Да супротив станет им дух силы! Сокруши оружие их, разруши единомыслие неправды! Аще же что согрешихом и мы пред Тобою (ибо кто жив будет и не согрешит?), покрый милосердием Твоим нам пред Тобою грехи, которые смиренно исповедуем пред Тобою. Помози нам, Боже, Спасе наш, славы ради имене Твоего: да не когда рекут язы́цы : где есть Бог их? Призри и на единоверных нам сынов Православного Востока, ныне тягчае прежнего под чужим игом страждущих безвинно, безоружных, мучимых и убиваемых от бесчувственных, неверных утеснителей, пред столь же бесчувственными взорами неправославного Запада. Помози, Господи, благочестивейшему царю нашему не только свое достояние защитить, но и братий наших за пределами Отечества нашего исторгнуть от сети смертныя и узы их растерзать».

В такие тревожные времена, как те, что нависли над Европой и Россией в самой середине XIX века, люди всегда склонны к мистицизму, желают знать ближайшее будущее и по дикости своей обращаются ко всякого рода прорицателям, гадалкам, ворожеям. А тогда, в 1850-е годы, вспыхнуло ярким пламенем новое еретическое учение – спиритизм, основанный на признании способности общения людей с душами умерших с помощью гениев, наделенных особым даром и называемых медиумами. Какой простор распахнулся для всевозможных шарлатанов и жуликов!

Вера в то, что можно общаться с духами умерших, – древнейшая в истории человечества. И вот теперь это первобытное верование вспыхнуло с прежней силой. Причем в среде образованных людей, представителей высшего общества! В конце 1847 года спиритизм возник в Америке, которая к этому времени стала заявлять о себе, как о гнездилище всех современных ересей. Быстро перелетев через океан, спиритизм мгновенно распространился по Европе, охваченной новым революционным опьянением, которое всегда сопровождается помрачением ума. Во Франции ученик Песталоцци Ипполит Ривайль, взявший себе псевдоним Аллан Кардек, дал спиритизму оболочку некоей новой христианской доктрины, во вступлении к своей «Книге Духов» новый ересиарх заявил, что вводит термин «спиритизм» для обозначения своей доктрины, поскольку «новые понятия требуют новых названий». Развивая идеи Месмера, он начал изучать паранормальные явления, происходившие на спиритических сеансах, и взял на себя роль нового спасителя человечества, великого медиума и т. д. Разумеется, он стал сочинять собственное «священное писание» в виде диалогов с духами умерших и вскоре объявил о том, что создал «совершенно новую теорию существования человечества, его судьбы и предназначения». Согласно этой теории, люди после смерти испытывают новые воплощения в других телах, и цепь этих перевоплощений продолжается до тех пор, покуда человек не достигнет высшего совершенства. После этого его душа поселяется на какой-либо из планет Солнечной системы и там вкушает райские радости, время от времени отправляясь в путешествие на грешную землю, чтобы по возможности оказать помощь тем душам, которые еще далеки от совершенства.

Очень действенная жульническая уловка со стороны врага рода человеческого! Люди в большинстве своем слабы, и если даже верят в Бога, то продолжают нарушать заповеди. Если по-настоящему верят, их пугает грядущая расплата за грехопадения. А тут приходит некто и с ученым видом доказательно пропагандирует перевоплощения. Как хорошо! Моя душа еще не совершенна, и мои грехи приведут лишь к тому, что она попадет после смерти в другое тело, а уж там мы начнем все заново и станем стремиться к совершенству и тем самым искупим грехи нынешней жизни. Фу-х, можно расслабиться, не переживать о том, что будет за гробовой доской. Можно даже и погрешить еще малость. Да что там малость, греши, все равно уж нагрешил в этой жизни! В следующей всё исправим!

Во Франции спиритизм так сильно полюбился, что приверженцем новой ереси стал сам император Наполеон III. Из Франции спиритическая ересь перелетела в Англию и Германию, и вот уже – хоп! – она в России, и в лучших домах Москвы и Петербурга по вечерам собираются люди за круглыми столами, дабы войти в таинственное, страшноватое, но такое развлекательное общение с духами умерших. И медиум, – разумеется, хорошо оплачиваемый, – ведет их, адептов новой религии, к неизведанным «высшим» мирам. Пройдет еще двадцать лет, прежде чем наука ответит ударом по спиритизму. В семидесятых годах XIX века по инициативе Дмитрия Ивановича Менделеева будет создана Комиссия для изучения медиумических явлений, в которую войдут многие авторитетные ученые и которая вынесет приговор: «Спиритические явления происходят от бессознательных движений или сознательного обмана, а спиритическое учение есть суеверие». В «Материалах для суждения о спиритизме» Менделеев окончательно разгромит спиритическую ересь с научной точки зрения.

Но это будет через двадцать лет, а пока первыми вступили в борьбу с ересью христианские деятели, и впереди всех – митрополит Московский Филарет. Он в 1853 году сочинил статью против столоверчения, которое ввиду начавшихся военных действий приобрело особенно огромное число приверженцев, и более всего в среде так называемого «высшего света», всегда готового ринуться от христианского благоразумия к самому постыдному и глупому невежеству и обману.

Что говорить, если даже такой умнейший человек, как Владимир Иванович Даль, увлекся спиритизмом и вызывал дух умершего Жуковского! Дабы удостовериться, что перед ним дух самого Василия Андреевича, Владимир Иванович задал ему вопрос, на который мог ответить только Жуковский, и дух ответил. Приятель Даля, глубоко православный человек Николай Михайлович Потулов, исследователь древнего богослужебного пения, узнав об этом, четко возразил Владимиру Ивановичу:

– Правильный ответ твоего «духа» лишь подтверждает способность врага рода человеческого выведывать наши секреты и принимать образы любимых нами людей, чтобы совратить нас с истинного пути.

Особенно ярым приверженцем спиритизма оказался другой неглупый человек, причем где – в славянофильской среде! – родной племянник Сергея Тимофеевича Аксакова Александр Николаевич.

Разумеется, Церковь должна была первой дать отпор ереси. В Библии сказано: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего; будь непорочен пред Господом Богом твоим» ( Втор.18:9–13 ). И, опираясь на эти слова, православные проповедники обличали ересь спиритизма, как внушенную людям злыми духами, предрекали, что занятия спиритизмом могут приводить к одержимости бесами, что и на самом деле нередко случалось. Полагая, что он общается с душами умерших, участник спиритического сеанса входит в сношение с бесами, являющимися в человеческом облике.

В своей обличительной статье митрополит Филарет писал: «О стологадании печально слышать, что многие, как дети на новую игрушку, бросались на оное, не подумав, что это за игрушка и чем кончаться может игра». Он призывал поддавшихся новому соблазну одуматься и осознать, «с кем имеют дело и от кого хотят узнать сокровенное». Он задавал вопрос: «Действительно ли стологадателям отвечают духи умерших, которых имена им объявляются, или имена сии употребляются ложно, и под ними скрываются некие неизвестные?» И сам же отвечал на него: «В сем последнем случае, сии неизвестные суть лжецы, приписывающие себе чужие имена: но ложь не принадлежит чистым существам; отец лжи есть диавол». Ниспровергатель новой ереси, пользуясь своею глубокой образованностью, ниспровергал и саму новизну ее: «Для тех, которые смотрят на стологадание как на новое открытие неизвестной доныне силы в природе и на сем, может быть, думают основать для себя законное право продолжить над нею исследования, небесполезно заметить, что их делу не принадлежит честь не только разумного, но и случайного открытия в природе: они только каким-то образом пробрались в область старого языческого суеверия. Тертуллиан в 23-й главе своей апологии христианства, обличая мечты языческой магии (magiae phantasmata) и приписывая их действию демонов, говорит: per quos et саргае et mensae divinare consueverunt: чрез них и козлы и столы обыкновенно производят гадания».

Прежде чем выпустить статью о стологадании отдельной брошюрой, Филарет отправил ее своему личному цензору – наместнику Антонию, с припиской: «Слышите, думаю, о ворожбе столами. В Петербурге, в Париже и в Москве столы говорят, что чрез них говорят умершие. Посылаю Вам выписку из письма, которое мне случилось писать о том в Петербург. Скажите мне, как это Вам покажется и не годится ли, чтобы сделать сие известным для остережения могущих принять остережение. На сих днях мне попалась французская книга, в которой пишется, что в Америке стологадатели считаются многими тысячами и соединены в общества и что столы проповедуют преобразование христианства и государств так, как мудрецы 1848 года».

В ноябре записка о столоверчении попала в Петербург и была не только прочитана при дворе, но и вызвала большую поддержку. Слава богу, государь и государыня, а также и все их семейство не впали в модную ересь, оставаясь верными христианами. А статья Филарета вскоре вышла отдельной брошюрой или, как он сам выражался, «печатной тетрадкой». И вот уже приходили письма о том, что многие, прочитав наставление Филарета, вразумились и отреклись от ереси. Но и после этого святитель старался узнавать все, что было о спиритизме, боролся с ним. Он выявил происхождение стологадания от американской секты мормонов.

Франкфуртский раввин Левисон, перебравшись в Петербург, принял православие под именем Василий Андреевич, крестным отцом у него был Андрей Николаевич Муравьев, но с появлением спиритизма сей Василий Андреевич пламенно проникся ересью и, как с возмущением выразился Филарет, «написал статью о столах, в которой говорит о путешествии душ из тела с звезды на звезду на магнитной нити нервного духа». «Дух прелести дышит сильно!»

К появлению фотографии Филарет поначалу отнесся как к чему-то, что сродни спиритизму, и решительно отказывался фотографироваться. Андрей Николаевич Муравьев уговаривал его согласиться, чтобы был сделан дагеротипный портрет, но святитель назвал такой портрет адским. О фотографировании отозвался следующим образом: «В какое-то необычайное раздражение приводят материю, чтобы она от падения обыкновенных лучей света от предмета страдала и принимала напечатление».

Внимательнейшим образом он следил за всем, что происходит в мире, а особенно – за событиями войны. В ноябре 1853 года турки овладели фортом Святителя Николая. Генерал Алексей Петрович Ермолов не жалел об этой крепостице, давно обветшавшей и, по его мнению, недостойной оплакивания. Филарет отнесся к этому иначе: «Жаль, что и такое великое имя положено на вещь, теперь попираемую неверными». Его тревожило развитие событий! Он и без всяких там ложных духов и столоверчений предвидел, что разворачивается крупная война, начало которой князь Михаил Семенович Воронцов уже сравнивал с началом Отечественной войны 1812 года.

Из казны Чудова и Перервинского монастырей, а также Троице-Сергиевой лавры на укрепление русской армии Филарет распорядился выделить большую сумму – 50 тысяч рублей золотом. 10 января 1854 года святителю Филарету была объявлена высочайшая благодарность и благодарность Святейшего синода – за это пожертвование и за труды, понесенные в деле обращения рогожских раскольников.

В то же время его беспокоило, что многие полководцы, идя в бой, не имеют в сердце такого же христианского воодушевления, каким обладали непобедимые Суворов и Ушаков. «Жаль, конечно, – писал он, – что военачальники в самонадеянии думают найти силу, а не в надежде на Бога». Его обрадовало известие о том, что перед Синопским сражением Павел Степанович Нахимов приказал на всех своих кораблях провести молебен, а затем всему флоту дал пароль: «Бог и слава!» И победил. «Хотя и славу не забыл, – ворчал Филарет, – но, слава Богу, что воспомянул и Бога; и вот ему дано истребить турецкий флот. Примечательно, что когда от взрываемых турецких судов горящий материал падал на город и зажигал его, и, следственно, уже не искусство производило пожар, горел весь турецкий город, а христианская часть осталась цела».

Для возбуждения христианского чувства в воинах Филарет лично присутствовал на проводах отправляемых из Москвы на театр военных действий, совершал молебны о славе русского оружия, окроплял водой полки, обходя строй за строем, чтобы ни один воин не остался неокропленным.

О том, как тонко Филарет разбирался в международной политике, например, во взаимоотношениях королевы Виктории с тогдашним министром внутренних дел виконтом Пальмерстоном, свидетельствует отрывок из его письма Антонию от 14 декабря 1853 года: «После истребления турецкой эскадры все английские газеты возопили против России. Говорят, королева требовала от министров дознания, отчего это, когда Россия в союзе с Англиею и ничем не оскорбляет Англии. По дознании оказалось, что это по возбуждению от лорда Палмерстона. Королева, говорят, поблагодарила его за службу и сказала, что не имеет в ней больше нужды. Теперь пишут, что он выходит из министерства, якобы по несогласию с прочими министрами относительно парламентской реформы. Если это правда, да спасет Бог королеву. Но можно опасаться, что Палмерстон составит сильную оппозицию и низвергнет нынешнее министерство; и тогда могут быть последняя горше первых». Все подтвердилось точь-в-точь. Пальмерстон вскоре сверг правительство Абердина и сам стал премьер-министром. Именно благодаря неутомимым действиям этого человека Англия от умеренно-враждебной политики в отношении к России перешла к резко-враждебной.

Новый, 1854 год начался с прекращения политических отношений России с Англией и Францией, которые объявили ультиматум, требуя выведения русских войск из Молдавии и Валахии, и заключили военный союз с Турцией. В ответ войска Ивана Федоровича Паскевича форсировали Дунай и начали военные действия в его устье, стремясь освободить западное побережье Черного моря от турок. Реакция европейцев не заставила себя долго ждать – 15 марта войну России объявила Англия, а на следующий день и Франция. Но если бы только Англия да Франция! «Мир все не дается нам, а война все злее смотрит, – писал Филарет. – Одна Голландия сказала, что она остается в прежнем союзе со всеми. Прочие почти все государства пересылаются тайными посольствами, как будто заговор составляют».

Императору приснился во сне старец в иноческой, но белой одежде, который спросил:

– На защиту христиан, – ответил Николай Павлович. Услышав ответ, старец благословил его крестом.

Вскоре государя ждал удар – Пруссия и Австрия подписали с Англией и Францией протокол о единомыслии, тем самым узаконив единство Европы в борьбе против России. И это после того, как русский царь спас Австрию и Пруссию от революции, заслужив навсегда ненависть венгров, которые и по сей день поминают нам гибель прекрасного Петефи!

Царь еще ждал, что европейцы одумаются, не спешил объявлять ответную войну и лишь в праздник Пасхи 30 марта вышел его манифест «О войне с Англией и Франциею». Через десять дней англо-французская эскадра подошла к Одессе и провела мощную бомбардировку, но высадиться десант не смог. Началась основательная подготовка к высадке десанта в Крыму. Английские корабли подвергли бомбардировке Соловецкий монастырь и Петропавловск-Камчатский. Но ни там, ни там им не удалось высадиться на берег и развернуть боевые действия, и там, и там враги ушли восвояси несолоно хлебавши.

В день рождения императора в Успенском соборе Кремля митрополит Московский произнес речь, в начале которой говорилось:

– Чему время ныне? И ныне время благодарить Бога за победы на суше и на море: но сии победы еще не завоевывают нам мира, и даже некоторые из них бесстыдными лжеумствованиями обращены в предлог к умножению нам врагов. Посему ныне время особенно взирать на твердость царя нашего в правде пред возрастающим числом врагов. Изъявив решимость оградить спокойствие православия на востоке, по возможности без нарушения мира, он никому не объявил войны, хотя и вызывали к тому поступки не только открывающихся врагов, но и мнимых миротворцев. Но когда враги христианства объявили России войну, наш царь принял ее с упованием на Бога. И когда две христианские державы, которых ничем не обидела Россия и которые в посторонней для них распре признавали Россию правою, сверх ожидания объявили ей войну, наш Царь не колебался принять и сию войну с упованием на Бога. Мысль о подвиге за правду он поставил выше мысли о возрастающем числе врагов.

Летом 1854 года русские войска продолжали одерживать победы над турками, взяли важную крепость Баязет в Закавказье. Севастополь, ставший к тому времени главной базой русского флота на Черном море, не был еще в сознании наших соотечественников тем, чем он стал ныне. Его имя не успело засиять славой, застонать болью в русском сердце. Именно после обороны города во время Крымской войны он стал для нас – Севастополем. Враг стремился к овладению городом, поскольку здесь располагалась самая лучшая акватория на всем море. Здесь удобнее всего держать крупную флотилию. Союзники разработали план обоюдного штурма города и с суши, и с моря. Для наступления с суши необходимо было высадиться где-то севернее. Выбрали другой порт – Евпаторию.

Армаду противника составляли пароходы, огромные двухпалубные и трехпалубные парусные линейные корабли, бриги, корветы, фрегаты, большие, средние и малые транспорты. Везли они семьдесят тысяч полевых войск с расчетом по тысяче артиллеристов на восемь тысяч пехоты. Один только английский океанский пароход «Гималая» мог везти два полка пехоты с артиллерией и обозом. При артиллеристах на кораблях флотилии находились в огромном количестве осадные орудия, пушки и мортиры, а также бесчисленное множество снарядов к ним. Вместе с английскими и французскими двигались остатки турецкого флота и корабли Египта. Впрочем, и турки, и египтяне, по свидетельствам европейцев, имели вид весьма затрапезный. Да и в предстоящей войне им отведена была роль прислуги.

Во главе французских войск стояли генералы Канробер и Сент-Арно, оба прославившиеся неслыханной жестокостью во время подавления Парижского восстания 1852 года, когда они приказывали стрелять не только по баррикадам, а просто по толпам прохожих, по подъездам и балконам, по паркам и скверам, дабы напрочь запугать парижан. Бывший актер Сент-Арно страдал неизлечимой болезнью желудка, изо рта у него исторгался адский смрад, он знал, что дни его сочтены, и люто ненавидел все человечество, желая спровадить на тот свет как можно больше двуногих тварей, прежде, чем он сам туда отправится.

До подавления Парижского восстания Канробер и Сент-Арно отличились в Алжире, где еще беспощаднее истребляли целые деревни арабов. От них пошла ненависть алжирцев к французам, не иссякшая до наших дней. Теперь Луи Бонапарт надеялся, что оба эти головореза достойно отомстят России за взятие Александром I Парижа в 1814 году. Главнокомандующие английскими войсками также пылали ненавистью к русским по той же причине, хотя и в другом ракурсе. Дело в том, что генералы Раглан и Броун оба были адъютантами и учениками Веллингтона, причем первый потерял при Ватерлоо правую руку. Они привыкли всюду твердить, что именно Англия в свое время свернула башку Наполеону. Но взятие русскими Парижа оставалось как бревно в глазу у каждого из них. Как ни крути, а столицу Бонапарта взяли эти дикари. Нужно было доказать восточным варварам, кто в мире хозяин!

Высадка войск союзников в Евпатории 15 сентября 1854 года являлась наикрупнейшей десантной операцией на протяжении девяноста лет, и лишь открытие «второго фронта» в 1944 году побило «мировой рекорд», поставленный англичанами и французами в Крыму. По свидетельствам очевидцев, к берегам Евпатории подошел не просто военно-морской флот, а настоящий плавучий город, в котором домами являлись грозные корабли. На берег высадилось семьдесят тысяч солдат и офицеров да около тридцати тысяч всевозможной обслуги.

Евпаторийская операция 1854 года оказалась совершенно безобидной для союзников. Ведущий британский журналист Рассел поспешил отправить в лондонскую газету «Тайме» бравую депешу о том, что войну уже можно считать выигранной, поскольку русские корабли так и не осмелились атаковать на море, а русские войска при одном только приближении англофранцузской армады к берегам Крыма бросились врассыпную, не произведя ни единого выстрела.

На самом деле основная сила русских была в это время сосредоточена гораздо южнее, в долине реки Альмы, на полпути от Евпатории до Севастополя. Командовал войсками генерал-адъютант Александр Меншиков, правнук знаменитого генералиссимуса, птенца гнезда Петрова. Меншиков еще в июне наметил Евпаторию как наиболее возможный участок высадки вражьего десанта. Позицию на Альме он считал превосходной для успешного оборонительно-наступательного боя. То, что он не встречал врагов на месте высадки десанта, а стал ожидать их в более удобной позиции на Альме, впоследствии почти единодушно было признано роковой ошибкой.

Нужно добавить: никто вообще не рассчитывал, что союзникам удастся высадить столь огромный десант. В России был тогда весьма популярен военный теоретик и историк Генрих Вениаминович Жомини. Начальник штаба у маршала Нея и французский комендант Смоленска в 1812 году, он с 1813 года находился на русской службе, и его мнение считалось авторитетнейшим. Жомини доказывал невозможность высадки крупного десанта, однако его теоретические выкладки были опровергнуты действиями союзников.

Сент-Арно и Раглан послали в Евпаторию послов с требованием сдать город, но, как оказалось, русский гарнизон уже успел покинуть свое расположение и двинуться на юг, к Альме. Отныне все повторяли фразу генерала Боске: «Да эти русские вовсе не желают драться с нами!» Высадившиеся союзники принялись в спешном порядке грабить окрестные деревни, сплошь населенные крымскими татарами. Они подчистую вытаскивали запасы продовольствия, приготовленные на зиму, насиловали татарок, уводили скот. Несчастные татары бежали толпами в Евпаторию, где, по слухам, уже была провозглашена власть турецкого султана, но и там их встречали хохочущие лица европейских гяуров. О Аллах! Для того ли они так ждали прихода этих освободителей? Для того ли в мечетях Константинополя были совершены кощунственные молебны ко Всевышнему, да пошлет он успех одним гяурам против других.

После высадки в Евпатории союзники успешно развили наступление, имея двойное численное превосходство, нанесли русским войскам поражение в битве на реке Альме, взяли Балаклаву, подошли к Севастополю. Для преграды противнику на севастопольском рейде по приказу адмирала Корнилова были затоплены семь кораблей. Армия союзников приступила к осаде города с суши.

Началась севастопольская страда, великая жатва смерти.

В конце сентября в Крым отправились государевы сыновья – великие князья Николай и Михаил. По пути заехали в Москву – получить благословение от Филарета. Встретив их в Чудовом монастыре и благословив, святитель сказал:

– Благоверные Государи! Слышим, что любовь к Отечеству влечет вас туда, где может предстоять сильный подвиг на защиту Отечества, и что августейший родитель благословил сие желание ваше. Так все сынове царя нашего, каждый на своем поприще, по своей мере дают сынам России пример деятельной любви к Отечеству и ревности к подвигам. И Россия благословит вашу ревность. Господь сил с вами. Ангелам своим да заповедает Он сохранить вас во всех путях ваших. Да ополчится ангел Господень окрест боящихся Его на спасение, победу и славу.

Впереди были страшная осень, чудовищная бомбардировка Севастополя, гибель адмирала Владимира Алексеевича Корнилова, Балаклавская битва, кровопролитное Инкерманское сражение.

В ноябре митрополит Филарет благословлял в Мариинской церкви Императорского вдовьего дома женщин, отправляющихся на войну в качестве сестер милосердия: – К вам слово Церкви, сестры христианского сердоболия о болящих, которые царским человеколюбием призываетесь ныне к особенному подвигу христианского попечения о болящих от ран, полученных на брани за веру, царя и Отечество. Подвиг, сколь необыкновенный для вас и трудный, столь же благословенный и способный возбудить неослабевающее усердие. Война – страшное дело для тех, которые предпринимают ее без нужды, без правды, с жаждою корысти или преобладания, превратившеюся в жажду крови. На них лежит тяжкая ответственность за кровь и бедствия своих и чужих. Но война – священное дело для тех, которые принимают ее по необходимости, в защиту правды, веры, Отечества. Подвизающийся в сей брани оружием совершает подвиг веры и правды, который христианские мученики совершали исповеданием веры и правды, страданием и смертью за сие исповедание; и, приемля раны, и полагая живот свой в сей брани, он идет в след мучеников к нетленному венцу. Рана верного воина, которую вы облегчаете обязанием и врачевством, светит доблестью теперь и будет сиять в вечности. Если при попечении вашем он возвратится с пути смерти, вы заслужите благодарность не только его, но и Отечества, которому возвращаете драгоценного сына. Если же суждено ему окончить земной путь и прейти в отечество небесное: вы будете иметь на небесах благодарного вам и призывающего на вас благословение Отца небесного. Так размышляя, вы можете с благоговением смотреть на предмет вашего подвига и тем умерять скорбь и страх, естественно производимые зрелищем страданий. От вас не так много требуется; не требуется участие в деле брани; требуется только довольно твердости духа, чтобы вы не смущались мыслию о брани, делая дело мира и человеколюбия. Христу, Врачу душ и телес, мысленно предлагайте язвы поручаемых вашему попечению болящих и могущие случиться ваши собственные скорби. Матери Господней, радости всех скорбящих вы представлены в особенное покровительство: имейте постоянную веру в действительность, близость, всегдашнюю готовность сего покровительства. Внутреннею молитвою вашею при самом одре болящих, а, по мере потребности и удобности, и словом кроткого напоминания старайтесь споспешествовать и им в том, чтобы они взирали ко Врачу душ и телес. О всех болящих имейте равномерное нелицеприятное попечение; особенно же бдительный труд употребляйте по особенному требованию болезни, а не по предпочтению лица. Для больного, для требующего помощи, будьте как родные, но для лица оставайтесь чужими, чтобы чистота христианской любви не была затемнена пристрастием, чтобы предпочтение одного не было неправдою в отношении к другому. Радуемся, что на путь и подвиг вы пожелали приять и прияли ныне Божественное напутствие, – приобщились Тела и Крови Христовы. Идите в мире: Господь с вами.

Насколько легче было им отправляться на жатву смерти и переносить все ужасы войны после такого мощного напутствия!

В середине декабря вышел новый манифест императора «О воззвании к России по случаю настоящей войны». Отзываясь о нем, Филарет позволил себе подпустить и критики в адрес военной политики государя и главнокомандующего войсками в Крыму Меншикова: «Слава Богу, что в новом манифесте есть воззвание к Богу. А может быть, лучше было бы, если бы яснее исповедовали, что не раз найдены были малоготовыми для отражения врагов, и только заступление Господне спасло нас. Говорят, что в сражении при Альме силы наши были так неуравнительны с неприятельскими, что если бы они сие знали, могли бы тотчас броситься на Севастополь с большею надеждою. Господь сокрыл от них сие».

Жатва смерти была не только на полях брани и на севастопольских редутах и фортах. Летом и осенью снова была на Москве и в других городах России холера, будь она неладна. «На сих днях умерли в Москве от холеры протоиерей, священник и диакон. », «У нас умер от холеры певчий. Это первый случай с 1830 года» – мелькает в письмах Филарета Антонию. И вновь он молился непрестанно об окончании эпидемии, а в конце осени читал благодарственные молебны, когда холера ушла.

Новый, 1855 год начался на Москве празднованием столетнего юбилея университета, и 12 января в Татьянинской университетской церкви владыка Филарет радовал студентов и преподавателей своей торжественной речью, благословляя на труды будущих философов и историков, астрономов и филологов:

– Чего ищет наука в неизмеримом пространстве вселенной и в тайных хранилищах природы человеческой? – Истины. Утвердите, что нельзя найти ее: вы поразите науку смертельным ударом. Но можно ли действительно находить истину? – Должно думать, что можно, если ум без нее не может жить, а он, кажется, живет и, конечно, не хочет признать себя лишенным жизни. Но я по призванию любомудр и естествоиспытатель; какое же должно быть мое отношение к истине Откровения? – Не мечтай, что ты можешь создать мудрость; помышляй лучше, что мудрость может прийти и пересоздать тебя. Я изыскатель истины бытописаний человеческих; чем должен я истине Божией? – Не попусти себе тупым взором видеть в бытиях человечества только нестройную игру случаев и борьбу страстей, или слепую судьбу; изощри твое око и примечай следы провидения Божия, премудрого, благого и праведного. Я исследователь звезд, планет и их законов; чего требует от меня истина Божия? – Ты очень искусно возвысил проницательность своего зрения, чтобы видеть в небесах невидимое простому оку: потщись возвысить также искусно проницательность твоего слуха, чтобы ты мог ясно слышать и возвестить другим, как небеса поведают славу Божию. Я любитель и возделыватель изящного слова; должен ли и я свободу и красоту слова поработить строгости высшей истины? – Рассуди, велико ли будет достоинство твоего дела, если красивые цветы твоего слова окажутся бесплодным пустоцветом? Не лучше ли, чтобы в них скрыто было плодотворное семя назидательной истины и чтобы они издавали благоухание нравственной чистоты. Так теки царским путем, царская обитель знаний, от твоего первого века в твой второй век.

В день святителя Алексея Московский Златоуст призывал русских людей к совершенствованию самих себя, дабы являться достойными славы предков:

– Сынове России! Бог Владимира, Бог Александра Невского, Бог Петра, Алексия, Ионы, Филиппа, Сергия чрез роды и веки предал и сохранил нам чистую, святую, православную веру Христову и чрез веру посеял и возрастил в жизни предков наших добрые семена, способные взаимно питать веру и простирать ее действие в потомстве. Тщательно ли мы пользуемся сим наследием? Бдительно ли храним сие сокровище. Наши благочестивые предки в праздники и посты участием в церковном вечернем, утреннем и дневном богослужении благоговейно приносили жертву Богу; и находили в оном собственное услаждение. Признаем благословенное наследие сих расположений в тех, которых с утешением видели мы наполнявших сей храм во все дни сей седмицы поста. Но не много ли между нами и таких, которые часы предпраздничного вечера отдают зрелищам и забавам, а часы праздничного утра сну, после ночи, превращенной в день, недостойный солнца? Наши предки, может быть, не всегда умеренно пиршествовали в праздник; но в день непраздничный обыкновенно были воздержаны и трудолюбивы и строго соблюдали пост; ныне можно нередко встретить людей, которые роскошь прославляют, как добродетель; дни работные проводят в игре и праздности и оскорбляют святость поста, одни, покрывая именем поста несколько измененный вид роскоши, другие, нередко совсем забывая о посте. Указать ли на раболепство чуждому непостоянству и нескромности в одежде? Указать ли на страсть к искусству Иродиады, сделавшуюся для многих почти законом? Указать ли на неизвестное природе лакомство прахом и дымом худородного зелья? Указать ли на обычай многих без нужды употреблять чуждый язык, как будто некое отличие высшего звания и образованности? Может быть, меня обвинят, что обращаю внимание на мелочи? – Обвиняйте, если угодно: вам от сего не будет пользы; полезнее же вам помыслить, можете ли оправдать себя, когда с чужой земли собираете, конечно, не мудростью указанные, мелочи и наполняете ими ваше недро, извергая из него доброе, положенное добрыми предками?

Кто-то и впрямь усмехался: «Опять ворчит наш старичок!» – а кто-то, быть может, впервые задумывался: «Почему я, когда мы воюем с Англией и Францией, щеголяю в английских да французских нарядах и больше, чем по-русски, говорю по-французски да еще и по-английски? Почему я не брошу курить это «худородное зелье», не соблюдаю поста и вчера опять танцевал до упаду. И мы еще хотим, чтобы Бог дал нам победы над врагами?!»

В начале нового, 1855 года смерть, продолжая жатву, один за другим скосила два колоса. Гибель первого потрясла своей неожиданностью. Гибель второго заставила содрогнуться всю страну, настолько и неожиданной, и зловещей она явилась. В январе умер глава Церкви. В феврале умер глава государства. Два Николая.

Николай Александрович Протасов, обер-прокурор Святейшего синода Русской православной церкви скончался в возрасте пятидесяти шести лет 15 января 1855 года, как написал Филарет, «по болезни, продолжавшейся, как говорят, только несколько часов». Умер он в Петербурге, а хоронить тело привезли в Москву, где оно упокоилось на кладбище Донского монастыря. В синодальном периоде истории Русской церкви окончилась целая эпоха, когда «генеральские шпоры цеплялись к архиерейским мантиям» и когда глава Церкви беспрекословно подчинялся царю. «Я знаю лишь одного государя» – таков был девиз Протасова во все годы его правления. Оставалось только гадать, какого нового вояку определит император на эту должность, учитывая, что страна находится в состоянии тяжелой войны, которая пока складывалась не в нашу пользу. Временно обязанности обер-прокурора исполнял Александр Иванович Карасевский – тайный советник, директор Духовно-учебного управления при Святейшем синоде, в 1825–1826 годах он являлся помощником правителя дел Следственной комиссии по делу декабристов, потом служил чиновником особых поручений при министре финансов, правителем дел Комиссии духовных училищ, членом хозяйственного комитета при Синоде, директором вновь учрежденного Духовно-учебного управления. При нем и через него проведена была реформа духовно-учебных заведений графа Протасова. Не раз ему приходилось замещать обер-прокурора, вот и теперь он стал исполнять его обязанности, причем все знали, что ненадолго, поскольку Александр Иванович страдал неизлечимой болезнью и тоже готовился покинуть сей бренный мир.

Император Николай Павлович Романов скончался в возрасте пятидесяти восьми лет 18 февраля 1855 года. Болезнь его продолжалась дольше, чем у Протасова, но тоже была весьма скоротечной. Ненавистники царя мгновенно распустили подлые слухи, будто, видя неудачи войны, император наложил на себя руки, приняв яд. Иначе, мол, как объяснить, что столь здоровый человек и вдруг так быстро угас. Находили подтверждение в том, что тело покойного быстро разлагалось и не помогали никакие бальзамирования. И мало находилось тех, кто давал благоразумный отпор клеветникам. Прежде всего, надобно понимать, что Николай Павлович был человеком верующим и понимающим, какой страшный грех – самоубийство. Второе: он давно готовился к этой войне и прекрасно понимал, что она затянется и поначалу может оказаться очень даже неудачной, а потому готовился к долгой осаде со стороны Европы, уповая на будущее великое контрнаступление, как в 1812 году. Третье: больших поражений к тому времени Россия в войне и не имела. Да, потери у нас были выше, чем у союзников, поскольку те подвергали Крым неслыханным доселе бомбардировкам, и вооружение наше оказалось хуже, но Севастополь пока еще держался крепко. Так что и с этой стороны видеть в кончине императора самоубийство было бы опрометчиво. И, наконец, четвертое: здоровым Николай Павлович только казался со стороны. Близкие знали, что его давно уже преследовали недуги. Ему еще не было и тридцати, когда стали подмечать внезапные приступы сильной усталости, лицо его становилось бледным, губы синели, под глазами появлялись темные круги. Он страдал тем, что сейчас в медицине называют вегетососудистой дистонией, и здоровье его с каждым годом расшатывалось. Он же прилагал все усилия, чтобы подданные сего не видели. Лишь самые близкие люди знали о том, что он болен. Дистония сопровождается периодическими приступами головной боли. Великая княжна Ольга Николаевна оставила воспоминания: «Когда папа страдал головной болью, в кабинете ставилась походная кровать, все шторы опускались, и он ложился, прикрываясь только шинелью. Никто не смел тогда войти, пока он не позволит. Это длилось обычно двенадцать часов подряд. Когда он появлялся, только по его бледности видно было, как он мучился». Во время вскрытия выяснилась весьма существенная патология внутреннего строения царя – у него с рождения была одна почка вместо двух, причем увеличенная в размерах. Простуды, позвоночные ломоты, горячечные припадки, окоченение конечностей, дикие головные боли постоянно преследовали этого мужественного человека, не показывавшего виду, что он нездоров. «Жаловаться, – вспоминала Ольга Николаевна, – было не в его характере. » Когда становилось плохо, он лишь позволял себе «ложиться только на диван, в шинели, всегда заменявшей ему халат, и в сапогах, которые вдобавок были еще со шпорами». Лечение принимал со смехом, показывая всем, вот, мол, глупости какие.

В праздник Крещения Господня 6 января 1855 года во время водосвятия государь простудился. Старался не обращать внимания, но болезнь усиливалась, и 27 января врачи поставили диагноз: грипп. В последнее время Николай Павлович ежедневно работал по шестнадцать часов в сутки. Переутомленный организм перестал сопротивляться болезни. Но он еще трудился, еще старался быть действующим монархом, 10 февраля лично провожал полки, отправляющиеся в Крым, и произнес свою последнюю речь солдатам и офицерам:

– Идите, дети мои! Пусть русские орлы будут вам путеводителями по дороге чести и славы. Мне не позволяют идти и умереть вместе с вами, но мои думы и сердечные пожелания всегда будут с вами на тех геройских преградах и тяжких испытаниях, которые вам придется преодолеть. Когда Отечество и Вера вас призывают, я не могу вас задерживать – ступайте с Богом!

17 февраля врачи констатировали обширнейшее внутреннее воспаление и паралич левого легкого. Николай Павлович спокойно спросил:

– Скажите, я умираю? – Да, – ответили медики.

– И у вас достает духу так решительно объявить мне мой смертный приговор? – усмехнулся государь. – Ладно! Бог вам судья! Позовите старшего моего сына! Не забудьте послать и за другими моими детьми, но поберегите императрицу.

На глазах у великого князя Александра Николаевича, которому вскоре предстояло заменить его, Николай Павлович исповедался, причастился и приготовился к смерти.

– Учись умирать, – сказал он сыну.

18 февраля император Николай I скончался.

«Да утешает тебя воспоминание, как знаменательно Господь благословил его жизнь в его последних днях и часах, в которых светлые черты царя и отца семейства, христианина, несмотря на изнеможение внешнего человека, сияли так сильно, так назидательно и благотворно! Твоя молитва соединилась с его последнею молитвою. Над сим союзом не имеет власти смерть. Он простирается от времени в вечность», – писал митрополит Филарет овдовевшей императрице Александре Федоровне.

«Утешительны последние часы покойного государя, – писал святитель преподобному Антонию. – Напечатанное о сем верно. Мне случилось слышать от бывших в сие время во дворце».

На престол России вступил тридцатишестилетний государь Александр Николаевич. В первый же день своего правления он убрал с поста главнокомандующего русской армией в Крыму остроумного весельчака Меншикова и на его место поставил генерала от артиллерии Михаила Дмитриевича Горчакова, двадцать два года до этого прослужившего начальником штаба у Паскевича в Польше.

«Утешительны также вести о новом государе, – оценил это Филарет, – как он в первые часы явил себя царем в полной силе и мудрости».

К тому же Александр, вступив на престол, первым делом объявил Филарету благодарность за пожертвованные недавно деньги от Московской епархии на военные нужды. Деньги немалые – 110 тысяч 600 рублей.

Увы, беды русских в Крыму не прекращались. Следом за Корниловым пал другой герой обороны Севастополя – контрадмирал Владимир Иванович Истомин. Европа жила предвкушением скорого падения Севастополя и дальнейшего развития победы над Россией. То, что ненавистный европейским либералам монарх скончался, ничего уже не значило – добить гадину в его потомстве! Любимец Наполеона III римский папа Пий IX, тот самый, который в 1870 году проведет в жизнь догмат о папской непогрешимости, сейчас призывал к новому крестовому походу против России. В базилике Святой Агнессы в Риме с ним произошел казус: едва он обмолвился с веселой улыбкой о грядущем миссионерстве в Россию, пол под ним провалился и понтифик ухнул под землю вместе со стоявшими поблизости, отделавшись легким испугом. Этот анекдот Андрей Николаевич Муравьев поспешил опубликовать в петербургских газетах. Однако Филарет не одобрил его остроумия и приструнил друга: «Не мирюсь с мыслию напечатать статью о падении Папы. Мне представляется в сем неприятная черта, как будто обрадовались случаю поглумиться над владыкою Запада. Мир ему, когда и с ненавидящими мира быть мирными учит Псаломник».

На Светлой пасхальной седмице европейцы нанесли по Севастополю второй массированный бомбовый удар, а в конце мая и начале июня – третий и четвертый, но Севастополь не сдавался. В праздник Петра и Павла погиб адмирал Павел Степанович Нахимов. Не принесло счастья и новое назначение: Горчаков потерпел неудачу в сражении на реке Черной. Тогда же, в августе, европейцы нанесли пятый и шестой бомбовые удары. Конец месяца стал концом обороны героического города – 27 августа дивизия генерала Мак-Магона захватила Малахов курган, и на другой день русские войска оставили южную часть Севастополя

«Праздники наши Господь обращает в плач, – писал в эти дни святитель Филарет. – Вчера священнослужение совершил я с миром, не зная вести, уже распространяющейся. Но, вошел к генерал-губернатору к обеду, встречаю слова: какая печальная весть! Спрашиваю, что это значит, и узнаю о падении Севастополя. Хотя это не совсем неожиданное, и я думал и прежде, что ненадежно устоять ему по чрезвычайно сильным разрушительным средствам врагов, действующих на одно средоточие, но тем не менее сильно поразила меня сия весть, с возникающими от нее мыслями о последствиях». Много скорбей принесла России середина 1850-х годов. Новый император опять вступал на престол среди обильного плача.

Жатва смерти унесла еще одного замечательного человека – в сентябре умер граф Сергей Семенович Уваров, государственный деятель, провозгласивший триаду «Православие – самодержавие – народность», ученый, филолог, археолог, президент Санкт-Петербургской академии наук, основатель Московского исторического музея. В 1786 году его крестила императрица Екатерина II. В 1855 году его отпевал митрополит Филарет. Хоронить увезли в село Холм Смоленской губернии – в родовую усыпальницу.

Жатва смерти сорвала еще один колосок и в самом доме Филарета – 4 января 1856 года скончался его верный и самозабвенно преданный слуга и друг – домашний секретарь Александр Петрович Святославский. Это был человек, который незаметно и тихо исполнял свое дело, не имея никаких нареканий. Люди злые зубоскалили над его «рабской покорностью», но он просто понимал, какое счастье быть верным слугой такого человека, как Филарет, и безропотно служил. Имя Святославского постоянно мелькает в письмах Филарета, он либо ссылается на него: «Святославский мне прочитал. », «Святославский доложил. », «Святославский советовал. », либо обвиняет в чем-то: «Письмо это я получил только через год по милости Святославского», либо заступается за него: «. в поступках Святославского не открывается ничего, кроме нелепого стыда обнаружить свою неисправность или медленность», «Что новое распоряжение о контроле до Вас не дошло, виноват не Святославский. Виноватые в Петербурге». И вот в мае 1853 года тревожное: «. не легко занемог Святославский. », через полгода еще хуже: «Святославский же для дел уже умер: он мало ходит, мало помнит и ничего не делает».

Филарет привык к секретарю, как к собственной тени, как к части самого себя, и как себя он не просил никого награждать, так и не пекся о наградах для Александра Петровича. Граф Александр Петрович Толстой однажды обиделся за своего полного тезку:

– Что же вы, владыко, ничем не наградите Александра Петровича?

Он взял на себя хлопоты, Филарет подал прошение, и Свя-тославского незадолго до смерти успели порадовать орденом Святой Анны 3-й степени.

– Успел-таки я такую штуку обломать! – радовался Филарет, как ребенок.

И вот – Александра Петровича не стало, умер верный Санчо Панса, преданный до гроба. Сколько времени понадобится, чтобы привыкнуть к новому секретарю-то. И ведь не стар еще был милый Петрович, до шестидесяти не дожил. Вот беда-то.

После падения Севастополя к союзникам присоединилась и Швеция, стало очевидно, что Австрия и Пруссия могут вступить в войну против России, если русский император не согласится на мирные переговоры. «Кажется, Австрия хочет исполнить в совершенстве предсказание умершего первого своего министра, что она удивит мир своею неблагодарностью», – писал Фикарет, имея в виду знаменитое высказывание бывшего министра иностранных дел Австрии Феликса Людвига фон Шварценберга. Но России для того, чтобы садиться за стол переговоров не в качестве битой державы, нужна была какая-то победа. Слава богу, в ноябре такая победа состоялась – старший брат Андрея Николаевича Муравьева, герой войны 1812 года генерал от инфантерии Николай Николаевич Муравьев, взял в Турции важную стратегическую крепость Каре, за что получил Георгия 2-й степени и приставку к фамилии – Муравьев-Карсский.

А в это же время другой Николай Николаевич Муравьев, не имеющий родства с этими Муравьевыми, осваивал дельту Амура и договорился с китайцами о праве сплава русских войск по этой реке, тем самым укрепляя дальневосточные рубежи Отечества. Через несколько лет этот Николай Николаевич станет Муравьевым-Амурским. Ефим Васильевич Путятин заключил в 1855 году с Японией Симодский договор о мире и дружбе, по которому, кстати, тогда-то впервые японцы получили те самые острова из Курильской гряды, о которых теперь твердят, что они принадлежали им испокон веков.

Имея такие достижения в войне и дипломатии, новый император мог уже садиться за стол переговоров.

Святитель Филарет непрестанно и с волнением следил за событиями на мировой арене. В начале января 1856 года к нему приехал генерал князь Горчаков, недавно уволенный с поста главнокомандующего в Крыму и замененный генерал-адъютантом Александром Николаевичем Лидерсом. Филарет жадно расспрашивал его обо всем, тот охотно рассказывал о причинах поражений, о бездарном руководстве и беспечности Меншикова. Потом перешли к обсуждению мировой политики. «Я спросил: устоит ли Австрия в этом, хотя неверном авторитете, – вспоминал сей разговор Филарет. – Он говорит: устоит в том случае, если мы не потерпим значительного проигрыша в войне; один из первых министров грубый, а другой демократ, которого тайная мысль, конечно, есть благоприятствовать демократии и, следственно, не благоприятствовать России, которая есть главное препятствие для демократии».

Австрия не вступила в войну стараниями еще одного Горчакова – великого русского дипломата Александра Михайловича, лицейского друга Пушкина. Они вместе поступили в Царскосельский лицей в год его основания; Пушкин посвятил Горчакову три стихотворных послания.

Мой милый друг, мы входим в новый свет;

Но там удел назначен нам не равный,

И розно наш оставим в жизни след.

Тебе рукой Фортуны своенравной

Указан путь и счастливый и славный, –

Моя стезя печальна и темна.

Если сравнивать эти две судьбы, то и впрямь Александр Михайлович Горчаков был в житейском смысле куда счастливее Александра Сергеевича Пушкина. Но главный итог жизни обоих весьма и весьма славен. Это высвечивается в том, как обоих окрестили современники и потомки. Окрестили навечно. Одного – солнцем русской поэзии, а другого – звездой русской дипломатии.

Горчакову суждено было долгие тридцать девять лет служить под началом министра иностранных дел, который не умел даже говорить по-русски – таков был Карл Васильевич Нессельроде, занимавший этот наиглавнейший дипломатический пост России с 1816 по 1856 год. При этом его дипломатические способности оценивались всеми как весьма посредственные. Горчаков поступил в Министерство иностранных дел сразу после окончания лицея в 1817 году и уже через три года стал секретарем министра. Но вскоре излишне независимый в своих мнениях Горчаков становится одним из врагов Нессельроде. Долгое время ему приходилось работать в посольствах в Лондоне, Риме, Берлине, Тоскане, Вене, Штутгарте.

Конечно, вступление в войну Австрии не случайно так беспокоило Филарета, столь чуткого к внешней политике. За Австрией потянулась бы и Пруссия, и тогда. Страшно представить, что было бы! А между тем все висело на волоске. Новый австрийский император Франц Иосиф получил корону из рук русского императора и вместо благодарности за это испытывал ненависть к России, ибо всяк мог за спиной шептаться: «Если бы не русские. » В 1856 году жатва смерти могла набрать новые обороты.

Но Господь распорядился иначе.

Источник: Сегень А. Ю. С 28 Филарет Московский / Александр Сегень. — М.: Молодая гвардия, 2011. — 431[1] с: ил. — (Жизнь замечательных людей: сер. биоф.; вып. 1310). ISBN 978-5-235-03425-9

Поделиться ссылкой на выделенное

Нажмите правой клавишей мыши и выберите «Копировать ссылку»

15 самых ожидаемых новинок нон-фикшн 2017 года

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Forbes изучил планы ведущих российских издательств на 2017 год и составил список самых ожидаемых нехудожественных новинок. Подготовку к публикации подтвердили нам сами авторы, переводчики и редакторы. Они же рассказали Forbes о подробностях этой работы. В галерее — самый ожидаемый нон-фикшн 2017 года по хронологии появления в продаже.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Вячеслав Зайцев, «Мода. Мой дом»

Издательство: АСТ

Дата выхода: март

«Выделяться было ни в коем случае нельзя. А у меня плохо это получалось. Например, я всегда подписывал свои работы, хотя это было непринято. Оставить эскиз без подписи я просто не мог. Подпись художника— словно некая завершающая точка! Без нее эскиз словно выпадает из листа..

«Мода. Мой дом» — воспоминания Вячеслава Зайцева, модельера, художника, фотографа и педагога. Человек, который перевернул преставления о советской и российской моде, скромно, без всякого пафоса и громких фраз рассказывает о себе, о своей маме, об учебе и решении стать модельером, о первых коллекциях и мировом успехе и о том, что такое быть художником.

Ольга Лазуткина, редактор книги «Мода. Мой дом»: «Это путь человека, который не знал слова «невозможно». Ни в личной жизни, ни в творческой. Молодой, честный, смелый, оригинальный, неотмирный, он обратил на себя внимание признанных кутюрье, а бренд Slava Zaitsev открыл Западу советскую и российскую моду. По сей день никто не мог бы встать рядом с его основателем, и каждое слово весит ровно столько, сколько оно весит».

В альбоме собраны редкие снимки из семейного альбома, графика и живопись Вячеслава Зайцева, закадровые и неформальные съемки времен ОДМО (Общесоюзного дома моделей одежды) и портфолио новых коллекций из архива Дома моды. Многие фотографии публикуются впервые.

Дональд Рейфилд, «Грузия. Перекресток империй. История длиной в три тысячи лет»

Издательство: Колибри

Дата выхода: март

«Бог делил Землю между народами, — гласит грузинская легенда. — Грузины опоздали, задержавшись за традиционным застольем, и к моменту их появления весь мир уже был поделен. Когда Господь спросил у пришедших, за что они пили, грузины ответили: «За тебя, Бог, за себя, за мир». Всевышнему понравился ответ. И сказал он им, что хотя все земли розданы, приберег он небольшой кусочек для себя, и теперь отдает он его грузинам. Земля эта, по словам Господа, по красоте своей не сравнима ни с чем и во веки веков будут люди любоваться и восхищаться ею…»

Известный британский литературовед и историк Дональд Рейфилд, профессор русской и грузинской литературы Лондонского университета русским читателям известен прежде всего как автор бестселлера «Жизнь Антона Чехова», а читателям в Грузии — как главный редактор фундаментального «Полного грузинско-английского словаря». Влюбленный в Грузию, ее литературу, традиции и фольклор, Рейфилд давно мечтал написать книгу об истории грузинского народа. В своих выступлениях на TED talks он признается, что начал работу над этой книгой еще в 1973 году, после первой поездки в Грузию. Историк и философ, Рейфилд говорит о том, что грузины привыкли считать свою страну перекрестком империй, выгодным торговым и контрольно-пропускным пунктом, забывая, что, стоя на перекрестке, порой сложно двигаться вперед. Он рассказывает о современной Грузии с самого начала, древнейшей истории Картли, описывая конфликты с греками и арабами, вторжение турок, крестоносцев, Чингисхана, Персидской империи. Во второй части книги Рейфилд исследует период, когда Грузия входила в состав Российской империи и СССР, и заканчивает новейшей историей. Как историк, Рейфилд хотел «проследить драматический путь государственного строительства» и «проанализировать трагические политические ошибки». Но Рейфилд настолько очарован природой Грузии и ее культурой, настолько погружен в язык и традиции, что получилось не бесстрастное исследование грузинской государственности, а исторический портрет нации.

В издательстве считают, что Дональд Рейфилд «создал уникальный труд – историю Грузии: драгоценный сплав, в котором органично слились исторические хроники, уникальные документальные свидетельства и поразительное по яркости повествование». Кстати, на русский книгу перевел сам Дональд Рейфилд, так что никаких разночтений и неверного понимания авторской позиции в книге быть не должно.

Пол Дю Нойер, «Беседы с Маккартни»

Издательство: АСТ

Дата выхода: март
Перевод с английского Михаила Савченко

В июне 1989 года музыкальный журналист Пол Дю Нойер получил из Лондона предложение взять большое интервью у легендарного Пола Маккартни — сэр Пол уже видел молодого главреда рок-журнала Mojo в работе, и Дю Нойер ему понравился. Интервью удалось, за ним последовало еще одно, потом еще … и в последующие годы Дю Нойер часто встречался с музыкантом, брал интервью, писал о нем статьи для крупных музыкальных журналов, вроде NME, Q и Mojo. Он даже немного работал на самого сэра Пола — писал пресс-релизы, тексты сопроводительных материалов к концертным турам и материалы для личного сайта музыканта. Словом, за 20 с лишним лет Пол Дю Нойер провел с Полом Маккартни больше времени, чем любой другой журналист, и от этих встреч осталось огромное количество записей. Было бы странно, если бы в итоге эти долгие беседы двух Полов не превратились в книгу, учитывая масштаб личности Пола Маккартни и журналистскую репутацию Дю Нойера. Кстати, до до «Бесед с Маккартни» он успел выпустить еще четыре объемные книги о британской музыке, причем одну из них про Джона Леннона и The Beatles.

Дмитрий Румянцев, ведущий редактор редакции «Жанры»: «Беседы с Маккартни» — это сборник всего лучшего, что Пол почерпнул из почти трех десятилетий встреч с Маккартни, это цитаты из долгих бесед с музыкантом, дополненные собственными мыслями, наблюдениями и аналитикой Пола Дю Нойера».
«2002 год. Пол роется в куче одежды в импровизированной гримерке студии на западе Лондона. Он выбирает, что сегодня надеть на съемки. Как он объясняет, значительная часть одежды появляется у него таким образом — кто-то другой ее выбирает, а он одобряет или отсылает обратно. «Удобная штука», — говорит он мне. . «Знаешь, какая у меня любимая неправильная цитата? — смеется он. — Ее выдал Джейк Ривьера, менеджер Элвиса Костелло. Он мне признался, что раньше считал, что в Strawberry Fields Forever поется: «Living is easy with nice clothes» — «Жизнь хороша в красивом шмотье» [вместо «Living is easy with eyes closed», «Жизнь хороша, когда закрыты глаза»]. Отлично! Жизнь правда хороша в красивом шмотье!»

Джордж Акерлоф , Роберт Шиллер, «Охота на простака. Экономика манипуляций и обмана»

Издательство: «Манн, Иванов и Фарбер»

Дата выхода: март-апрель
Перевод с английского Эльвиры Кондуковой

Два выдающихся американских экономиста (оба — лауреаты Нобелевской премии по экономике, причем за разные достижения) Джордж Акерлоф и Роберт Шиллер написали внятную и умную книгу о ловушках свободного рынка «для потребителей, которым нужно проявлять бдительность, памятуя о множестве хитрых способов выманивания денег».

Ренат Шагабутдинов, ассистент гендиректора издательства: ««Охота на простака» – исследование, которое поможет понять, каким образом на свободных рынках происходят обманы и манипуляции со стороны недобросовестных продавцов различных товаров и услуг. Мы нередко попадаем под влияние рекламы, по тем или иным причинам переплачиваем за кредитные карты или приобретаем активно продвигаемые, но малоэффективные лекарства. Получив нужные знания и поняв, какие инструменты используются в процессе упомянутых выше манипуляций, будет проще избежать ловушек».

«Мы написали эту книгу с позиций искренних приверженцев системы свободного рынка, чтобы помочь людям лучше в ней ориентироваться. В экономической системе масса разного рода ловушек, поэтому очень полезно знать, как они выглядят. «. » Мы писали ее и для предпринимателей, впадающих в депрессию от цинизма некоторых своих коллег и порой вынужденных следовать их примеру под давлением экономической необходимости. Она будет полезна для государственных служащих, зачастую выполняющих неблагодарную работу по регулированию экономики. Возможно, она пригодится волонтерам, филантропам, «лидерам мнений», отстаивающим честность в экономических взаимоотношениях. Наконец, мы писали ее для молодежи, только вступившей на трудовой путь и ищущей занятие себе по душе. Всем этим людям желательно ознакомиться с практикой фишинга — тех экономических сил, которые превратят манипуляции и обман в элемент экономической системы, если мы ничего не предпримем для того, чтобы этого избежать».

Майк Маллейн, «Верхом на ракете. Откровенные истории астронавта шаттла»

Издательство: Альпина нон-фикшн

Дата выхода апрель-май

В 2006 году бывший астронавт НАСА, полковник Ричард Майкл «Майк» Маллейн написал «возмутительно честную» книгу о людях в космосе. Именно о людях, а не о супергероях, какими астронавтов представляет публике отдел общественных связей NASA. Майк Маллейн пишет о себе и о тех, с кем работал на Земле и в космосе, одинаково откровенно и с юмором, показывая и сильные, и слабые стороны астронавтов. Он признается и в неисчезающем страхе погибнуть в космическом полете, и в опустошении от бесконечных отсрочек старта, и в постоянных опасениях, что его просто не назначат в летный экипаж. Без всякого стеснения, с неизменным юмором описывает медицинские и физиологические детали космических полетов и рассказывает, каково это — жить в космосе. Маллейн подробно останавливается на трагической гибели «Челленджера», считая, что NASA было в силах предотвратить катастрофу. Он с теплотой и симпатией пишет о друзьях-астронавтах, с резкой неприязнью о некоторых чиновниках, искренне и честно, не сглаживая углов, о жизни, связанной с космосом. И признается, что и он, и любой его коллега при всех рисках и страхах были готовы «запрыгнуть» в шаттл для любого следующего полета: «Это и значит – быть астронавтом».

Подробности о книге рассказал директор издательства Павел Подкосов: «Воспоминания американского астронавта Майкла Маллейна посвящены одной из наиболее ярких и драматичных страниц покорения космоса — программе подготовки к полетам многоразовой системы SpaceShuttle. Маллейн был одним из группы 35 новичков набора 1978 г., вместе с которыми осваивал ремесло астронавта. Тяжелый повседневный труд, томительное ожидание полета, страх погибнуть в нем и еще больший страх — не полететь. Дружба и соперничество, патриотизм, одержимость небом и тайные пружины бюрократии. Гигантский масштаб задач, непостижимые научно-технические достижения — и поразительные недоработки и несовершенство технических и социальных систем. Искренний, далекий от политкорректности текст, в котором поэтические строки чередуются с солеными шутками, держит в напряжении и открывает много неожиданного для российского читателя».

Дэвид Ремник, «Могила Ленина. Последние дни советской империи»

Издательство: Corpus

Дата выхода: апрель-май

На русском в конце концов выйдет легендарная книга влиятельного политического жуналиста, главного редактора культового журнала The New Yorker Дэвида Ремника. Материалы для этой резонансной книги (1994) Ремник собирал, работая в Москве корреспондентом газеты The Washington Post с 1987 по 1991 год. Тогда молодой журналист, выпускник Принстона приехал в Советский Союз на месяц с небольшим с целью, скорее, познавательной и образовательной и интересовался главным образом книгами. А у The Washington Post как раз освободилось место в московском бюро, и желающих занять его как-то не находилось. «Россия очень холодная страна, да и условия жизни по американским стандартам здесь были весьма скромные, — рассказывал потом Ремник. — Я же здесь был совершенно счастлив, я обожал эту работу — каждый день, каждый час; Россия стала главной историей моей жизни, самой большой моей удачей».

За книгу «Могила Ленина. Последние дни советской империи» Ремник получил самую престижную журналистскую награду — Пулитцеровскую премию, книга стала бестселлером и вошла в университетские программы студентов, изучающих Советский Союз и Россию. Позже Ремник написал еще одну книгу о России — «Воскресение: Битва за новую Россию». Он прекрасно говорит на русском языке, довольно часто приезжает в Россию и охотно дает интервью крупным изданиям.

Книгу «Могила Ленина. Последние дни советской империи» на русском языке до сих пор не издавали. Пожалуй, есть в этом какая-то закономерность, неготовность сразу принять внешний взгляд на не отболевшее, не осмысленное еще прошлое. Для этого должно было пройти время. Как бы то ни было, Лев Оборин уже работает над переводом и до конца 2017 года главный редактор издательства Corpus Варвара Горностаева осуществит давнее намерение издать важную книгу Дэвида Ремника.

Варвара Горностаева, главный редактор издательства: »Это одна из самых знаменитых книг о том, как на глазах изумленного мира прекратил свое существование Советский Союз. Дэвид Ремник, который для многих журналистов является не просто авторитетом, но и недосягаемым образцом для подражания — недосягаемым еще и потому, что в сегодняшней России такой профессии как журналистика практически не стало, — в самом конце 80-х и начале 90-х годов был репортером и обозревателем московского бюро The Washington Post. Он вблизи наблюдал за тем, как невероятно быстро менялась страна, и как в 1991 году в одно мгновение изменилась бесповоротно. Во всяком случае так тогда казалось всем — и нам, жившим в России, и тем, кто смотрел на нее со стороны. Книга очень точно передает дух и состояние умов того поразительного времени, невероятно живо рассказывает о людях, чья судьба оказалась навсегда с ним связана, она написана с любовью и сочувствием к России и желанием понять страну и ее граждан. Я думаю, сейчас самое время перевести и издать «Могилу Ленина», написанную 25 лет тому назад — полезно вспомнить, от чего мы спаслись, с чем связывали свои надежды, какие ошибки совершили. Может быть, это чтение хоть немного поможет нам в нашей сегодняшней, такой непростой жизни. Или хотя бы утешит».

Саманта Клейнберг, «Почему. Руководство по поиску причин и принятию решений»

Издательство: «Манн, Иванов и Фербер»

Дата выхода: апрель-май

Любые данные лишь исходный материал знания, считает доктор информатики Саманта Клейнберг. Чтобы сделать правильные выводы, надо уметь с ними обращаться и видеть причинно-следственные связи. Она объясняет, что такое причинно-следственная связь и почему мы часто ошибаемся в ее определении, показывает, на основе каких данных можно делать правильные выводы и принимать эффективные решения. Наука о причинно-следственной связи затрагивает различные области знания — медицину, информатику, психологию, экономику – но механизмы задействуются одни и те же. Размышляя, от кого мы заразились гриппом, мы, с точки зрения науки, анализируем информацию точно так же, как прогнозируем рост цен на акции. Именно знание причинно-следственных связей помогает предсказывать будущее, объяснять прошлое и вмешиваться в ход событий, чтобы вызывать нужные изменения. Саманта Клейнберг берется научить читателей искать и анализировать данные, выявлять причинно-следственные связи, проверять свои гипотезы и использовать полученные знания для принятия решений.

Ренат Шагабутдинов, ассистент гендиректора издательства «Манн, Иванов и Фербер»: «Выявлять и анализировать причинно-следственные связи полезно многим людям — от маркетологов и аналитиков до предпринимателей и ученых. В наше время, когда мы все подвергаемся информационной бомбардировке со всех сторон, навыки критического мышления нужны каждому. Мы решили издать книгу, в которой этот вопрос описан популярно и рассматривается со всех сторон: от философских и психологических основ концепции причинности до практических вопросов, связанных с проведением экспериментов, анализом и переходом к практическим действиям на основе сделанных выводов».

Карл Саган, «Миллиарды и миллиарды. Размышления о жизни и смерти на пороге тысячелетия»

Издательство: Альпина нон-фикшн

Дата выхода: май-июнь

Один из самых известных и титулованных астрономов мира, инициатор и участник смелых экспериментов, выдающийся популяризатор науки и страстный пропагандист космоса, Карл Саган всю жизнь пытался приоткрыть тайны Вселенной. Он играл одну из ведущих ролей в космической программе США и предвосхитил многие научные открытия. Карл Саган был убежден: исследование космоса — важнейшее условие выживания человечества как вида.

«Мы открыли такие чудеса, что и не снились нашим предкам, размышлявшим о природе светил, которые блуждают в ночном небе. Мы прикоснулись к истокам нашей планеты и самих себя. Открывая все то, что еще можно открыть, созерцая иные судьбы других миров, более или менее похожих на наш, мы начинаем все лучше понимать Землю». Именно это глубинное понимание Земли и человечества Карл Саган и демонстрирует в своей последней книге.

«Это последняя книга известного ученого и популяризатора науки Карла Сагана, — поясняет директор издательства «Альпина нон-фикшн» Павел Подкосов. — Автор в свойственной ему доходчивой и наглядной манере показывает, как знания в области естественных наук и математики применяются в нашей повседневной жизни, а также рассматривает важнейшие проблемы, связанные с окружающей средой и будущим человечества. Сферы его интереса широки и разнообразны, он легко переходит от вопроса изобретения шахмат к возможности жизни на Марсе, от истоков нашего пристрастия к футболу к взаимоотношениям между США и Россией, от глобального потепления к дебатам о праве женщины на аборт. В последнем эссе, которое автор писал, борясь со смертельным недугом, представлены его откровения относительно любви к семье и личного отношения к смерти и Богу».

Эдвард Уилсон, «Пол-Земли. Наша планета в борьбе за жизнь»

Издательство: Альпина нон-фикшн

Дата выхода: июнь

«Чтобы предотвратить массовое вымирание видов, в том числе, нашего собственного, а также сохранить биоразнообразие на планете, мы должны поторопиться», — страстно призывает Эдвард Уилсон в книге «Полземли». Проблема, с которой мы столкнулись, настолько велика, что ее невозможно решать по частям: для сохранения и восстановления живой природы в ее полное распоряжение необходимо отдать половину поверхности Земли.
Для осуществления столь амбициозного плана нужно четко понимать, что такое биосфера, каким образом ее состояние связано с выживанием человечества, какие угрозы стоят перед ней. Дважды лауреат Пулитцеровской премии, профессор Гарварда и академик Национальной академии наук США, Эдвард Уилсон показывает, как Homo Sapiens за одно мгновение (по меркам эволюции) ставший властелином планеты, повлиял на весь природный мир, и описывает последствия этого влияния.

«Книга «Полземли» наглядно описывает, как постепенно мы «отпиливаем ветки с древа жизни», — поясняет директор издательства «Альпина нон-фикшн» Павел Подкосов. — Уилсон показывает непрерывный процесс вымирания различных видов животных, многие из которых сейчас можно встретить только в неволе. Уникальными в книге считаются не только популярные животные и растения, которые у всех на слуху, но и миллионы беспозвоночных и микроорганизмов, составляющих основу экосистемы Земли.

Уилсон утверждает, что биосфера не является нашей собственностью, и развенчивает такие ложные идеи, как то, что продолжающееся вымирание может быть компенсировано внедрением чужеродных видов для создания новых экосистем или что вымершие виды могут быть восстановлены путем клонирования. Он подвергает критике антропоцентризм, популярный среди экологов-ревизионистов, которые полагают, что для спасения человеческого вида достаточно развития науки и технологий.

Но, несмотря на тяжелое состояние биосферы, автор не впадает в пессимизм. По его мнению, у нас еще есть время, чтобы выделить для природного мира половину земной поверхности. Проникнутая глубоким дарвиновским понимание хрупкости нашей планеты книга «Полземли» призывает к необходимости срочно что-то предпринять, но, в отличие от многих других книг на эту тему, предлагает вполне достижимую цель, к которой мы можем стремиться во имя всего живого на нашей планете».

Михаил Зыгарь, «Империя должна умереть»

Издательство: «Альпина Паблишер«

Дата выхода: август-сентябрь

В издательстве пока нет никаких материалов и файлов, название книги окончательно не утверждено, об обложке и вовсе говорить не приходится. Но руководство «Альпина Паблишер» уверило Forbes.ru, что Михаил Зыгарь пишет книгу о том, что привело Россию к 1917 году. Осмысление отечественной истории начиная с 1900 года с акцентом на события 1905 года.

Учитывая то количество исторических материалов, которое Зыгарю и его команде пришлось переработать и систематизировать для проекта «1917. Свободная история», умение экс-главреда «Дождя» работать с фактами и документами и талант Зыгаря-рассказчика, подтвержденный успехом книги «Вся кремлевская рать», чтение новой книги будет прелюбопытным.

Юрий Слезкин, «Дом правительства. Сага о русской революции»

Издательство: Corpus

Дата выхода: осень

Масштабный документальный роман-исследование, основанный на историях тех, кто жил в знаменитом Доме на набережной. Американский историк-славист, а вообще, конечно, советский эмигрант Юрий Слезкин, известный этнолог и профессор исторического факультета Калифорнийского университета в Беркли превратил семейную историю в профессиональный интерес и дело жизни. Он уже стал автором нескольких работ по советской истории и продолжает изучать ХХ век по архивам, документам, письменным и устным свидетельствам. Новая книга получилась из бесчисленного количества интервью и документов, из личных драматических историй жителей одного дома. Впрочем, тот факт, что это не просто обычный дом, а знаменитый Дом на набережной, многое объясняет.

Подробности о книге Forbes рассказал ее автор Юрий Слезкин: «К столетию революции — книга о ее смысле и судьбе: о том, как революции начинаются на улице, среди вселенского потопа, а кончаются дома, под оранжевым абажуром. Семейная сага Русской революции через историю большого московского дома (на набережной), в котором бывшие революционеры жили в окружении детей, родителей, соседей, прислуги, мебели и книг до ареста, до войны или до тихой смерти — своей и революции».

В издательстве сообщили, чо книга еще в работе, но уже переводится на несколько языков.

Максим Семеляк, «Ленинград. Захватывающая и правдивая история группы»

Издательство: Эксмо

Дата выхода: весна

В этом году самой неоднозначной и провокационной рок-группе российской сцены исполняется 20 лет. К этой дате Максим Семеляк, музыкальный журналист и друг Сергея Шнурова, дополнил, а по сути переписал, книгу 2008 года «Музыка для Мужика. История группы «Ленинград». Тогда Семеляк, по собственному определению, собрал «подарочный набор воспоминаний с претензией на некий коллективный автопортрет». Теперь в издательском плане значится «Книга – исповедь. Книга – диалог. Книга – интервью. Книга – мнение».

Вот что рассказал Forbes.ru о новой книге сам автор: «В этом году возрожденному «Ленинграду» исполняется 20 лет. Но песенки этой группы не то что не кончаются, а наоборот, как и было предсказано, в воздухе летают и бешено орут. Я добавил в старую книгу дюжину забытых сюжетов, дописал пару глав, прошелся условно свежим взглядом, но признаюсь сразу: подобно тому как эта история не была закончена десять лет назад, так, конечно же, она не кончается и теперь. Ведь «Ленинград» – это некая временная петля, мы в кои веки послушаем эти песни и обнулимся вновь, и только впереди, перед нулем, нас будет ждать, как таксист, незаметная и необязательная, в сущности, цифра 1, 2, 3. Поэтому если вы хотите прочесть всю правду про группировку, постарайтесь как минимум дождаться ее тридцатилетия. А пока, как говорят за кулисами «Ленинграда», так».

Анна Пастернак, «Лара. Нерассказанная история любви и вдохновение для доктора Живаго»

Издательство: ЭКСМО

Дата выхода: октябрь

Имя Ольги Ивинской, последней страстной любви Бориса Пастернака и прототипа Лары, главной героини романа «Доктор Живаго», в его семье старались не произносить. Даже младшая сестра поэта Жозефина так и не смирилась с ее существованием и незадолго до смерти, гневно поджав губы, бросила: «Это большая ошибка — считать, что это. недоразумение когда-то появлялось в «Докторе Живаго»». Что уж говорить о жене и детях. Однако внучатая племянница Бориса Леонидовича писательница Анна Пастернак, очарованная образом Лары, изучила текст «Доктора Живаго», историю написания романа и собственную семейную историю и пришла к однозначному выводу — Лару Борис Пастернак писал с Ольги Ивинской. По-журналистки въедливо и в то же время по-женски внимательно, с пониманием и сочувствием, она описала трагическую любовь двух одиноких, мятущихся сердец, отчужденных от окружающей действительности. В Англии «Лара» мгновенно стала бестселлером, и по книге уже снимается телесериал в шести частях.

Анна Пастернак — внучка Жозефины Леонидовны, младшей сестры Бориса Пастернака, которая эмигрировала сначала в Германию, а потом в Англию. С Жозефиной, как и с отцом Леонидом Осиповичем и второй сестрой Лидией, поэт активно переписывался. В книге Анна Пастернак, помимо документов из официальных архивов, использует как раз переписку и другие материалы архива семейного и, конечно, собственные воспоминания о реакции семьи на роман Бориса и Ольги. Во что сама Анна Пастернак рассказала о книге: «Исходя из обширных изысканий и основываясь на мнениях членов моей семьи, я пришла к выводу, что прототипом образа Лары была Ольга Ивинская. Поначалу, когда Пастернак только начинал писать роман, он еще не был знаком с Ивинской, и многое в первоначальном образе Лары было отражением биографических эпизодов его второй жены Зинаиды. В частности, отношения Лары и Комаровского навеяны связью пятнадцатилетней Зинаиды с ее сорокалетним кузеном Николаем Милитинским, который стал прообразом Комаровского. Однако после 1946 года, когда началась основная работа над романом, Пастернак уже встретился с Ивинской, и Ольга становится источником образа Лары. Нет никаких оснований утверждать, как это делают некоторые биографы Пастернака, что образ Лары коллективный и собирательный. Все разговоры об этом безосновательны. Перипетии любви Лары и Юрия Живаго – это отражение любви автора романа и Ольги Ивинской, вылившейся на страницы «Доктора Живаго».

Алина Хацаева, редактор книги: «История Бориса Пастернака и Ольги Ивинской — самая известная и в то же время самая трагичная история любви. Пастернак и его «Лара» горячо любили друг друга. Это была страстная любовь, любовь запретная и скандальная. Пастернак был женат на Зинаиде Николаевне и не смог оставить жену ради Ольги. Ольга стоически перенесла все, что в дальнейшем преподнесла ей судьба: два ареста, потерю ребенка, восемь лет жизни в лагерях. В книге Анны Пастернак, внучатой племянницы Пастернака, много воспоминаний об ушедшей эпохе, писем из семейного архива, в том числе и самого Пастернака. «Лара» – документальный рассказ о трагичной, мучительной и в то же время романтической любви на фоне одного из самых кровавых и жестоких периодов в истории России».

Тим Маршалл, «Заложники географии» (рабочее название)

Издательство: Синдбад

Дата выхода — ноябрь

Британский журналист Тим Маршалл 25 лет вел репортажи из горячих точек для Sky News и BBC, был редактором отдела политики и экспертом по международным отношениям. В общей сложности он освещал 12 войн из 30 самых горячих точек планеты, от Ирака и Афганистана до Туниса и Сирии. Он был тем самым журналистом, кому дала свое последнее большое интервью Беназир Бхутто, премьер-министр Исламской республики Пакистан. Он вел шестичасовой прямой эфир из эпицентра войны в Персидском заливе. Его личный блог Foreign Matters с репортажами, аналитикой и фотографиями по сути тоже превратился в СМИ и был номинирован на ряд престижных премий (сейчас он ведет блог на собственном сайте). Словом, взгляд Маршалла на современные международные отношения и геополитику заслуживает внимания.

Ирина Бачкало, заместитель гендиректора издательства «Синдбад»: «Эта книга была издана примерно полтора года назад и все это время продолжает оставаться в списках бестселлеров, в том числе в топе The New York Times. Это тот современный нон-фикшн, который написан очень увлекательно, и это подкупает. Автор — ведущий журналист-международник, у него огромный опыт репортажей из всех конфликтных точек современности, начиная от Боснии, Косово, Афганистана до Сирии, Израиля и так далее. Книга условно поделена на 10 больших блоков — 10 территорий, которые определяют мировую политику. Россия, Китай, Америка, Восточная Европа, Африка. Корея, Латинская Америка и Арктика. Мне, как русской, было однозначно интересно, как он видит Россию. С его точки зрения, у нас есть две слабые географические точки. Первая — это северо-запад, откуда в основном на нас и нападали — шведы, Наполеон, Гитлер — и поэтому мы были всю жизнь заинтересованы в союзниках и в буфере с западной стороны, и Прибалтика, Польша были нам необходимы. Вторая слабая точка, которая есть у России, — отсутствие незамерзающего порта на юге. Крым, исходя из этого, как раз то, что было нам географически и стратегически необходимо, и мы эту точку восстановили. Вот так он рассматривает все 10 территорий. Словом, если вы хотите понять, почему России так необходим Крым, почему у Америки есть все шансы стать мировой супердержавой, а Латинская Америка или Африка такой возможности лишены, то вам нужна эта книга. География так или иначе ограничивает действия очень многих политиков, и их решения зависят от тех гор, рек, морей, которые есть у них в стране».

Стивен Пинкер, «Чистый лист: отрицание человеческой природы»

Издательство: «Альпина нон-фикшн«

Дата выхода: ноябрь-декабрь

Стивен Пинкер, профессор психологии Гарвардского университета — признанный специалист в области психолингвистики и когнитивных исследований, дважды финалист Пулитцеровской премии. Он, без сомнения, звезда новой эволюционной психологии и бихевиоральной генетики и известный популяризатор науки. После книги «Чистый лист: отрицание человеческой природы» журнал Time включил его в список ста наиболее влиятельных учёных и мыслителей в мире, а The Times и вовсе признала одним из ста самых влиятельных людей современности.

Книга «Чистый лист», по сути, опровержение популярной в ХХ веке концепции, согласно которой, человеческий разум — это чистый лист, полностью формирующийся благодаря социализации, культуре, воспитанию, опыту. Мыслители вроде Жан-Жака Руссо, Рене Декарта или Джона Локка полагали, что сознание новорожденного – чистый лист, на котором окружающая среда рисует человеческую личность. По мнению Пинкера, наукой давно доказано, что новорожденный не является tabula rasa, даже эмбрион уже запрограммирован генетической информацией, которая накапливалась и обрабатывалась в процессе эволюции и которая частично предопределяет его характер и поведение на всю жизнь. Исходя из этого, человек и должен изучать собственную природу, считает Пинкер, уверяя, что не так уж она и сложна — личность человека определяют всего пять существенных характеристик, вот только влияют они очень на многое.

Обсуждая книгу «Чистый лист» на «TED Talks», Стивен Пинкер сказал: «В книге я обсуждаю множество горячих тем, опасных зон, включая искусство, клонирование, преступность, свободу воли, образование, эволюцию, различия полов, Бога, гомосексуализм, детоубийство, неравенство, марксизм, мораль, нацизм, воспитание, политику, расы, религию, истощение природных ресурсов, социальное переустройство, технологический риск и войны. Можно и не говорить, что был определенный риск в том, чтобы взяться за эти темы. Когда я написал черновой вариант книги, тораспространил её среди коллег для их замечаний. И вот какие отклики получил: «Тебе стоит обзавестись камерой наружного наблюдения». «Даже не ожидай больше наград, предложений о работе или позиций в академических обществах», «Пусть издатель не упоминает твой родной город в биографической справке». Книга, однако, стала бестселлером и вышла в финал Пулитцеровской премии.

Новости Москва

Уикенд в Москве , 19.12.2014

Новости , Кратко , Популярное , Интервью

Архив
Уикенд в Москве: Mgzavrebi, финал КВН, Two Siberians и многое другое (ФОТО, ВИДЕО)

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Уикенд на этой неделе встретит нас концертами «Сплина», «Валентина Стрыкало», Two Siberians и не только. На горизонте еще свежее цирковое шоу «Sиsтема» и музыкальное «ТАПЕР-Шоу». Кроме того не стоит забывать, что приближается новый год и пришло время заглянуть на ярмарку, а за одно прокатиться на коньках и провести немного времени на свежем воздухе для разнообразия.

Звучная пятница

«Валентин Стрыкало» и его лидер Юрий Каплан из YouTube-мема выросли в рок-звезд. Начиналось все со смешных видеообращений к Малежику и Билану, полюбившихся рунету. «Русский пионер» назвал его главным голосом поколения WEB 2.0, а русский GQ наградил званием самого модного тренда года. В 2012 году проект «Валентин Стрыкало» выпустил свой дебютный альбом «Смирись и расслабься», к концу 2013 года появилась и вторая пластинка «Часть чего-то большего». Здоровый цинизм, хороший юмор, личные и откровенные песни в сочетании с личной харизмой фронтмена Юрия располагает к себе. В клубе «16 Тонн» (ул. Пресненский Вал, д. 6, стр. 1) команда отыграет концерт в пятницу, 19 декабря.

Начало концерта в 21:00

Стоимость билета: от 1 500 до 2 500 рублей

Ferma Dance Club (Б. Спасоглинищевский пер., д. 3, стр. 5) в пятницу, 19 декабря, приглашает нас послушать Darom Davro. Он привез свой рэп из далекой Самары. Читает в основном на темы для жанра классические: о любви, о жизни парней-рэперов, просто о жизни и так далее. Этот зал ждет четкий бит и хорошее сочетание вокала с речитативом.

Начало концерта в 18:00

Стоимость билета: от 500 до 1 000 рублей

Независимый театральный проект «ТАПЕР-Шоу» сломает все стереотипы о струнных квартетах. «Танцующие на струнах» они представляют собой без преувеличения – потрясающее шоу. Великолепная актерская игра от театра НТП, виртуозно исполненные музыкальные номера и эпатажные выходки от квартета молодых музыкантов в одном флаконе. Главные герои постановки – квартет друзей, работающих тапёрами в местном кинотеатре и озвучивающих немое кино. Но вдруг изобретают кино со звуком, и услуги ребят уже не нужны. Действие постановки происходит в неком арт-пространстве, выдуманном конечно, ведь здесь бок о бок живут Майкл Джексон и Вагнер, а рок-н-ролл мирно соседствует с классической музыкой. В ДК им. Зуева (ул. Лесная, д.18) «ТАПЕР-Шоу» мы увидим в пятницу, 19 декабря.

Стоимость билета: от 500 до 3 000 рублей

Ярмарочная суббота с концертами

В субботу, 20 декабря, группа «Сплин» собирает СК «Олимпийский» (Олимпийский пр-т, д.16). Команда под предводительством непревзойденного Александра Васильева отыграет свой единственный сольный концерт в Москве в этом году. Наконец-то и до столицы ребята доехали со своим новым альбомом «Резонанс».

В этом году группе исполняется 20 лет, и равнодушный к юбилеям и датам Васильев отмечает это событие самым приятным для поклонников образом – выпуском двойного альбома. Обе части «Резонанса» складываются в такую стройную и цельную картину, что не резонировать невозможно.

Начало концерта в 19:00

Стоимость билета: от 3 100 до 20 000 рублей

В субботу, 20 декабря, вечером стоит заглянуть в Центральный Дом Художника (Крымский вал,10/14). Скрипач, композитор Артем Якушенко и гитарист-виртуоз, композитор Юрий Матвеев вместе представляют собой дуэт Two Siberians, в России так же известное, как «Белый острог». Долгое время они работали в США и Европе. Сейчас они вернулись на родину с новой программой, объединившей в себе арт-рок, фолк, кантри и блюз. У них в арсенале уже десять полноценных пластинок Весной этого года они презентовали пластинку «Two Suites» с двумя сюитами. Первая – «The Ballet Suite», написана для спектакля «Любовь моя – цвет зеленый» по пьесе Федерико Гарсиа Лорки «Дом Бернарды Альбы». Вторая создана под впечатлениями от книги Колина Уилсона «Паразиты сознания».

Начало концерта в 19:00

Стоимость билета: от 600 до 1 000 рублей

В Москве с концертом выступит грузинская команда Mgzavrebi. В России их полюбили, после фильма Давида Имедашвили «Город мечты», в котором звучат их песни. Группа в своем творчестве сочетает традиционное грузинское пение и звук национальных инструментов. Известны они также и совместным выступлением с Евгением Гришковцом.

Услышать Mgzavrebi можно в субботу, 20 декабря, в клубе «16 Тонн» (ул. Пресненский Вал, д. 6, стр. 1).

Начало концерта в 21:00

Стоимость билета: от 1 200 до 1 500 рублей

Открытие исторического катка на Поклонной горе

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

В субботу, 20 декабря, на Поклонной горе открывается исторический каток. В импровизированном городке, оформленном в духе начала XX века, гостей ждут традиционные зимние развлечения: каток, карусели, кукольный театр, ледяная горка. Можно будет даже облачиться в старинный костюм и прокатиться верхом на тройке. В духе русской старины там можно будет и отпотчевать блинами с икрой, хлебнуть медовухи и не только. Иными словами, добро пожаловать в 1914 год.

Ярмарка городов Европы

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

До 8 января на Манежной площади будет жить Ярмарка семи Европейских городов: Страсбурга, Брюсселя, Риги, Праги, Женевы, Вены, Копенгагена и Оденсе. Там можно будет познакомиться поближе с декупажем и секретами этого занимательного дела, сплести «венок гостеприимства», скооперироваться с датским дизайнером и сделать свою неповторимую открытку и не только. Гости смогут получить специальные паспорта, а обладатель «паспорта» с импровизированными визами всех семи городов получит рождественский сувенир.

Зрелищное воскресенье

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

В воскресенье, 21 декабря, в Театре на Малой Бронной (ул. Малая Бронная, д.4) дают «Тартюфа». Интересна эта постановка тем, что в отличие от традиционного взгляда пьесу Мольера, внимание будет фокусировать на хозяина гостеприимного дома и главу семейства Оргона, а не на Тартюфа.

Режиссер – Павел Сафонов

В ролях: Виктор Сухоруков, Александр Самойленко, Ольга Ломоносова, Агриппина Стеклова, Анна Антоненко-Луконина, Дмитрий Сердюк, Екатерина Дубакина, Ольга Смирнова

Начало спектакля в 19:00

Стоимость билета: от 3 500 до 5 000 рублей

Финал КВН

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Клуб Веселых и Находчивых представляет финальную игру сезона. Четыре команды добились права бороться на победу: Сборная города Мурманска, «Союз» (Тюменская область), «Детективное агентство «Лунный свет» (Белгород), Сборная Физтеха (Долгопрудный). Разный и безусловно уникальный юмор вряд ли оставят кого-нибудь равнодушным. По традиции руководить этим действом будет Александр Васильевич Масляков. На сцене Театра Российской Армии (Суворовская пл., д.2) игра ждет своих гостей в воскресенье, 21 декабря.

Стоимость билета: от 4 000 до 8 000 рублей

«Sиsтема»

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Представители одной из старейших цирковых династий, братья Аскольд и Эдгар Запашные ждет гостей на свое новое шоу «Sиsтема». Эквилибристы и жонглеры, воздушные гимнасты и акробаты продемонстрируют свое искусство под великолепную музыку, написанную специально для этого шоу. Видео-инсталляции, лазерное шоу и современные световые спецэффекты создают особую атмосферу представления, которое с первых же секунд поражает воображение своим красочным оформлением и оригинальностью подачи. Гвоздем программы, несомненно, станут номера с хищниками. Увидеть шоу можно в воскресенье, 21 декабря в МСА «Лужники» (Лужнецкая наб., д. 24).

Стоимость билета: от 600 до 10 000 рублей

Москва, Инна Санина

Москва. Другие новости 19.12.14

Пособие по безработице в 2015 году увеличивать не будут. / «Герасим, мне кажется, ты что-то недоговариваешь». Пресс-конференция Путина: взгляд изнутри. / Госдума даст три месяца на решение проблем валютных ипотечников. Читать дальше

Музыкально-политическая борьба

Сегодня ленты новостных агентств всколыхнуло сообщение, что Украина может лишиться права проведения «Евровидения-2017», если в ближайшее время оргкомитет не сможет определить следующую столицу конкурса и источники финансирования. В этом случае право принимать мероприятие будет передано другой стране, пишет газета «Известия» со ссылкой на пресс-службу Европейского вещательного союза (ЕВС), который занимается организацией международных конкурсов «Евровидение», «Детское Евровидение» и «Танцевальное Евровидение». Затруднения с выбором украинской столицы конкурса обусловлены тяжелой экономической ситуацией и отсутствием подходящих площадок, которые полностью отвечали бы установленным критериям. Эксперты полагают, что процесс сильно затрудняют политические решения. В ЕВС утверждают, что ситуация под контролем, и город, который примет «Евровидение» в 2017 году, будет объявлен в надлежащем порядке.

«Статус победителя отнять у них никто не может. Вместе с тем, что касается сроков, то решение должно было быть принято намного раньше. Мы внимательно следим за тем, как три города упорно борются за право принимать конкурс, однако не знаем, когда будет объявлено официально об итоговом решении. Крайний срок — не позднее начала октября», — сообщили «Известиям» в пресс-службе ЕВС.

Украина получила право провести «Евровидение-2017» благодаря победе певицы Джамалы в Стокгольме. Австралия, которая заняла второе место на конкурсе, не является членом ЕВС и постоянным участником «Евровидения», поэтому не сможет принять мероприятие, если Украину лишат этого права. К тому же конкурс не может проводиться за пределами Европы, но по договоренности с ЕВС Австралии позволено быть соорганизатором следующего «Евровидения». Таким образом, эстафета перейдет к России, занявшей в Стокгольме третье место.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

В московском офисе «Евровидения» «Полит.ру» ответили, что узнали о возможном переносе конкурса из СМИ и не могут прокомментировать эту информацию. В ЕВС радиостанции «Говорит Москва» сообщили, что город будет объявлен в установленном порядке.

В истории «Евровидения» уже были случаи, когда страны не смогли принять у себя конкурс из-за финансовых трудностей. Не нашли средств на проведение шоу Нидерланды в 1960 году, Франция в 1963 году, Люксембург в 1974 году, Израиль в 1980 году. Княжество Монако в 1972 году отказались проводить музыкальное первенство из-за отсутствия подходящей площадки.

После победы Джамалы о готовности провести конкурс заявили шесть украинских городов — Одесса, Харьков, Херсон, Днепр, Киев и Львов. В 2005 году «Евровидение» уже приезжало на Украину, тогда финал проходил в столичном Дворце спорта, но с тех пор арена пришла в упадок и требует серьезной реконструкции для проведения мероприятий высокого уровня. Тем не менее, Киев с самого начала считался главным претендентом, а мэр города Виталий Кличко пообещал подготовить инфраструктуру для проведения конкурса и гарантировал гостям безопасность и комфорт.

После отборочного тура в финал вышли три города: Киев, Днепр и Одесса, но итоговую пресс-конференцию, на которой должны были объявить победителя, переносилась несколько раз. Дату места и проведения «Евровидения» должны были назвать 27 июля, но этого не произошло по «техническим причинам». Итоги «битвы городов» пообещали огласить 1 августа, но и на этот раз победителя определить не удалось.

При выборе финалистов оценивалась, прежде всего, инфраструктурная готовность городов: наличие подходящей площадки, пресс-центра, международного аэропорта и комфортабельных гостиниц. Помимо этого город должен обеспечить безопасность участникам и гостям конкурса и быть готовым к частичному финансированию мероприятия.

Генеральный директор Национальной телекомпании Украины (НТКУ) Зураб Аласания говорит, что Днепр вряд ли можно считать реальным претендентом, поскольку в городе нет достаточного количества сертифицированных гостиниц, а спортивный комплекс «Метеор» устарел и требует слишком больших вложений. Плюс ко всему непонятно как организовать досуг гостей между выступлениями. «Там, к сожалению, делать нечего — это промышленный город», — сетует Алсания.

По его словам, официального решения относительно Днепра пока нет, но в действительности на право быть следующей столицей «Евровидения» претендуют только Киев и Одесса. Однако и в этих городах немало своих проблем, которые могут свести на нет все усилия организаторов, отмечает глава НТКУ. В частности, это касается арены, которая по регламенту должна быть закрытой. Изначально Кличко предложил провести конкурс на стадионе «Олимпийский», где в разное время выступали Мадонна, Depeche Mode, Red Hot Chili Peppers, но из-за отсутствия купола он не подходит по параметрам, установленным ЕВС. Установка крыши не позволит подвесить на ней тяжелое оборудование.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

То же касается и стадиона «Черноморец» в Одессе. Сейчас наиболее вероятным местом проведения «Евровидения» считается Международный выставочный центр в Киеве, но он, по словам, Алсании, также требует серьезных бюджетных вливаний. Министр культуры Украины Евгений Нищук допустил возможность строительства новой арены во Львове или в Киеве на берегу Днепра.

Фактически место проведения конкурса необходимо выбрать в ближайшие дни. На следующей неделе глава НТКУ должен встретиться с наблюдательным советом «Евровидения» в Берлине и объявить им о решении Украины, но экономические и технические проблемы осложняются политическими мотивами. Во вторник Алсания заявил, что вопрос о столице конкурса застрял на улице Грушевского: «Дело — между президентом Петром Порошенко и премьер-министром Владимиром Гройсманом. Что происходит, знают только эти два человека».

Ранее Кличко потребовал от оргкомитета «не позорить страну» и обнародовать информацию о процессе выбора города, который примет музыкальное первенство. «Евровидение» — культурное событие, право проводить которую завоевала для Украины Джамала, превратили в какую-то политическую борьбу. И чем дальше затягивают «интригу», тем меньше шансов у любого города достойно подготовиться, чтобы на высоком уровне провести конкурс», — написал мэр Киева на своей странице в Facebook.

Правительство Украины выделило на проведение «Евровидения» более 16 миллионов долларов (450 млн гривен). Это очень низкий бюджет, особенно в сравнении с организаторами-рекордсменами. Самыми дорогими конкурсами «Евровидения» считаются шоу в Копенгагене в 2014 году (60 миллионов долларов), в Баку в 2012 году (46 млн) и в Москве в 2009 году (44 млн). Советник министра инфраструктуры Украины Яника Мерило заметила, что нынешние экономические условия предполагают аскетичный вариант «Евровидения». В 2002 году Эстония потратила всего восемь миллионов евро на организацию конкурса. По соглашению о коллективных расходах на «Евровидение» до половины затрат на проведение конкурса берет на себя «большая пятерка» (Великобритания, Франция, Германия, Испания и Италия) в обмен на места в финале.

35 лет первому показу фантастической картины «Приключения Электроника»

История фильма началась задолго до его выхода на экраны. В 1964 году писатель-фантаст Евгений Велтистов написал фантастическую повесть «Электроник — мальчик из чемодана», давшую начало циклу произведений об Электронике, в который также вошли повести «Рэсси — неуловимый друг» (1971), «Победитель невозможного» (1975) и «Новые приключения Электроника» (1984).

В конце 70-х режиссер Константин Бромберг, вдохновившись успехом фантастической дилогии Ричарда Викторова об отроках во Вселенной, решил поставить фильм по произведениям Велтистова. Константин Леонидович не был новичком в детском кино: в 1973-м он поставил драму о юном трубаче времен Гражданской войны «Был настоящим трубачом», а через два года снял киноповесть «У меня есть лев». Для написания сценария Бромберг пригласил самого автора повестей, а получившийся результат был впоследствии опубликован в сборнике «„Приключения Электроника“ и другие сценарии», вышедшем в Киеве в 1986 году.

Пока Велтистов создавал на основе первых двух повестей новую версию приключений Электроника, Бромберг был озабочен проблемой — где найти исполнителей главных ролей — Сыроежкина и Электроника. По началу планировалось, что их сыграет один мальчик, но режиссёр задумал снимать близнецов. После отчаянных поисков в начале 1979 года Одесская киностудия объявила всесоюзный розыск. Искали двух мальчиков-близнецов, которые должны были уметь буквально все, начиная с игры на гитаре и заканчивая вождением мопеда. Перед глазами режиссера и его ассистентов за время поисков предстали сотни пар. Искали везде: в Одессе, в Киеве, по республикам и областям СССР. И наконец – находка. В московской школе №23 учились братья Владимир и Юрий Торсуевы (они были по счёту 368-й парой), которые и пели, и плясали, и играли на гитаре, и гоняли на мопеде. Таким образом, судьба картины была спасена.

Торсуевы попали в кино благодаря завучу школы. Однажды она вошла на уроке в класс и строгим голосом сказала: «Торсуевы, на перемене зайди ко мне». Надо сказать, что Володя с Юрой не были подарком для школы, водились за ними хулиганские замашки, так что можно было ждать от такого вызова всего что угодно. Когда же братья пришли к ней в кабинет, то завуч протянула им повестку, в которой было указано, куда и когда явиться на фотопробы.

Вспоминает Юлия Константинова, второй режиссер фильма: «Однажды стоял мороз под 40 градусов, и, кроме братьев Торсуевых, на встречу никто не пришел. Привела их мама. Они что-то прочитали, сыграли на гитаре, спели. И хотя на главные роли мы планировали мальчиков помладше, но утвердили все же 12-летних Торсуевых. Юра на пробах стал Электроником, а Володя – Сыроежкиным, но что-то не получалось. Тогда режиссер поменял их местами – и съемка пошла как по маслу. Для фильма волосы братьям покрасили в светло-рыжий цвет, и так они ходили в школу. Мальчики умоляли разрешить им постричься, но потом привыкли».

У Торсуевых были звонкие, но совершенно не поставленные голоса. К тому же во время съёмок их голоса начали ломаться, а поскольку большая часть картины снималась в Одессе, то к концу съёмок мальчики приобрели одесский говор, из-за чего при монтаже все их реплики были переозвучены другими актёрами. Электроник говорил голосом Надежды Подъяпольской, а Сыроежкина озвучила Ирина Гришина. А пели за них две Елены — Шуенкова и Камбурова. Между тем, Бромберг с самого начала хотел, чтобы Электроник и Сыроежкин говорили разными по тембру голосами, дабы зрителям было легче их различать, поэтому переозвучка была выполнена двумя актёрами, а не одним. Это и объясняет, почему Сыроежкин и Электроник на протяжении всего фильма говорят совершенно разными по звучанию голосами — Сыроежкин говорит с небольшим хрипом и басом, а у Электроника голос имеет мелодичный оттенок. Единственные фрагменты, которые не были переозвучены — смех Сыроежкина после того, как ему представляется Электроник в сцене их знакомства, и признание Сыроежкина («Ну, что уставились? Сыроежкин-то я!»).

Юлия Константинова: «С появлением Торсуевых внезапно возникла проблема. Когда мы в Одессе поставили их в кадре рядом с Гусевым, то этот по роли хулиган-верзила оказался им по плечо! Это было ЧП. Надо снимать, а у нас нет Гусева! В последний решающий день я заглянула в одесский интернат. Только вошла, а на меня, скатившись с перил, свалился смешной длинный конопатый мальчишка, Вася Скромный. Он и стал нашим неподражаемым Гусевым».

В роли девочки Майи Светловой Бромберг видел Яну Поплавскую, прославившуюся благодаря фильму о Красной Шапочке, но юная звезда закапризничала и отказалась. Никому не известная тогда Оксана Фандера тоже претендовала на Майку, но ей, в результате, досталась эпизодическая роль школьницы, которая всё время путает фамилию Чижикова. Оксана Алексеева сама пришла на съемки и, подойдя к оператору фильма Константину Апрятину, наивно спросила: «А когда же я буду сниматься?». Апрятин сам сделал пробу, и девочка попала в картину. После съемок все мальчишки по секрету рассказывали, что немножко были в нее влюблены.

Максима Калинина, сыгравшего интеллектуала Королькова, нашли в бассейне «Динамо» и прямо там же сделали кинопробы, которые занесли в картотеку киностудий. Когда же с ним сделали пробу к «Электронику», то она ему очень не понравилась, и он до конца жизни не знал, чем тогда приглянулся Бромбергу. К тому же, как выяснилось, по замыслу художника-постановщика Владимира Лыкова, персонаж Корольков («Профессор») должен был выглядеть как долговязый блондин в очках. Однако утверждённый на эту роль Максим Калинин представляет собой полную противоположность — невысокий брюнет с нормальным зрением.

Профессора Громова, который изобрел Электроника, предлагали сыграть многим известным актерам, но ни один не подошел. Профессор Ростислава Плятта показался режиссеру слишком вальяжным. Бруно Фрейндлих заболел сразу после проб. На роль пробовался и Леонид Броневой, но после его ссоры с оператором, Бромберг решил не осложнять климат в коллективе. Худсовет уговаривал утвердить Владимира Этуша – он удачно снялся в роли Карабаса Барабаса, но режиссер посчитал, что Этуш был слишком ярок для этой роли. Не прошел пробы и Алексей Сафонов. А Николай Гринько только что снялся в «Сталкере» Андрея Тарковского, и ему не очень-то интересно было сниматься в детском фильме, но поскольку он был штатным актером киностудии, то его обязали сниматься в «Электронике». После съемок актер изменил свое мнение о картине и охотно выступал с ней на творческих вечерах.

Ассистентку профессора Громова Машу могла сыграть Ирина Муравьёва, но она не смогла из-за плотного съёмочного графика. Лия Ахеджакова не попала в картину из-за слишком неуживчивого характера. У Евгении Ханаевой не получился дуэт с Гринько. А появившаяся на пробах Елизавета Никищихина так здорово отыграла вместе с ним, что режиссёр мгновенно её утвердил.

Когда Бромберга спросили, кого он видит в роли предводителя банды Стампа, тот ответил: «Луи де Фюнеса», — после чего ассистент по актёрам позвонила Анатолию Папанову, но тот был занят. Владимир Басов неохотно согласился сниматься, потому как одну из ролей в картине играла его бывшая жена Роза Макагонова, хотя совместных эпизодов у них не было. Однажды съемка фильма из-за него чуть не сорвалась. Басову сшили костюм на три размера больше, он рассердился, а потом скомандовал перепуганной художнице по костюмам: «Девочка, снимайте штаны!» Ему удалось влезть в ее белые джинсы, после чего он нашел в гримерной черный свитер и остался доволен нарядом.

На роль учителя математики по прозвищу Таратар утвердили Евгения Весника. Впоследствии оказалось, что у Таратара был прототип. Когда Велтистов писал свою повесть, он часто посещал настоящую физико-математическую школу, где работал учитель Танатар, очень любивший своих учеников и даже выпускавший газету на «танатарском» языке — языке математических формул. А сам Евгений Яковлевич говорил, что он придал своему персонажу черты нескольких людей: манеру разговаривать немного в нос и изумлённый, вечно детский взгляд он взял от Самуила Маршака, а знаменитую прыгающую походку (болтающиеся за спиной руки-плети) — у врача своей районной поликлиники. Персонаж получился настолько достоверным, что советские дети долго присылали Веснику письма, уговаривая его поработать у них учителем.

Учителем физкультуры Ростиславом мог стать Сергей Филиппов, но он заболел. В итоге эту роль сыграл Николай Боярский, дядя Михаила Боярского.

Съёмки проходили в течение восьми месяцев в Одессе. Всё это время дети-актёры жили одни в гостинице, работали и получали зарплату — 120 рублей в месяц. Вначале они сами не понимали, почему вдруг стали такими богатыми. Но затем освоились: тратили деньги на мороженое, лимонад, сигареты, походы в парк и… ездили в школу на такси (тогда это удовольствие стоило один рубль). Школу ребята посещали довольно неохотно — она была украинской и с углублённым изучением английского языка. По воспоминаниям Владимира Торсуева, съёмочный процесс шёл довольно легко и свободно, режиссёр не «давил» на ребят и прислушивался к их мнению, барьера между детьми и взрослыми профессиональными актёрами не было. Более того, близнецы могли и поспорить с режиссером. Володя мог ему сказать, например: «Откуда вы можете знать, как разговаривают дети в двенадцать лет? Вам же – пятьдесят! Я это лучше знаю». И режиссер соглашался с двенадцатилетним мальчишкой.

Цветопередача плёнки «Свема» была такова, что актёрам приходилось накладывать плотный грим и ярко красить губы розовой помадой (красная на плёнке имела синеватый оттенок). Торсуевым для съёмок красили волосы в яркий блонд по моде тех лет. Существует предположение, что именно поэтому через несколько лет мальчики начали быстро лысеть. После того как в армии им сбрили волосы, кудри окончательно пропали.

Во время съемок дети быстро росли. Приходилось постоянно перешивать им костюмы, и Торсуевым пришлось дважды сменить школьную форму. Девочка в одном дубле улыбнулась полным ртом зубов, а в следующей сцене у нее уже нет передних зубов!

Вспоминает Константин Бромберг: «Мне нужно было, чтобы класс веселился, глядя, как Электроник доказывает теорему Пифагора. А дети устали и не хотели смеяться. Я выхожу к доске, даже не зная, что сейчас сделаю, и говорю: «Ребята, я вам покажу позывные радио Австралии, смех птицы ку-ки-бурры». И начинаю по сумасшедшему ржать. Весь класс лежал от хохота!»

Декорации школы были построены на Одесской киностудии, после чего съемки оказались на грани срыва. На съемочную площадку заявилось с десяток хмурых пожарных, которые потребовали снести декорации. На следующее утро они снова открыли павильон и обалдели. Вся съемочная группа – впереди больше сотни детей, за ними взрослые – стояла кольцом. Вперед вышел Гринько и отчеканил: «Только через наши трупы!» – после этого пожарным пришлось отступить.

Для съёмок сцены, в которой Рэсси в исполнении эрдельтерьера Чингиза сгрызает пистолет Урри, были куплены в Детском мире два пистолета. У одного из них загодя отпилили дуло для того, чтобы подменить после прыжка собаки и при помощи монтажа создать впечатление, что это именно собака откусила ствол. В процессе репетиций и съемки дублей все члены группы дурными голосами по очереди спрашивали: «Чингиз, хочешь курочки?» – на что пес реагировал мечтательным поскуливанием – потом при озвучании на это поскуливание записывали речь. Наконец дошли до сцены с откусыванием пистолета. Чингиз на втором дубле прыгает и на самом деле откусывает ствол у целого пистолета. У Караченцова глаза сами полезли на лоб, он машинально проговорил свой текст: «Ты зачем оружие съел?», а потом полез Чингизу в пасть, чтобы вытащить осколки – не дай Бог, псина подавится. Режиссер забился в истерике: какой дубль запороли! Члены съемочной группы его утешали, что все получилось наилучшим образом, а как Николай полез в собачью пасть, прекрасно отрежется при монтаже. На этом съемку свернули, тем более, что не осталось целого пистолета – один отпилили, а второй сожрали. В картину вошел именно этот дубль.

Константин Бромберг с теплотой вспоминал Чингиза: «Эпизод: Урри мчится на мотоцикле, Чингиз бежит за ним. Мы едем на операторской машине параллельно по шоссе, снимаем. И вдруг Чингиз всех обгоняет, резко останавливается и как-то предупреждающе поднимает переднюю лапу. Наш водитель тормозит, и мы понимаем, что Чингиз нас спас – прямо по ходу (а водитель все время смотрел в заднее стекло на собаку) перед нами открытый канализационный люк! В другой раз мы с оператором Апрятиным страшно ругались, решая, каким объективом снимать сцену. В разгар нашего спора подбегает Чингиз и… несет в зубах объектив, который нас устроил и помирил!»

Мотоцикл для Урри-Караченцова дал напрокат житель Прибалтики за очень большие по тем временам деньги. К тому же он получал зарплату как член съемочной группы. А взяли его мотоцикл, потому что он был навороченный, и узнать в нем «Яву» было затруднительно. В какой-то момент владелец мотоцикла решил выдвинуть условие, чтобы ему подняли плату. Расчет был на то, что второй такой не найти, и уже полфильма отснято с этим. Ему отказали, тогда он демонстративно поехал домой, но администратор группы позвонил гаишникам, и те его просто не выпустили из Одесской области.

Кстати, Караченцову досталось в эпизоде, когда на голову Урри падает штанга (бутафорская). При падении он напоролся на сук, но режиссёру ничего не сказал — лишь по завершении съёмок поехал в больницу, где ему наложили шов.

Действие картины разворачивается в Москве, но единственное прямое упоминание города — это эпизод первой серии, в котором ассистентка Громова принимает Урри за монтёра Мосэнерго. Показанные в кадре пейзажи для Москвы совершенно не характерны. Папа Сыроежкина приезжает домой на грузовике с надписью на украинском «Мінавтотранс» и госномером серии ОГ, которая в то время использовалась в Одесской области, что выдаёт реальное место съёмок. Помимо Одессы, фильм снимался в Вильнюсском микрорайоне Лаздинай.

Музыку к картине написал Евгений Крылатов. Бромберг заставлял композитора по нескольку раз переделывать композиции, так что однажды Крылатов, споря с режиссёром, дошёл в тапочках на босу ногу и без пальто от площади Маяковского до Белорусского вокзала, а на улице стояла холодная осень. Но подобные жертвы окупились многократно. Песни из фильма вскоре после телепремьеры вышли на пластинке журнала «Кругозор» и на гибкой пластинке завода «Грамзапись», после чего за ними закрепился статус шлягеров.

Премьера фильма состоялась 23 марта 1980 года в кинозале одесского санатория «Украина», а 2 мая картина вышла в телеэфир. Кроме того, детищу Бромберга был посвящен специальный — «детский» — выпуск «Кинопанорамы», показанный на Центральном телевидении 18 октября того же года.

Картина в 1982 году была удостоена Государственной премии СССР, а в 2006 году журнал «Мир Фантастики» поставил Электроника на 1 место в списке «Самые-самые роботы», автор написал: «Советский киборг ручной сборки, мучающийся сложными этическими вопросами, — один из тех немногих „философских камней“ в фантастической алхимии нашего детства, благодаря которым окружающий мир на какое-то время действительно становился золотым».

После выхода фильма Торсуевы узнали, что такое слава. С ними приключались и приятные, и неприятные моменты. Где-то через полгода после премьеры близнецы пошли в Большой театр. В антракте к ним подошла женщина и спросила: «Это вы играли. ». Юра сразу же ответил: «Нет, это не мы». А она говорит: «Ну, все равно. Даже если это не вы, дайте мне автограф». Юра обычно сваливал раздачу автографов на Володю. Как только он расписался на ее бумажке, его прижали в один угол, Юру в другой, и Сыроежкин с Электроником сорвали начало второго действия минут на двадцать. Письма от поклонников близнецы получали мешками. Они сумели прочитать все послания, но вот ответить на все не смогли. В день случалось писать по 20-25 писем. А некоторые впечатлительные «поклонники» жили рядом и приносили неприятности: расписывали подъезд дома, где они жили, в восторге кидали в дверь помидорами, а мелом во дворе писали «Мы вас любим!». Поскольку все знали, что Сыроежкин в фильме был хулиганом, то расплачиваться за проказы фанатов приходилось братьям. Долгое время, если в их микрорайоне происходила какая-нибудь неприятность, всегда находилась старушка, которая заявляла милиции, что это сделал Сыроежкин. И милиция приходила в квартиру к Торсуевым. Создатели картины до сих пор получают благодарные письма со всего мира. А искусствоведы, разгадывая загадку популярности Электроника, защитили 12 диссертаций (в том числе, в научных трудах упоминался и феномен Рэсси).

эДо сих пор ходят слухи о съемках второй части. В 2010 году сам Бромберг объявил о том, что собирается снимать продолжение. В фильме должны были принять участие Владимир и Юрий Торсуевы, а снимать 30-серийный сериал планировалось в США. По словам Юрия Торсуева, «каждая серия основана на каком-то неизвестном открытии российской науки. Электроник, согласно сценарию, пережил все невзгоды последних лет. Сыроежкин стал директором института, в котором раньше работал профессор Громов. У Сергея родился сын, в чём судьба героя полностью совпадает с моей. Сыроежкин-младший будет очень похож на отца и станет главным действующим лицом». Однако этому проекту не суждено было случиться. В настоящий момент поговаривают о том, что продолжение снимет Первый канал, а сниматься в нем будут Николай Караченцов и Константин Хабенский. Что касается самого сюжета, то в том же 2010-м его адаптировали для современной молодежи — на СТС вышел 40-серийный сериал «Нанолюбовь». Действие было перенесено в современную Россию, главные герои повзрослели и поменяли пол (это студентка журфака Нина Колесникова и робот Нана, её случайная портретная копия), из-за чего все внимание переместилось на абсолютно не затрагиваемую в «Приключениях Электроника» романтическую тему.

Сам Бромберг впоследствии хотел пригласить весь детский состав в свой следующий фильм «Чародеи», где они должны были сыграть домовых. Но родителям не понравилось, что их дети должны будут играть нечисть, и идея так и осталась нереализованной.

Такова судьба одного из любимых фильмов советской детворы, который, как и «Гостья из будущего», поражает современного зрителя наивностью и чистотой, которых порой так не хватает современному кино.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

…Я уезжаю [1] на фронт… Мы едем туда на большое, ответственное, опасное дело. Фрунзе назначен командующим 4-й армией. Меня пригласил ехать вместе с собой. Партийный комитет скрепя сердце отпустил и благословил. Теперь все кончено. Через несколько дней уезжаем. Какую там буду вести работу, пока точно не знаю, но полагаю, что ту же, что вел за эти две недели своего политического скитания по Ярославской губернии: агитация, пропаганда, организация, налаживание всевозможных контактов, смещение и назначение различных политических ответственных работников и т. д. Едем куда-то на Пермь, а может быть, и в другое место: пока что питаюсь лишь слухами…

Оставляю дорогое Иваново. Сколько тут было положено труда, сколько тут было пережито радостей и страданий! Здесь впервые получил я политическое крещение, здесь понял правду жизни, осветил ею свою юную душу и загорелся…

Вот уже скоро два года, как горю, горю, не угасая. Как робки, неопытны были мои первые революционные шаги! Как тверды, спокойны, уверенны они теперь! Неизмеримо много дали мне эти два года революции! Кажется, целую жизнь не получил бы, не понял бы, не пережил бы столько, сколько взято за время революционной борьбы. Все самое лучшее, самое благородное, что было в душе, все обнажилось, открылось чужому горю, чужому и собственному взору. Открылись новые богатства, о которых прежде не думал. Например, умение говорить, ораторские способности — прежде как-то совершенно не замечал. Теперь они, эти способности, развиваются и крепнут. А я радуюсь их расцвету, с ними цвету и сам.

И теперь, оставляя тебя, мой родной черный город, я жалею об одном что не буду жить и работать среди рабочей массы, среди наших твердых, терпеливых, страдающих пролетариев. Привык, сросся я с ними. И отрываясь чувствую боль. Вернусь ли? А если вернусь — когда, при каких условиях, кого застану, кого не будет? Прощай же, мой черный город, город труда и суровой борьбы! Не ударим мы в грязь лицом, не опозорим и на фронте твое славное имя, твое геройское прошлое. Мы оправдаем название борцов за рабочее дело и все свои силы положим и там, как клали, отдавали их здесь, у тебя. Неизмеримою радостью ширится душа. Тихою грустью разлуки томится, печалится она. Прощай же, прошлое — боевое, красивое прошлое! Здравствуй, грядущее, здравствуй, новое, неизведанное — еще более славное, еще более прекрасное!

26 февраля

ЧАПАЙ

Здесь по всему округу можно слышать про Чапаева и про его славный отряд. Его просто зовут Чапай. Это слово наводит ужас на белую гвардию. Там, где заслышит она о его приближении, подымается сумятица и паника во вражьем стане. Казаки в ужасе разбегаются, ибо еще не было, кажется, ни одного случая, когда бы Чапай был побит. Личность совершенно легендарная. Действия Чапая отличаются крайней самостоятельностью; он ненавидит всевозможные планы, комбинации, стратегию и прочую военную мудрость. У него только одна стратегия — пламенный могучий удар. Он налетает совершенно внезапно, ударяет прямо в грудь и беспощадно рубит направо и налево. Крестьянское население отзывается о нем с благодарностью, особенно там, около Иващенковского завода, где порублено было белой гвардией около двух тысяч рабочих.

В случае нужды — Чапай подымает на ноги всю деревню, забирает с собой в бой всех здоровых мужиков, снаряжает подводы. Я говорил с одним из таких «мобилизованных»: ничуть не обижается, что его взял Чапай едва не силой.

«Так, говорит, значит, требовалось тогда — Чапай не ошибается и понапрасну забирать не станет».

Крайняя самостоятельность, нежелание связаться с остальными красными частями в общую цепь повели к тому, что Чапай оказался устраненным. Кем и когда — не знаю. Но недавно у Фрунзе обсуждался вопрос о том, чтобы Чапая пригласить сюда, в нашу армию, и поручить ему боевую задачу продвигаться, мчаться ураганом по Южному Уралу, расчищая себе дорогу огнем и мечом.

Ему поручат командование отдельной частью, может быть, целым полком. Высказывались опасения, как бы он не использовал своего влияния и не повел бы красноармейцев, обожающих своего героя, на дела неподобные. Политически он малосознателен. Инстинктивно чувствует, что надо биться за бедноту, но в дальнейшем разбирается туго. Фрунзе хотел свидеться с ним в Самаре и привезти оттуда сюда, в район действий нашей армии.

Через несколько дней Фрунзе должен воротиться. С ним, может быть, приедет и Чапай.

27 февраля

НАЗНАЧЕНИЕ

Получена телеграмма: Фрунзе предписывает ехать к Чапаеву в Александров-Гай и поставить там политическую работу во вновь формирующейся дивизии. Имеется уже приказ. Завтра думаю выезжать. Работать плечом к плечу с Чапаевым — задача весьма занимательная. Он личность незаурядная, спать не любит, и думаю, что наша новая дивизия скоро пойдет в работу.

9 марта

ЧАПАЕВ

…Утром, часов в семь, я увидел впервые Чапаева. Передо мною предстал типичный фельдфебель, с длинными усами, жидкими, прилипшими ко лбу волосами; глаза иссиня-голубые, понимающие, взгляд решительный. Росту он среднего, одет по-комиссарски, френч и синие брюки, на ногах прекрасные оленьи сапоги. Перетолковав обо всем и напившись чаю, отправились в штаб. Там он дал Андросову много ценных указаний и детально доразработал план завтрашнего выступления. То ли у него быстрая мысль, то ли навык имеется хороший, но он ориентируется весьма быстро и соображает моментально. Все время водит циркулем по карте, вымеривает, взвешивает, на слово не верит. Говорит уверенно, перебивая, останавливая, всегда договаривая свою мысль до конца. Противоречия не терпит. Обращение простое, а с красноармейцами даже грубоватое…

Я подметил в нем охоту побахвалиться. Себя он ценит высоко, знает, что слава о нем гремит тут по всему краю, и эту славу он приемлет как должное. Через час с ним еду на позицию, в Казачью Таловку, где стоит Краснокутский полк. Завтра, в восемь утра, общее наступление.

«Меня, говорит, в штабе армии не любят и считают даже врагом советской власти, хотя я в партии коммунистов состою уже более года. А это вот почему. Когда мне приходилось спасать Пугачев и Саратов, там, в Пугачеве, Совет работал плохо. А надо было бороться с белогвардейцами и экстренно мобилизовать крестьян. Вот я и стал все это делать сам, потому что делать было необходимо, а делать некому. Ну, пошли кляузы да поклепы там, в штабе, и взъерошились. Да и до сих пор не могут изменить мнения, хотя уж и убедились, что я борюсь за Совет. Ничего, рассеется, да и мало меня это беспокоит. С товарищами я лажу, они меня знают и любят…»

13 марта

МИТИНГИ ЧАПАЯ

Для организованных, сознательных рабочих теперь смешны, даже возмутительны были бы его ультрадемагогические приемы, но тут, среди крестьян-красноармейцев, сходило, и не только сходило, а имело еще и колоссальные положительные последствия.

— Товарищи, я не потерплю того, что происходит, я буду расстреливать каждого, кто наперед будет замечен в грабеже. Сам же первый и застрелю. А попадусь я — стреляй меня, не жалей Чапаева. Я ваш командир, но командир только в строю; на воле я ваш товарищ. Приходи ко мне в полночь и за полночь, надо — так разбуди, я завсегда с тобой поговорю, скажу что надо. Обедаю — садись со мной обедать, чай пью — и чай пить садись. Я к етой жизни привык. Я академиев не проходил и их не закончил, а вот все-таки сформировал четырнадцать полков и во всех в них был командиром. И там везде был у меня порядок, там грабежу не было, не было и того, чтобы из церкви утаскивали сосуды золотые и рясу поповскую. Поп, известное дело, обманывает народ. Поп потому нам и опротивел, что говорит — «ты не ешь скоромного», а сам жрет, «ты, говорит, не тронь чужого», а сам ворует, вот почему он нам опостылел. А все-таки веру чужую не трожь, она тебе не мешает. Верно ли, товарищи, говорю?

— Верно, верно, — гремело в ответ.

— Ты вот тащишь из чужого дому, а ведь это и без того все твое, раз окончится война — куда же оно все пойдет, как не тебе? Все тебе. Отняли у буржуя сто коров — сотне крестьян отдадим по корове, отняли одежу — и одежу разделим, верно ли говорю?

Лица у всех оживленные. Он сумел зацепить за душу и теперь душу этой массы держал в своих руках.

— Не тащи, — продолжал он, останавливаясь и запинаясь иногда, не находя, что сказать дальше, — не тащи, а собери все в кучу и отдай своему командиру. Он продаст, а деньги положит в полковую кассу. Все будем продавать, а деньги складывать в ету кассу. А когда тебя ранят — вот тебе из етой кассы сто рублей, убьют тебя — раз по сто рублей всей твоей семье. Вот как, а не так. Верно ли, товарищи? (Взрыв одобрительных, восторженных криков.)

Я ему после заметил, что эта мера — продажа всего чужого захваченного имущества в пользу полка — мера сомнительного достоинства, что имущество переходит совнархозу.

— Мы, — говорит, — только мелочь, а крупное не тронем, да потом ведь эта касса все равно потом перейдет всему государству.

Он на митингах резок и прям, но совсем нельзя сказать, чтоб он плыл по течению и потакал массе. Насколько он быстр в решениях, настолько же тверд и в проведении этих решений. Свое дело знает, в себя верит крепко, в чужих советах не нуждается и делает все самостоятельно. Работник он неутомимый. Голова не знает иных забот, кроме своего дела. Оно его поглощает всецело. В ночь моего отъезда, например, он сидел до шести часов утра и все разрабатывал план переброски полков на Шильную Балку, писал приказы, говорил по прямому проводу с центром, а меня будил через каждый час, чтобы подписать тот или иной приказ. Работник, повторяю, неутомимый. Инициативы в нем много. Ум у него простой и ясный, схватывает все быстро и схватывает за самую сердцевину. В нем все простонародно и грубо, но и все понятно. Лукавства нет, за лукавство можно и по ошибке принять требуемую иногда обстоятельствами осторожность. Словом, парень молодец. Натура самобытная, могучая и красивая.

22 марта

ЧАПАЕВ

Его личность поглотила мое внимание. Я все время к нему присматриваюсь, слушаю внимательно, что и как он говорит, что и как делает. Мне хочется понять его до дна и окончательно. Во время пути мы были все время вместе, ехали неразлучно в одной повозке и наговорились досыта. Я говорю о поездке из Алгая в Самару на лошадях. Путь грандиозный, свыше четырехсот верст. Мы были в пути четыре дня: выехали семнадцатого в час дня, приехали двадцать первого в три часа дня.

Чапая всюду крестьяне встречали восторженно: в Совете лишь только узнавали, что приехал Чапай, — начинали говорить шепотом, один другому передавал, что приехал Чапай, и молва живо перебрасывалась на улицу. Стекался народ посмотреть на героя, и скоро Совет сплошь набивался зрителями. А когда уезжали, у ворот тоже стояли любопытные и провожали нас взорами. Популярность его всюду огромная, имя его известно решительно каждому мальчугану. В одном селе попали как раз на заседание Совета. Его пригласили «хоть что-нибудь сказать», и он рассказал крестьянам о положении наших дел на фронте. Крестьяне шумно выражали ему свою благодарность. В другом селе мы никак не могли найти Совет — он оказался заброшенным куда-то в овраг, на далекую окраину и помещался почти что в сарае. Приехали мы часов в девять вечера. Там никого из советских не было, только дежурил дедка-сторож.

Немедленно вызвали председателя; тот вошел и стал как-то по-рабски кланяться, стоял нерешительно, уныло и опасливо оглядываясь. От вестового он уже знал, что его требовал Чапаев. Чапай распек его на все корки и наутро же «приказал» перенести Совет куда-нибудь в центр села, в хорошую квартиру, а в Совете назначить бессменное дежурство. Вообще он поступает весьма самостоятельно в делах и не только военных.

Мы с ним за эти четыре дня, повторяю, говорили очень много. Он еще подробнее рассказывал мне о своем прошлом житье-бытье и все горевал, что судьба у него сложилась нескладно и не дала возможности развиться как следует. Он, разумеется, сознает и свою невоспитанность и необразованность, свою малую развитость и невежественность. Все хорошо видит, скорбит душой и стремится страстно перевоспитаться и скорее, как можно скорее научиться всяким наукам. Ему хочется ознакомиться с русским языком, ознакомиться с математикой и т. д. Мы договорились, что свободное время я буду с ним заниматься, буду направлять по возможности его самообразовательную работу. Говорили мы немало и на темы политические. Он все внимательно и жадно слушает, потом высказывается сам — просто, хорошо и правильно. Мысль у него правильная и ясная. По пути мы заезжали к нему в семью, которая живет в деревне Вязовка, Пугачевского уезда, верстах в пятидесяти от Пугачева. У него там старик со старухой, трое ребят (два мальчугана и девчурка) и еще женщина-вдова со своими двумя ребятами.

Там у него полное хозяйство, есть живность, есть и пашня. Семья его живет, видимо, не нуждаясь, на стол они наставили нам много всякого добра.

Ну, наконец, после долгих мытарств, добрались до Самары. Явились к Фрунзе. Он рассказал нам пока в общих чертах о положении на всех фронтах, а вечером пригласил к себе пить чай и окончательно договориться о нашей дальнейшей работе. Тов. Сиротинский пришел за мной прежде времени. Я сначала не понял, зачем он меня увлекает, — оказалось, это Фрунзе хотел меня спросить относительно Чапая, кто он и что он, можно ли его назначить на большой и ответственный пост. Я откровенно высказал ему свое мнение о тов. Ч(апаев)е, и он согласился, сознавшись, что сам склонен думать таким же образом. Фрунзе назначает его начдивом Самарской, в которую войдет, между прочим, и наш Иваново-Вознесенский полк. У нас, как известно, под Уфой дела никуда не годятся. Уфу наши сдали и отступают дальше. В связи с этим изменяется и наша дальнейшая работа. Мы ведь предполагали идти на Туркестан добывать хлопок. Теперь же приходится сосредоточиваться в районе Самары. Фрунзе мне высказал даже опасение, что мы снова можем потерять Самару, потерять весь этот край.

29 марта

САМАРА — ВЯЗОВКА

…Черт знает как затомила эта дорога, я даже заболел. Два дня ехали по степи ужасным бураном, однажды сбились даже с пути, хорошо еще, что возницы ущупали скоро дорогу. Метет и крутит отчаянно, ехать приходится наглухо закутавшись в тулуп. С Чапаевым разговорились только на последнем перегоне, верст за двадцать пять до Вязовки. Я ему высказал свое изумление на то обстоятельство, что до сих пор он все еще крестится, рассказал, насколько помнил, историю происхождения религиозных верований и поклонений, захватил по пути и политическую экономию. Потом указал ему на то, как мелочное бахвальство роняет его в чужих глазах, и он вполне со всем этим согласился, задумав избавиться от недочетов. Его особенно интересует электричество, устройство беспроволочного телеграфа, граммофона и т. д. И на эти вопросы, поскольку сам знаю, отвечал и объяснял, сознавшись, что тайна граммофона непонятна и мне самому.

Особенное же удовольствие доставляют ему воспоминания из боевой жизни, когда он подымал двести — двести пятьдесят человек в одном белье и отымал только что потерянные пулеметы, отымал почти голыми руками, благодаря исключительно смелому натиску.

Ворвался однажды в селение, где были уже чехи; те открыли пальбу ускакал. Под Уральском был окружен превосходными силами, перепорол комиссаров и командиров за бездеятельность, поднял всех на ноги и вывел без потерь.

Вспомнил, как в далеком детстве, когда было девять-десять лет, взял у часовщика две копейки — семишник, купил на него арбуза, съел, захворал и пролежал шесть недель. Мать, когда узнала, и молебны давай служить, и в то место, откуда взят был семишник, серебра покидала рубля два-три и, наконец, «вылечила» своим заступничеством.

Это воспоминание врезалось в душу и до сих пор удерживает взять что-то чужое — охватывает какой-то инстинктивный страх перед наказанием свыше.

Наконец доехали в Вязовку. Экстренно объявили на вечер устройство спектакля, а прежде часа три проводили митинг. Спектакль, пустейший по содержанию и скверный по игре, открыли только в полночь, закончив около двух часов. Мне сильно занедужилось, наутро выехать, таким образом, не смогли и остались до следующего утра, а сегодня в Народном доме думаю прочитать свою незабвенную «Парижскую коммуну». Теперь уж в эти края, пожалуй что, долго не попадем, будем держаться ближе к Самаре.

10 апреля

УРАЛЬСК — БУЗУЛУК

Шестого была получена телеграмма от Фрунзе. Он извещал, что по приказанию главнокомандующего мы с Чапаевым должны немедленно выехать в Бузулук, местонахождение штаба нашей дивизии.

Я пришел от Гамбурга [2] часов в двенадцать ночи. Чапай сидел и ждал меня. Только что перед этим, часа за четыре, у нас произошла в некотором роде сцена. Дело в следующем: я пришел к нему, чтобы поговорить относительно бригадного приказа 30-й (22-й) дивизии о наступлении на поселок Мергелевский, дать критику на этот приказ и выяснить по возможности причины огромной неудачи, постигшей нас при этом наступлении. Во главе комиссии по разбору дела Фрунзе поставили меня. Чапай же был придан как военный знаток. Приказ Чапай взял у меня еще до обеда и хотел с ним ознакомиться заблаговременно, подумать о нем наедине. Когда я пришел, он что-то диктовал товарищу Демину [3] , писавшему на машинке, — это был приказ комбрига, детально и умно раскритикованный Чапаем.

— Хочешь, я тебе его прочитаю? — спрашивает он меня.

— Почитай, — говорю, — может быть, что будет не так, исправим вместе.

— Нет, вы можете дать свою критику отдельно, вы критикуйте со своей стороны, а я со своей, с военной…

— Так зачем же нам разбиваться, давайте вместе, — говорю ему, ущемленный в самое сердце этой холодной формальностью и официальностью…

На этом разговор и окончился. Он прочитал мне приказ и свою критику. Потом начал хвалиться своим умением, знанием, пониманием дела.

— Вот что, Чапай, — говорю ему. — Ты хороший вояка, ты смелый боец, я этому верю, это в тебе ценю, за это уважаю, но сознайся же сам, что стратег — стратег в научном смысле слова — ты все-таки слабый.

Он вспылил, осердился, повысил тон.

— Я слабый стратег? Нет. Я скажу вам, что у нас в армии еще не было и нет такого стратега, как я. Подтверждаю, что я лучший стратег, хоть этому по книгам и не учился. А вся эта сволочь, которая меня не считает за стратега, — они просто контрреволюционеры, и больше ничего. Они меня вот и до сих пор все гоняют без дела, а на фронт не пускают. Они подкапываются под меня, вот что.

Я, конечно, понимал, что в числе не признающих его стратегом «сволочей» он совершенно не имел меня, но полушутя и совершенно спокойно спросил:

— Так, значит, выходит, что и я сволочь?

Он как-то опешил, растерялся, застыдился.

— Нет, про вас я не говорю, я про «них» только.

Мне почему-то (верно, все из-за его официального тона вначале) было не по себе. Постояв минуту, подаю ему руку и говорю «прощай». Повертываюсь и ухожу. Я знал, что ему будет тяжело и неловко после моего ухода, но пусть пораздумает, пусть поразмыслит и покается перед собою.

Теперь, когда я вернулся от Гамбурга, он сидел у меня и ждал. Я прошел мимо к себе в комнату, не сказав ни слова, разделся и сел к столу. Он передал мне отпечатанную на машинке писульку следующего содержания:

«Тов. Фурманов! Прошу обратить внимание на мою к вам записку. Я очень огорчен вашим таким уходом, что вы приняли мое выражение на свой счет, о чем ставлю вас в известность, что вы еще не успели мне принести никакого зла, а если я такой откровенный и немного горяч, нисколько не стесняюсь вашим присутствием и говорю все, что на мысли, против некоторых личностей, на что вы обиделись, но, чтобы не было между нами личных счетов, я вынужден написать рапорт об устранении меня от должности, чем быть в несогласии с ближайшим своим сотрудником, о чем извещаю вас как друга. Чапаев».

Эта простая записка меня тронула.

— Полно, дорогой Чапаев, — говорю ему. — Да я и не обиделся вовсе, а если несколько расстроился, то ведь совсем по другой причине. — Тут я ему ничего не сказал, а потом, дорогой, когда уже ехали, сообщил настоящую причину своего недовольства в то время и заставил его признаться в нетактичности по отношению ко мне. Он уже напечатал рапорт об увольнении и показал его мне.

— Как вы смотрите на этот рапорт?

— Считаю его сущей нелепостью, — говорю ему. — Рапорт совершенно не нужен, это недоразумение.

Затем он сообщил мне, что, согласно приказа главнокомандующего, мы должны выехать в Бузулук.

Сейчас же, ночью, сделали все, что нужно, добыли у коменданта две пары лошадей, а на заре, в сопровождении двух товарищей, помчались в Бузулук. Выехали седьмого, а вечером восьмого, то есть через полутора суток, были уже в Бузулуке, промчавшись двести верст. Дорогою мы с ним о многом говорили. Он рассказывал мне о своем прошлом. Оказалось, что когда ему было лет восемнадцать, то есть годов пятнадцать-шестнадцать назад, он в течение двух лет был шарманщиком. Тогда у него была девушка Настя, плясунья и певунья, с которой он жил вплоть до самой солдатчины.

Дальше он был торговцем. Рассказывал, как неоднократно обманывал купцов-торговцев в отместку за то, что они сами многократно его обманывали и подчас разоряли окончательно, на последние гроши.

— Я всю жизнь прошел, — говорил он мне. — Вся эта торговля и весь капитал — только на обмане все и построено. Я это понял на себе, из самой жизни понял, и убедился, что, пока мы у богача не отымем его богатство, пока мы все не передадим беднякам, — покою не будет. Вот почему я и коммунистом-то сделался — тут я лучше Ленина все понимаю.

Всю дорогу он рассказывал мне о своей прошлой жизни. Теперь он пишет воспоминания и заметки, а когда напишет, передаст мне, чтоб, когда понадобится, я мог обработать, написать.

Скобелево, 30 апреля

ЧАПАЙ

…Я сделался коммунистом, — говорит он, — не по теории, а на практике. Когда торговал — я видел весь этот обман, знаю, как мы бессовестно и бессердечно обманывали друг друга. Я все думал, как же тут можно обойтись без обмана — и не мог понять. А когда научился коммунизму, когда узнал нашу программу — обрадовался, поняв, что избавиться можно только по этому учению. Вот почему я стал коммунистом. Ничего, что учение знаю плохо, зато я убежден крепко.

29 мая

БЕЛЕБЕЙ

Сюда, собственно говоря, попали мы зря, ибо занятие Белебея было поручено другой дивизии, а мы тут прикачнулись совершенно случайно. Здесь стоянка вышла весьма долгая. Уставшие части должны были отдохнуть во что бы то ни стало. Предстоит грандиозная операция на Уфу. Надо набраться сил. Здесь мы с Чапаевым схватили за горло и встряхнули всю штабную работу. Заходил политотдел, заходил отдел снабжения, заработали оперативные и административные люди. Наше присутствие сказалось, несомненно, весьма благотворно на общей работе. С Чапаем отношения самые сердечные. Мы весьма близки друг другу, я научился в совершенстве укрощать его, неукротимого. Теперь он все слушает, всему верит, все исполняет. Не было еще случая, когда бы он не принял какого-либо моего предложения. Роль здесь играет отчасти и моя личная близость с Фрунзе, которого он высоко чтит и уважает; но это влияет лишь отчасти, а главное в том, что мы сошлись по душам, любы друг другу, любим друг друга.

Вчера началось грандиозное движение пяти дивизий на Уфу. Завтра выезжаем на фронт. Снова кочующая жизнь, снова непрерывные передвижения, грохот орудий, бряцание ружей, транспорты, обозы, полки, полки и полки… Снова боевая жизнь, полная тревоги и захватывающей радости — глубокой и страстной.

Чишма, 2 июня

ИЗ БЕЛЕБЕЯ НА УФУ

Мы тронулись ранним утром. Дорога шла чудным, цветущим лесом. В солнечных лучах играли, переливались чуть налившиеся зеленые листья. Мы свежи и бодры — все верхами, Чапай с Исаем [4] на паре коней. Мы ехали в горы, ехали с гор, проезжали чистые ключевые речки, ехали черемуховой аллеей. Дорога как в сказке — светлая, тихая, пахучая…

— Тов(арищ), куда идешь?

— Обратно в часть.

— Пять дней назад.

— Что же не лечишься?

— Некогда, товарищ, теперь нам не время лечиться, воевать надо. Вот убьют — лягу в могилу, — там делать нечего, там и лечиться буду.

Захватило мне дух от радости за его слова. Посмотрел на него с любовью, с глубоким уважением и поехал дальше…

30 июля

ОТЗЫВ В ЮЖГРУППУ

На мое имя пришла телеграмма:

«Вследствие ходатайства, возбужденного своевременно, Вы освобождаетесь от занимаемой должности. Постановлением Ревсовета военкомдивом назначается состоящий для поручений при командюжгруппе тов. Батурин [5] , которому по прибытии предлагаю сдать дела и немедленно прибыть в распоряжение Ревсовета Южгруппы.

Член Ревсовета Южгруппы Баранов».

Может быть, это просто уваживается мое устное ходатайство перед Ревсоветом, когда мы с Чапаем были в Самаре. Но с тех пор уже давно много воды утекло… Мы с Чапаем работаем дружно. Нам расстаться тяжело. Я позвал Чапая к себе. Знаешь, говорю, телеграмма насчет меня?

— Знаю, — сказал он тихо.

— Ну что, брат, знать, пришло время расставаться навсегда…

— Пришло… Да и как же не прийти, раз все время ты просишь о переводе…

— Ну, брат, врешь, письменно не было ни разу, только что при тебе же, в Самаре.

— Так как же? — изумился он.

— А сам я, скажу откровенно, затосковал. Мне все-таки тяжело расставаться с дивизией, в которую врос, с которой сроднился. Особенно теперь, когда я узнал, что она перебрасывается к Царицыну, а там, может быть, и на Северный Кавказ…

— Так я тогда подам телеграмму, немедленно подам, чтобы тебя оставили здесь.

— А ты подпишешься?

— Мне неудобно самому-то, а вот когда оттуда спросят, согласен ли я сам, — скажу, что согласен. Пока катай один.

Чапай ушел домой и послал телеграмму с просьбой оставить меня на месте…

4 августа

На телеграмму Чапая ответили очень просто и резонно:

«Тов. Фурманов освобождается от занимаемой им должности в силу ходатайства, своевременно возбужденного им, а не в силу разногласий с Вами. Кроме того, тов. Фурманов намечен для замещения другой должности, и постановление Ревсовета отменить не представляется целесообразным. Тов. Батурин сегодня выезжает через Саратов по назначению.

Член Ревсовета Баранов».

6 августа

ЧАПАЙ

— Наполеон командовал всего 18 — 20-ю тысячами, а у меня уж и по 30 тысяч бывало под рукой, так что, пожалуй, я и повыше него стою. Наполеону в то время было легко сражаться, тогда еще не было ни аэропланов, ни удушливых газов, а мне, Чапаеву, — мне теперь куда труднее. Так что моя заслуга, пожалуй что, и повыше будет наполеоновской… В честь моего имени строятся народные дома, там висят мои портреты. Да если бы мне теперь дали армию — что я, не совладею, что ли? Лучше любого командарма совладею!

— Ну, а фронт дать? — шучу я.

— И с фронтом совладею… Да все вооруженные силы Республики, и тут так накачаю, что только повертывайся…

— Ну, а во всем мире?

— Нет, тут пока не сумею, потому что надо знать все языки, а я, кроме своего, не знаю ни одного. Потом поучусь сначала на своей России, а потом сумел бы и все принять. Что я захочу — то никогда не отобьется…

9 сентября

СМЕРТЬ ЧАПАЯ

Мы сидели у Полярного [6] в кабинете… Подошло как-то к разговору коснуться 25-й дивизии.

— А вы слышали, — обратился ко мне Полярный, — в Двадцать пятой дивизии огромное несчастье: казаки вырубили весь штаб.

— Как вырубили, где?

— Ночью, наскочили на Лбищенск, куда из Бударина переехал штаб, застигли всех врасплох и порубили. Там же был и Чапаев, про него слышно тоже неладно: будто бы во время бегства на бухарскую сторону вместе с некоторыми телеграфистами он был тяжело ранен и брошен в пути, ибо казаки преследовали по пятам…

Я был потрясен этим известием. Поднялся и побежал в Ревсовет. Там уже никого не было. Пошел к Савину [7] . Савин рассказал то же, что Полярный, ибо подробностей пока не было. В оперативном я узнал несколько точнее: казаки сделали налет на Лбищенск в количестве, по одной версии, трехсот, по другой — тысячи человек.

Отрезали пути отступления, захватили и перерубили всех, кто остался в Лбищенске. Чапай был дважды ранен уже во время бегства. Пулей или шашкой неизвестно.

Я с лихорадочным напряжением жду все новых и новых известий: жив ли Чапай, где он? Живы ли Батурин, Суворов, Крайнюков, Новиков, Пухов [8] , живы ли конные ординарцы, наши геройские ребята, жив ли культпросвет, следком, работники батальона связи, где комендантская команда: все ведь знакомые, близкие, родные люди.

Думаю разом обо всех, за всех жутко и больно, всех жалко, но изо всех выступает одна фигура, самая дорогая, самая близкая — Чапаев.

На нем сосредоточены все мысли: где он, жив ли, мученик величайшего напряжения, истинный герой, чистый, благородный человек? Ну, давно ли оставил я тебя, Чапаев? Верить не хочется, что тебя больше нет. Неужели так дешево отдал свою многоценную, интересную жизнь. Но вестей все нет как нет. Вчера в местной партийной газете даже появилась скорбная статья под заглавием:

«Погиб Чапаев, да здравствуют чапаевцы!»

Написал ее товарищ Вельский, видимо, мало имеющий понятия о том, где сражается Чапаев. Тов. Вельский даже предполагает, что Чапаев погиб где-то на Астраханском фронте.

Сегодня из разговора Новицкого с Главкомом я узнал, что Чапаев дополз до 223-го полка и эвакуируется в Уральск. В газету я послал опровержение, но уже поздно вечером от тов. Баранова узнал, что Чапаев, по сведениям, погиб в Урале. Но и этим слухам не хочется верить. Думаю, что Чапай остался жив и скоро об этом узнаем окончательно.

Завтра решится вопрос о том — ехать мне или нет в 25-ю дивизию на формирование политотдела. Пока об этом переговорили с Баранычем, завтра выясним окончательно. Заберу с собой штаб работников человек в пятнадцать — и айда в родную дивизию.

Мне все еще не хочется считать его «покойным» — дорогого, теперь как-то особенно близкого Чапая. Мне вспоминается наш последний, прощальный вечер, когда он пришел ко мне в своей голубенькой рубашонке. В этой рубашонке он все последнее время ходил по Уральску. Я вспоминаю его во всех видах, а этих видов помню бесконечное количество. Чапай, милый Чапай, жив ли ты. Как рад я буду, когда узнаю, что ты все еще жив!

6 октября

ВОСПОМИНАНИЯ О ЧАПАЕВЕ

Когда мы собирались вчетвером: Чапай, Исаев, Садчиков [9] и я, мы всегда пели любимую чапаевскую песню: «Ты, моряк, красив собою»… Это была у нас самая любимая и самая дружная песня. Были и другие: «Сижу за решеткой в темнице сырой», «Из-за острова на стрежень»… Были и еще, только я тем песням не научился. Чапай голосу, собственно, никакого не имел, но заливался всегда резким и громким металлическим тенором. Он утверждал, что раньше пел великолепно и был в хору одним из первых. Теперь он, правда, особого эффекта не производил, зато пел увлекательно, заразительно и весело. В песне Чапай весь отдавался наслаждению, душа у него была напевная. Петь он был согласен когда угодно: и днем и ночью, дома и в поле, после боя и перед боем. В этом отношении он даже был несколько неосторожен: заливался и увлекал нас, даже подъезжая к позиции. Однажды темным вечером в открытом поле мы заливались отчаянно, имея с собой человек десять ординарцев. В ту ночь мы заблудились и ночевали в поле. А поблизости, оказывается, были казаки. Мы были совсем неподалеку от позиции.

Но лишь только объявлялось дело — песню обрывали на полуслове, оставляли недопетой. Чапай становился суровым, строгим, спокойно сосредоточенным: он думал. Он думал много и сосредоточенно.

Когда мы едем, бывало, на позиции, Чапай долго молчит и потом скажет: «Вот не знаю, как ты Дм(итрий) Андр(еевич), а я все думаю, все прикидываю, как лучше обхватить врага.

У меня все мелькают перед глазами перелески, долины, речки, я замечаю, где можно пройти, откуда можно застать его врасплох…»

Недаром Чапай готов был к любой неожиданности, его ничем не удивишь, он всегда и быстро находил безболезненный выход даже из самого критического положения. Он великолепно помнил не только места нахождения своих полков и полков соседних дивизий, он помнил даже те деревушки, которые были уже пройдены, но которые зачем-либо вдруг оказывались нужными.

Память у него была замечательно сильная и в то же время какая-то особенно цепкая: она ухватывала все, что проходило мимо, — и разговор, и лица, и содержание книги, и подробности боя; он все представлял отчетливо и точно. В его память всегда можно было адресоваться за каждою справкой.

26 декабря

МОЙ ДНЕВНИК

Ценен ли мой дневник и ценен ли вместе с ним я сам, ибо он ведь — мое точнейшее отражение и выражение?

Помнится, в первые дни революции в какой-то газете для характеристики личности Николая II было приведено несколько выдержек из его дневников: «покушал, прошелся по садику, полежал, светило солнышко, побранился» и т. д. и проч. Эти выписки из дневника совершенно отчетливо восстановляли перед нами ничтожную, дрянненькую, пустую личность покойного всероссийского самодержца…

Эта памятка пришла мне на ум теперь, когда я подумал о содержании своего собственного дневника: любовь, страдания, радость, воспоминания, ожидания… Можно подумать, что вся моя жизнь лишь в том и заключается, что вспоминаю про минувшую любовь и живу ее перипетиями в настоящем.

А общественная работа, а крупный пост, а революция? Разве здесь уж не о чем больше писать? И разве не полны мои дневники из времен 1917 года одними лишь революционными записками, не давая ни единой строчки переживаниям личного характера? Без дальнейших околичностей полагаю следующее:

Первые дни революции все было слишком ново, свежо, неожиданно. Теперь же почти все предугадываешь, знаешь наперед.

Тогда было детство, энтузиазм, неведение; теперь — мужество, спокойствие, большая сознательность и большое знание.

Все, чем живу теперь общественно, — получает точнейшее отражение в прессе, в статьях, заметках, отчетах.

Любой период, любую эпоху революции можно воспроизвести по газетам и журналам, а историю личной жизни уж никогда и ни по чему не воспроизведешь. Нюансы мельчайшие и незначительные недостойны того, чтоб о них писать, а особенности моего понимания событий, что являются более значительными, получают отражение или в дневнике, или в моих же собственных статьях. Словом, попусту марать бумагу не годится, а что следует — это записывается. Правда, не полностью, но на «полность» ни времени не хватает, ни терпенья.

Я все еще не теряю надежды рано или поздно заняться писательской деятельностью и ради этого веду, собираю все свои записки, подбираю материал, продумываю разные сюжеты. Когда, при каких условиях только стану я писать и вообще придется ли это когда-либо делать?

1920 ГОД

26 января

В ТУРКЕСТАН

Мы едем в Туркестан. Новые мысли, новые чувства, новые перспективы. Что нас ждет в этом загадочном, знойном Туркестане? Увидим ли, как индийские рабы взовьют победные, кровавые знамена, или где-нибудь славная дикая шайка степных разбойников накинет нам проворные арканы и разобьет о камни наши головы, так страстно мечтающие теперь о знойном, загадочном Туркестане.

Не знаю. Никто этого не знает. Но я верю в свою путеводную звезду, она меня спасала, она выводила из страшных дел, она отводила жестокую, карающую десницу беспощадной судьбы.

Я верю в свое счастье; не изменит оно мне и в песках Туркестана, как не изменяло в дымных рабочих кварталах промышленных городов, как не изменяло оно и в широких степях Приуралья. В трудной работе я найду новые радости, ибо поле, где будем сражаться, — это поле широко, просторно, не возделано пахарем. Мы идем теперь пахать богатую, многообещающую ниву туркестанской целины. Она уже теперь зачата косулей, ее уже начали бороздить первые вестники революции, но их мало; они ошибались слишком часто и много, они повредили там, где можно было бы не делать вреда. Мы идем поправлять, дополнять, делать многое сначала.

Мне захватывает дух, когда подумаю, как много предстоит работы. Были минуты малодушия, когда страшно становилось перед необъятностью открывающейся перспективы, но эти мутные мгновенья сгорали в огнях величайшей радости и захватывающего счастья от сознания, что приходится прикасаться, входить, тонуть в великом, необъятно великом и прекрасном деле. Как только вспомнишь, что отдаешь свою мысль, свой покой, свою силу, а может быть, и всю короткую жизнь, что отдаешь все это на славную борьбу — дух захватывает, сердце заколотится, рыдания сдавят горло — и застынешь в экстазе. Я люблю минуты такого просветленья, когда с особенной четкостью сознаешь, как крупна, значительна та польза, которую приносим мы своей бескорыстной, напряженной, не прерывающейся ни на час работой.

Предстоят долгие дни путешествия. Через 2–3 недели увидим этот чарующий, неведомый Туркестан. Ну, машина, неси быстрее! Я хочу скорее окунуться в новую, кипучую работу.

15 апреля

ЗАГОВОР

Материалы получаются настолько недвусмысленные, что приходится подозревать определенный заговор. В центре стоит, видимо, Рыскулов. Агенты разосланы всюду. Одним из ближайших его агентов является его зять, Джиназаков. Они оба активно участвовали в восстании 16-го года и руководили этим восстанием [10] . На Рыскулова имеются пока что данные довольно туманного характера: он бай, имеет сотни голов скота, поделив его между своими ближайшими; он получает от Джиназакова денежные суммы. Нечист. Джиназаков определенный подлец и уголовный преступник. За уголовные дела он был уже арестован и сидел. Теперь раскрывается такая картина, что совершенно никому невозможно верить…

13 июня

АРЕСТ

Крепость организовалась. В выпущенных ею приказах боевой ревком провозглашался высшей властью в области, которая подчиняет себе как военные, так и гражданские органы. В приказе № 3 от 13-го числа говорилось о назначении нового командующего войсками Семиреченской области. Вместе с тем стало известно, что различные команды и мелкие части, находящиеся в крепости, переформировываются и сводятся в полки. Сила крепости росла и организовывалась, в то время как у нас, к 13-му числу, не оставалось уже почти ничего. Но тут очень кстати подоспели резолюции 26-го полка и Кара-Булакского гарнизона, а вслед за ними и резолюция 4-го кавалерийского полка. Во всех резолюциях говорилось неизменно о готовности помочь нам и активно бороться с мятежниками. Мы об этом разными способами дали знать всему гарнизону — это его несколько отрезвило, хотя окончательно ни в чем не убедило, так как гарнизон считал все эти резолюции делом рук военных комиссаров или вообще ответственных работников, но не красноармейской массы тех частей, откуда пришли резолюции. Однако же известное действие от них, безусловно, имелось. Скоро мы отправились в крепость на митинг для разъяснения постановлений вчерашнего делегатского совещания.

Мы приехали в крепость и надеялись здесь наконец покончить с этим тяжелым недоразумением. Ведь нельзя же в самом деле считать восставших красноармейцев белогвардейцами. Они в своем огромном большинстве жестоко пострадали от нашествия белых. Их РВС был у нас, договорился с нами по всем вопросам, со всем согласился, и мы начали совершенно искренне верить в то, что скоро, даже сегодня договоримся по всем вопросам и введем жизнь в мирное русло. И все-таки РВС гарнизона нас вероломно обманул. Он завел нас сюда в крепость, созвал широкий митинг, дал мне выступить по всем вопросам, а потом все оборвал, сказав, что случилось где-то и что-то неладное, заявив, что митинг дальше продолжаться не может. Красноармейцы весьма сочувственно и одобрительно относились ко всему, что я им говорил, а в конце, после объявления о взятии нами Киева, даже дружно захлопали. Но так относилась лишь вся красноармейская масса. И не так отнеслись к нам вожди этой массы. Они устроили фиктивное объединенное заседание, где мы обсуждали вопрос о слиянии РВС и Военсовета, и в средине заседания нас арестовали. Обшарили, ощупали и посадили в кутузку, где уже сидело человек 12, заключенных раньше. Мы вошли молча, молча сели и ни слова не говорили и теперь. Каждый погружен в свои думы. Что нас ожидает? Может быть, расстрел. Да, это очень допустимо. Ведь не шутка оказаться в руках возмущенной 5-тысячной толпы! Хотя я не верю тому, чтобы масса была согласна с нашим арестом, — она просто ничего не знает. Когда я за столом услыхал приказ о своем аресте — внутри что-то дрогнуло, словно оторвалось и упало. Через секунду я уже владел собою и был внешне совершенно спокоен, только сердце сжималось и ныло глухой, отдаленной болью. Теперь, в заключении, оно тоже ноет, и каждую минуту я жду чего-то особенного. Зашумит ли толпа за окном, торкнется ли кто в дверь или вдруг застучит затворами — я настораживаюсь и жду. Чего жду — не знаю, кажется, вызова по фамилии: выведут, расстреляют, и баста. Только бы не били, о, только бы не били — пусть расстреляют, но разом, да и смерть-то здесь благороднее. Впрочем, она не только благороднее, но и красивее, прекраснее. Мне думается, что умереть я сумею спокойно и твердо. Но теплится в душе и надежда. Завтра придет 4-й кавполк… Только едва ли что сделают они с одним полком. Нет, я верю еще и в то, что нас просто выпустят, не тронув, не расстреляв…

13 августа. Путь к Самарканду

НА КАВКАЗ

…Что-то ждет нас на Кавказе?

Откомандирован я в распоряжение РВС IX Армии, стоящей в Екатеринодаре. Желательно поработать на поприще литературном, может быть, буду работать в газете.

Все мне советуют обратить побольше внимания на свой литературный дар и принять все меры к его развитию и выявлению вовне. Да я и сам так думаю. Теперь я поглощен обдумыванием месяц тому назад задуманной пьесы под названием «Коммунисты» [11] . Общие контуры мне уже ясны, герои налицо, направление и смысл продуманы, внешнюю декоративную сторону также представляю: в форму надо влить содержание. К этому еще не приступил. Итак, я должен работать в области творчества, об этом думаю все последнее время.

26 сентября

НА КУБАНИ

Постепенно вхожу в курс кубанской действительности. Работой Поарма [12] завален по горло. Лекции пока не читаю, начну через неделю. Чувствую слабую подготовленность, знаний мало.

Я здесь почти совсем неизвестен, популярности и веса имею мало. Приобрету, знаю, что все это будет, как только размахнусь пошире с выступлениями. Без авторитета, популярности и веса работать невесело. Честолюбие, по-видимому, прогрессивно растет.

Недавно Главком прислал телеграмму для широкого оповещения по частям Кавказского фронта. Там отдается благодарность Ковтюху и мне за десантную операцию в тылу у неприятеля. Я был польщен и радостно показывал телеграмму близким сотрудникам — в этом было нечто ребяческое, хотя себя не корю и не виню. «Коммунистов» не пишу, что-то мало верю, что они выйдут пригодными для сцены. Жажду славы, но робею со своими начинаниями: мал багаж.

27 декабря

…Я несомненно буду писать, несомненно… Только я чувствую некоторое затруднение, я не знаю — какую мне область избрать: ведь если взять научную публицистику — для этого надо много знать и хорошо знать, а я — что я знаю?

Если избрать стихи, рассказы — не измельчаю ли я здесь, не имея подлинного, яркого и большого таланта: ведь художнику нужен очень и очень большой талант, если только он не хочет примелькаться и быстро надоесть своими бесцветными произведениями!

Я себя все еще не нашел, я не знаю, что взять.

Хотел бы учиться, хоть два, хоть один год, но это значит — оторваться от организационной работы, уйти в тень, да и не пустят. Я и хочу и не стремлюсь к этому. Читаю, но мало, некогда. Пишу. Писать и буду, но себя все еще не определил.

1921 ГОД

Екатеринодар (Краснодар), 5 марта

Сегодня вышла в свет моя первая брошюрка в 30 страниц: «Красная Армия и трудовой фронт». Я горд, я счастлив. Закончил драму «Коммунисты». И завтра буду первый раз ее читать в кружке ближайших товарищей.

Это — любимая, по сердцу работа. Прощай, минувший год!

Путь из Ростован/Д, 20 мая

В МОСКВУ!

…Так куда же, куда я хочу?

Как куда: в Москву! В нее, красную столицу, в нее, белокаменную и алую, гордую и благородную, великую страдалицу и героиню, голодную, измученную, но героическую и вечно бьющую ключами жизни — Москву!

Я хочу туда, откуда мчатся по миру самые глубокие и верные мысли, откуда разносятся по миру зовущие лозунги, где гудит набат и гулом своим будит весь пролетарский мир; я хочу туда, где в первые же минуты известны новые, великие мысли великих людей, где так много героев, мысли, энергии, чистоты и благородства, глубокой революционной преданности, великих помыслов и великих дел! Я хочу туда, где собраны все лучшие силы, где так часто можно видеть, слышать, читать великие слова, где так много лекций, докладов, рефератов, диспутов, чтений, концертов! Я хочу ехать к тем самым рабочим, которые покрыли себя неувядаемой славой в Октябрьские дни… Давно я не был с ними, давно не прикасался близко к источникам силы, бодрости и революционной энергии!

Я хочу уйти, совсем уйти от административной работы и заняться исключительно своим любимым литературным делом. Явлюсь в литературно-издат(ельский) отдел ПУРа и там постараюсь остаться. Это будет дело.

3 июня

В МОСКВЕ

Приехали. Раза три ходили в ПУР, раза три в Главполитпросвет — толку сразу не добились нигде. Я еще совершенно не представлял себе, как сложится дальше судьба, но больше всего верил в совместную работу с Вячеславом Павлычем Полонским [13] в отделе военной литературы при РВС Республики. Впрочем, одно время я искал возможностей работать с Ал(ександром) Константиновичем) Воронским, которому вручено теперь редактирование нового журнала «Красная новь».

Но в конце концов дело сложилось все-таки таким образом, что я отпущен Гусевым [14] к Полонскому, с оставлением на учете в ПУРе, как начпуокра [15] . Вяч(еслав) Павлыч назначил меня начальником части периодической литературы [16] и не скрыл того, что, введя в курс работ всего отдела, думает передать его мне, а сам подумывает уйти в Госиздат.

Ну что ж, я не возражаю. Работать даже и на организационной работе в литературной области — мне любо и мило. Рад я без ума, что прикоснусь теперь к литературному труду.

8 июня

ДИСПУТ О «МИСТЕРИИ-БУФФ» [17]

Втроем — Ная, Кузьма [18] и я — отправились в Дом печати на диспут о «Мистерии-буфф». Диспут прошел довольно безалаберно, но интересно, сочно и искренне. Дело в том, что сама «Мистерия-буфф» была не темой диспута, а только поводом его. Спорили не о мистерии, а по поводу мистерии. Тон и характер споров наметил еще в своем вступительном слове П. Коган [19] , когда резко разграничил две школы — таировскую [20] и мейерхольдовскую [21] — и спор поставил между этими двумя школами и течениями художественной мысли, а не между разными точками зрения на мистерию как «художественное, героическое, эпическое» или какое иное произведение. Несколько человек из выступавших так и начинали свою речь: «Собственно говоря, здесь о мистерии никто еще ничего до меня не сказал…» Начинал говорить, наконец заканчивал и уходил — также не сказав ни слова про мистерию.

Театр Таирова — старый, вылощенный, полный строгого размера; в нем предусмотрено каждое движение, которому соответствует заранее определенная поза, заранее определенное выражение, — там все известно наперед. Но за этой отшлифованностью вы уже не чувствуете больше ни действия массы, ни простора действию вообще, ни его свежести; там какие-нибудь Монтекки и Капулетти («Ромео и Джульетта») являются для нас совершенно мертвыми типами; их жизнь и интересы нам совершенно чужды… Таиров дошел до постановки «Благовещенья» [22] и «Ромео и Джульетты» потому, что он считает совершенно необходимым пройти артисту и восприять зрителю всю гамму звуков, положений, типов…

Это театр старого, театр Таирова. И вот новый, мейерхольдовский. В нем все еще нет ничего постоянного, установившегося; в нем все бродит как молодое вино, он не имеет даже хорошего помещения и ютится в бывшем «Зоне». Но у него богатое будущее. Он — современный; он — революционный. Таиров смеется над Мейерхольдом. Но вы припомните, говорил Коган, что знаменитые переписчики старого времени так же смеялись над первыми неуклюжими оттисками гуттенберговской печати; современники не видели великого будущего и от того первого, неуклюжего локомотива, который проходил в час всего шесть верст. Этот смех не страшен, он даже естествен и неизбежен. Но печать и локомотив все-таки взяли свое, со временем они победили, когда стали прогрессировать, совершенствоваться во времени. Так будет с мейерхольдовским театром. Но пока он — сыр, несовершенен, зачаточен. Он будоражит, тревожит, зовет, но в нем еще нет ничего цельного.

В этой плоскости шел и весь спор. Он был жарок, непосредствен, оживлен…

9 июня

«МИСТЕРИЯ-БУФФ»

Сегодня видел «Мистерию», про которую недавно слышал такие жаркие споры. Вижу, что споры велись не понапрасну. Тут зачинается совсем новое дело в театре. Новый театр выпирает в публику и душой и телом. Декорация была мейерхольдовская, постановка прекрасная, дает впечатление грандиозного, значительного, сильного. Но не будь Мейерхольда «Мистерия-буфф» стоила бы половину ломаного гроша: нет психологии, нет логики, ни событий, ни поступков, ни речей. Буффонада. Пьеса испещрена дешевенькими, балаганными остротами, на которые никто не смеется: плоска, груба, вульгарна, сера и сыра. Нет закономерности. Автор как драматург пока никуда не годится, во всяком случае страдает грехами начинающего. Но в замысле много могущества и размаха. Обольщает новизна, простор и смелость.

3 июля

НА РАСПУТЬЕ

Если говорить о широком размахе работы, об установлении деловых связей и с крупнейшими учреждениями и с крупнейшими работниками, об известности как организатора — ясное дело, тут уже будет не до литературы, не до поэзии, не до рассказов, пожалуй, даже и не до публицистических статей. Тогда целиком необходимо будет отдаться организационному делу, обложить себя собраниями и заседаниями, всему идти навстречу (не только уклоняться, отказываться от чего-либо), жадно нахватать работу, быстро с ней справиться, взять новую, справиться с ней и т. д. и т. д. без конца.

Или есть другой путь — всецело отдаться писательской деятельности: только писать и больше ничего. Но это ведь совершенно невероятно хотя бы по одному тому, что мне не позволят похоронить себя как организатора.

Я на распутье, я выбираю середину.

Остаюсь на организаторском посту, но центр своих интересов и занятий переношу к литераторству: пишу, читаю по искусству, посещаю Дом печати, «Стойло Пегаса» [23] , может быть, Союз писателей в доме Герцена, куда только еще собираюсь сходить, как собираюсь и в Кафе поэтов.

Словом, идти по любимой дорожке. Кстати, я забыл в предыдущей заметке оговориться относит(ельно) Есенина: он с Мариенгофом [24] по недоразумению. Из Есенина будет отличный бытовик — я это в нем чувствую. Самому мне быт тоже альфа и омега. А с пьесой [25] вот робею — почти никому не показываю. Чего-то все жду, словно она отлежится — лучше будет.

7 августа

В РАЗДУМЬЕ

Опять в раздумье, опять на распутье, не знаю, куда идти, не узнаю себя.

Кто я: учитель, организатор, пропагандист, беллетрист, поэт или критик? Может быть, все это вместе. Кажется, и вправду так. Но чего больше, которая дорога основная? Мне верится и твердо эту веру держу, что писать — моя стихия. Что писать, как писать — вопрос другой. Без ошибки, кажется, могу сказать, что критика дельного из меня не получится, мало багажу, хотя нюх и чуткий. Небольшую критику могу дать самостоятельно, остро, метко. На большие исследования не хватит. На стихи тоже не гожусь: они у меня не ярки, не образны, не оригинальны: плоха техника, хотя чувство порою играет увлекательно.

Художественная проза: повесть, рассказ, роман — вот это да! Это, пожалуй, и есть моя стихия! Драма — только сбоку, изредка, как бы привходяще. Я даже книжечку сунул себе в боковой карман, чтобы записывать характерные сценки жизни, отдельные яркие фразы, слова… Но ни фабулу записать, ни написать рассказ — некогда. Не поверите — хозяйственные вопросы захлестнули самым бессовестным образом… Но есть люди, которые все-таки занимаются только искусством, только им живут, кроме ничего не помышляют, подобно мне. И встает ужасный вопрос: а может быть, я и не на свой путь поворачиваю, когда говорю про художественную прозу? Если бы я действительно так ее любил, ради нее я перенес бы все остальное, жил и дышал бы ею одной…

Вон целая куча журналов ждет, чтобы я ознакомился со всеми статьями по искусству… Давно ждет и давно сделать это надо, а я… читаю газету, экономические очерки, держусь в курсе современного, я больше слежу за жизнью в целом, чем за вопросами искусства, и журналы оставляю нетронутыми. И на это у меня только-только хватает времени… А жизнь ведь все время будет идти вперед. Каждый день, час, каждая минута будет приносить новое содержанье. За этим содержаньем надо успевать следить, а искусство… искусство остается в тени… Нет. Видимо, надо жизнь свою и все свои занятия построить по-иному. А именно вот как:

1) Совершенно отрешиться от мысли быть снова крупным организатором и за дела организационного характера не браться. Быть организатором единственно в пределах вопросов искусства. Когда станут предлагать любую работу, вне литературной — приложить все силы к тому, чтобы ее не принять, а остаться и оставаться навсегда в литературном мире.

2) Всем вопросам, кроме литературных, уделять внимание лишь постольку, чтобы не отстать от крупнейших современных событий. На деталях не останавливаться, не тратить на это ни сил, ни средств. Но никогда (никогда!) и мысли не допускать о том, чтобы вопросы экономические, политические, военные — отстранить.

В курсе дела быть любую минуту, так, чтобы все время чувствовать свою органическую связь с движением и развитием. А в случае крайней нужды оставить литературу и пойти работать на топливо, на голод, на холеру, бойцом или комиссаром… Эта готовность — основной залог успешности в литературной работе. Без этой готовности и современности живо станешь пузырьком из-под духов: как будто бы отдаленно чем-то и пахнет, как будто и нет… Со своим временем надо чувствовать сращенность и следовать, не отставая, — шаг в шаг.

3) На вопросы литературы и творчества обратить исключительное внимание: читать, изучать, разбирать, критиковать, писать самому, посещать всякие заседания, собрания, диспуты, давать отзывы и рецензии, выступать самому… Словом, быть литератором на деле, а не только по трудовой книжке. Усвоить все современные течения, изучить и не выступать нигде до тех пор, пока не пойму их как следует, пока не освоюсь. А отсюда вывод: с изучением торопиться, читать скорее и больше.

4) Сократиться с писанием статей на чужие темы и рецензий на непонятные книги. В этой области — также перекинуться в сторону литературы. Статьи и очерки, а равно и рецензии должны впредь трактовать лишь те темы, которые любы сердцу, понятны, знакомы самому.

…Ну вот, кажется, и все, что могу я для начала посоветовать себе.

20 декабря

В ИВАНОВО И ОБРАТНО

…В вагоне коммунист говорил:

«Жена умерла… На руках оставила шестерых…

— Устала… Голодно, трудно было два года одной… Она уже в Пензенскую (с детьми-то!) и в Саратовскую — везде неудача… А я ушел тогда добровольцем, время не ждало, хоть и знал, чем дело кончится… Можно сказать — теперь всю жизнь изломал себе… А надо было…»

Я почувствовал величие в этих простых, изумительных словах: без рисовки, без гордости, без поисков сострадания — просто рассказывал то, что есть, чем скорбит душа…

Хорошая фабула для повести: нарисовать перипетии распадения семейного счастья, молчаливый героизм… И сколько их, этаких героев!

Ильич в своей речи на IX съезде употребил образное прекрасное слово «смычка», и на следующий день мы его встречаем в одной статье «Правды» или «Известий», а затем в некрологе о В. Г. Короленко, написанном Луначарским.

Тов. редактор «Политработника» некоторое время находился под обаянием слова «монизм». Я прочел ряд его статей и рецензий, написанных в течение 2 недель, и всюду, к делу и не к делу, встречал это слово.

Власть слова велика. Часто оно назойливо просится под перо, само собою упадет на бумагу, и мы бессильны удержаться от его помещения.

Часто такое слово родит образ за образом и дает даже тему. Иной раз оно повторяется просто по привычке, механически.

Таких примеров уйма. Знаю по опыту, что слово иной раз даже понуждает изменять направление и содержание того, что задумал писать. Власть его велика, иной раз беспредельна.

28 декабря

ВЛАСТЬ СЛОВА

Если прочтете речи Ильича, ни одной вы не найдете из них, где не встречалось бы слово «неслыханный»: неслыханные бедствия, неслыханный героизм, неслыханный голод…

Это слово стало все чаще встречаться и в речах других ораторов: заразило, привилось.

1922 ГОД

24 января

Собираюсь писать большую вещь из истории гражданской войны. Группирую газетный и журнальный материал: по мелочам рассыпаться неохота. Если и стану писать маленькие рассказы, то лишь с расчетом собрать их как части и дать потом общий большой роман! Приступаю пока неуверенно. Пишу строго, болтать по-прежнему не могу.

…В литературном творчестве, видимо, каждый должен особо, преимущественно совершенствовать свое дарование на определенной форме творчества (повесть, роман, драма и проч.), а остальные совершенствовать во вторую очередь и лишь постольку, поскольку они сами совершенствуют основную, избранную, лучше сказать — органически присущую тебе форму. Скажу, например, про себя. Драма, комедия, даже маленькая одноактная пьеска — вижу и чувствую, что никак не удается: то легковесно, хотя в бытовом отношении недурно; то замыслом и крупно — зато формою, выполнением — окончательно слабо. «Вера», такая хорошая по замыслу вещь — в исполнении получилась сущей ерундой.

Диалог никуда не годен — вести его пока не могу, не умею. Зато повествование, передача, быт описательный и отчасти диалогический даже идет легко. Если и не хорошо еще по-настоящему, то, во всяком случае, вижу, что на этой дорожке толк будет. Так, шаг за шагом, я все вернее, все определеннее нащупываю свой настоящий путь: отбросил ученую работу, отбросил статейную публицистику, отбросил драму и комедию сосредоточиваюсь на повести. Похвалиться большими успехами, конечно, опять-таки не могу и здесь, но самоощущение в этой плоскости прекрасное и уверенное. Сюда и пойду.

2 февраля

ЛИТЕРАТУРНАЯ РАБОТА

Политические статьи перестал писать окончательно. Однако ж не приступил по-настоящему и к художественному творчеству: пишу мало, нет вдохновения, ничего не получается.

Только обработал «Десант», написал «Лбищенскую драму». А больше ничего не выходит: возьмусь, попишу — вижу, что слабо. Или бросаю или перерабатываю, перерабатываю. Хорошо то, что становлюсь все требовательнее, все осторожнее отношусь к тому, что пускаю в свет. «Лучше мало, да хорошо», — вот мой девиз отныне. Коплю материалы: все, что вижу, что услышу интересное, что прочту — сейчас же записываю, выписываю, вырезаю… Материалу скапливается порядочно. Пожалуй, было бы пора приниматься за обработку, но почему-то все еще не могу. Кажется мне, что если уж возьмусь как следует — пойдет быстро и успешно. А пока — набираюсь сил, знаний, материалов… Много читаю. И по системе: сначала все, что писано издревле: Греция, Рим, восточная литература… А потом постепенно и к современному. Ясное дело, что было бы в тысячу раз интереснее сразу взяться за современность, но креплюсь, умышленно на ней подолгу не останавливаюсь и хочу осилить старое. Потом легче будет понять, осилить и все новое.

Конечно, наиболее важное не опускаю и из нового, в общем, не детально его знаю и понимаю. Но до деталей докапываться себе не позволяю: это потом.

Как будто, кажется мне, — жизнь и работа стали у меня за последние месяцы организованней и планомерней.

26 февраля

КАК Я ЧИТАЮ

Для чтения установил я некоторую систему, именно — решил искусство и литературу изучать со дна, а не с поверхности. Это рационально, ибо, пробравшись на дно и определив там все скрытые силы, во всяком случае быстрее и точнее определишь все явления, происходящие на поверхности, то есть современное, видимое, то, чем живет эпоха, чем живу вместе с нею и сам. Ведь это только кажется во многом, что творишь заново, создаешь нечто небывалое, невиданное, изобретаешь такое, чему нет ни прецедентов, ни даже самих корней.

Особеннейшим образом высказанные соображения имеют отношения к искусству, в частности к искусству слова — литературе. Здесь так много подумано в прошлом, так много сказано и сделано, что лишь с небольшими изменениями, свойственными современности, воспроизводится то, что уже давно и многократно было воспроизведено. Ясное дело, что нюансы-то современности и надо постичь возможно скорее, раз только хочешь идти в ногу со временем, а не уцепившись ему за долгий хвост. Но нюансы эти будут поняты и чувствуемы по-настоящему лишь при том условии, что корни их будут известны и поняты — тоже по-настоящему. Верхоглядство выхода здесь не дает.

Но уж, разумеется, какие-то пределы должны существовать и в этом изучении прошлого. В конце концов о прошлом написаны миллионы книг; прочесть их — надо жизней десяток — не одну нашу 60-летнюю. И я решил: изучить старое лишь настолько, чтобы понятны были лишь основные моменты настоящего. В детали старины не вдаваться — лучше заняться деталями современности. Решил искусство и литературу изучать с древности.

Вот читаю, например, литературу китайскую, японскую, монгольскую…

Ознакомился еще раз с литературой Греции и Рима…

Теперь изучаю историю искусства (по Байе) [26] . И никак невозможно заняться только этой книгой. Вот Сакулин в лекциях, а товарищи — в беседах называют новые книги: Жирмунского [27] «Композиция лирических стихотворений» и Шкловского [28] «Развертывание сюжета».

Как же их не прочесть, как не ознакомиться, хоть слегка, с тем, что занимает сейчас нашу литературную братию… Читаю… Откладываю на время Байе. Вячеслав Павлыч (Полонский) передает мне для отзыва в «Печать и революцию» Васильченко «Две сестры» и 3 номера полтавского сборника «Радуга»…

Приходится, ввиду спешности работы, отложить на время и недочитанного Жирмунского — заняться этою спешной работой — чтением, разбором, составлением рецензий…

Так в Жирмунского и Шкловского вклинивается новая работа — так же, как оба они вклинивались в Байе…

…Закончены рецензии, прочитаны Жирмунский и Шкловский — и я снова возвращаюсь к своим планомерным занятиям по истории искусства.

Это, так сказать, основная, стержневая, постоянная и систематическая работа. Она идет, как широкая река — спокойно, выдержанно, законно. А неспокойно, случайно и как бы беззаконно пристают к этой работе другие неожиданные, откуда-то выскакивающие сами собою, но так же серьезные, нужные, необходимые. И я совсем не считаю методологическим промахом такой порядок вещей. Наоборот — его-то и следует приветствовать: он никогда не позволит сорваться с боевого злободневного поста и покрыться плесенью старины…

Читаю, разумеется, все новые журналы, газеты. Но газеты читаю быстро, выхватывая важнейшее, о многом узнавая лишь по заголовкам. Прочитываю с начала до конца лишь художественные очерки, отдел «Искусство и жизнь», заметки, трибунальные процессы…

КАК Я ПИШУ

Помню, это было, кажется, в Самаре, в 19-м году, я каждый вечер, прежде чем ложиться спать, писал по стихотворению; хорошо ли, плохо ли они выходили (скорее плохо, чем хорошо) — во всяком случае, писал. Так продолжалось несколько недель. Конечно, были дни, когда не писал, но были дни, когда писал сразу по 3–4.

Затем остыл. И не писал долго. Не знаю даже, не помню — писал ли вообще.

Тогда, в Самаре, словно угар какой-нибудь охватил, шквал наскочил: все мое существо просило, требовало стиха. А потом нет. Чем объяснить — не знаю. Но такое время было.

Здесь, в Москве, как только приехал — много писал публицистических статей и в московские органы и в Иваново-Вознесенск. Здесь корни дела совершенно очевидны — тут ни секретного, ни непонятного ничего нет: голодал, надо было зарабатывать и отчасти (только отчасти!) подталкивало честолюбивое желание видеть свое имя под статьями.

Шло время. От публицистических статей поотстал (сердце к ним у меня не лежало никогда: на фронте писал по необходимости, здесь по нужде!), внимание свое начал сосредоточивать на художественном творчестве: обработал дважды «Красный десант», написал вчерне (совершенно неудачную) «Веру», набросал и продумал портреты героев «Дымогара»… Как будто работа кипела; она меня захватила; все время только про нее и думал. Шел по улице, и голова все время занята была то вопросами композиционными и техническими, то обдумыванием психологических положений и эволюционных процессов — да мало ли чем занята голова, когда пишешь или собираешься писать художественное произведение.

А как обострилась наблюдательность: свалится с крыши ком снега — и я сейчас же с чем-нибудь ассоциирую это явление; кричат торговки на Арбате и я жадно вслушиваюсь в их крик, ловлю все интересное, запоминаю, а домой приду — записываю; советуюсь с Кузьмой, советуюсь с другими, кто понимает; хожу в «Кузницу» [29] , посещаю лекции в Политехническом… Словом, живу интенсивнейшей художественной жизнью…

И вдруг… Вот уж целый месяц, как я ничего не пишу, никуда не хожу, никого не слушаю, ни с кем ни о чем не советуюсь, ни о чем не думаю.

Читать — читаю, а творить — нисколечко… Можно даже сказать, что опустился; за чаем просиживаю по 3–4 часа; придет кто-нибудь из товарищей — беседую с ним до естественного ухода, не тороплю его, не выгоняю по-дружески, не тороплюсь сам идти работать…

Покуриваю, полеживаю, слегка мечтаю… Болезни нет никакой, а как будто чем-то и нездоров. Сам не знаю, что такое. Апатии, лени тоже нет: зачитываюсь ведь сплошь и рядом до 4–5 часов утра. В неделю-две напишу небольшую статейку, заметку какую-нибудь, рецензию… А больше все оставил. Рассказов совершенно не пишу, а материалу много.

И он все копится, не сам, конечно, копится, а коплю: вырезаю из газет, записываю, кое о чем изредка иных выспрашиваю…

Чувствую себя так — как будто чем-то начиняюсь и заряжаюсь, сам того не зная и чуть подозревая… Внутри происходит нечто совершенно неведомое, само по себе, непроизвольно. Совершается работа, которую не в силах не только превозмочь, но даже понять, определить, уловить как следует…

Пишу мало, очень мало, почти ничего. А пишу все ж таки, вот как:

Набрасываю схему, строю скелет, чуть-чуть облекаю его живой плотью… Бреду ощупью, кое на что натыкаюсь, кое-что спаиваю, продумав заранее… Черновая работа. И все готово начерно. А когда черновик готов в деталях начинаю отрабатывать начистую. Но, скажу откровенно, процесса обработки не люблю, проводить его не умею, не выдерживаю всей его утомительности…

Творить легко, а вот писать — трудно.

24 марта

МОЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ РАБОТА

Поглощен. Хожу, лежу, сижу, а мысли все одни: о Чапаеве. Крепко думал и долго думал над большой работой из эпохи 905 — 8 годов, где должна фигурировать также Бекетова гора [30] — словом, все славные места иваново-вознесенского рабочего движения тех далеких времен. Тут уперся я в недостаток фактического материала. Поеду соберу [31] . Буду готовить исподволь, а когда приготовлю, тогда будет можно начинать. Итак, эта большая работа, поглощающая мое внимание последний месяц-полтора, отходит пока на второе место.

На первое место выступил Чапаев — тут материала много, и в первую очередь материал, хранящийся в моих дневниках. Его очень, даже очень много. Кое-что останется неиспользованным. Кроме того, копаюсь в архиве Красной Армии, некоторые книги принес Кутяков (главным образом, географического и этнографического характера — касательно Уральских степей и Самарской губернии), послал кому надо письма в Самарскую губернию в Заволжский ПУОКР, пороюсь в архиве ПУРа — словом, постараюсь сделать все возможное к тому, чтобы действие разворачивалось на фоне конкретной обстановки, вполне соответствующей действительности. Разумеется, это будет не копировка, однако же Колчака при отступлении я не поведу горами, начиная от Кинеля, и не поведу его через Уфу, Белебей, Бугуруслан — а в противоположном направлении.

Голова и сердце полны этой рождающейся повестью. Материал как будто созрел. Ощупываю себя со всех сторон. Готовлюсь: читаю, думаю, узнаю, припоминаю — делаю все к тому, чтобы приступить, имея в сыром виде едва ли не весь материал, кроме вымысла.

(Начало августа)

РАБОТА НАД «ЧАПАЕВЫМ»

Ехали из деревни. Дорога лесом. Дай пойду вперед: оставил своих и пошагал. Эк, хорошо как думать!

Думал, думал о разном, и вдруг стала проясняться у меня повесть, о которой думал неоднократно и прежде, — мой «Чапаев».

Намечались глава за главой, сформировывались типы, вырисовывались картины и положения, группировался материал.

Одна глава располагалась за другою легко, с необходимостью.

Я стал думать усиленно и, когда приехал в Москву, кинулся к собранному ранее материалу, в первую очередь к дневникам.

Да, черт возьми! Это же богатейший материал. Только надо суметь его скомпоновать, только…

Это первая большая повесть.

Честолюбивые мысли захватили дух: а что, если она будет прекрасна?

Ее надо сделать прекрасной.

Пусть год, пусть два, но ее надо сделать прекрасной. Материала много, настолько много, что жалко даже вбивать его в одну повесть. Впрочем, она обещает быть довольно объемистой. Теперь сижу и много, жадно работаю. Фигуры выплывают, композиция дается по частям: то картинка выплывает в памяти, то отдельное удачное выражение, то заметку вспомню газетную приобщу и ее; перебираю в памяти друзей и знакомых, облюбовываю и ставлю иных стержнями — типами; основной характер, таким образом, ясен, а действие, работу, выявление я уже ему дам по обстановке и по ходу повести. Думается, что в процессе творчества многие положения родятся сами собою, без моего предварительного хотения и предвидения. Это при писании встречается очень часто. Работаю с увлечением. На отдельных листочках делаю заметки: то героев перечисляю, то положения-картинки, то темы отмечаю, на которые следует там, в повести, дать диалоги…

Увлечен, увлечен, как никогда!

19 августа

Хочу собрать решительно весь материал по «Чапаеву» — как он создается, что особенно волнует, что удается, что нет, какие меры и ради чего принимаю. Это интересно и полезно.

Прежде всего — ясна ли мне форма, стиль, примерный объем, характер героев и даже самые герои? Нет.

Имеешь ли имя? Знают ли тебя, ценят ли? Нет.

Приступить по этому всему трудно.

Колыхаюсь, как былинка. Ко всему прислушиваюсь жадно. С первого раза все кажется наилучшим писать образами — вот выход.

Нарисовать яркий быт так, чтобы он сам говорил про свое содержание, вот эврика!

Я мечусь, мечусь, мечусь… Ни одну форму не могу избрать окончательно. Вчера в Третьей студии говорили про Вс(еволода) Иванова, что это не творец, а фотограф… А мне его стиль мил. Я и сам, верно, сойду, приду, подойду к этому — все лучше заумничанья футуристов…

Не выяснил и того, будет ли кто-нибудь, кроме Чапая, называться действительным именем (Фрунзе и др.). Думаю, что живых не стоит упоминать. Местность, селения хотя и буду называть, но не всегда верно — это, по-моему, не требуется, здесь не география, не история, не точная наука вообще…

О, многого еще не знаю, что будет.

Материал единожды прочел весь, буду читать еще и еще, буду группировать. Пойду в редакцию «Известий» читать газеты того периода, чтобы ясно иметь перед собой всю эпоху целиком, для того, чтобы не ошибиться, и для того, чтобы наткнуться еще на что-то, о чем не думаю теперь и не подозреваю.

Вопрос: дать ли Чапая действительно с мелочами, с грехами, со всей человеческой требухой или, как обычно, дать фигуру фантастическую, то есть хотя и яркую, но во многом кастрированную?

Склоняюсь больше к первому.

22 августа

КАК БУДУ СТРОИТЬ «ЧАПАЕВА»

1. Если возьму Чапая, личность исторически существовавшую, начдива 25-й, если возьму даты, возьму города, селения, все это по-действительному, в хронологической последовательности имеет ли смысл тогда кого-нибудь скрещивать, к примеру — Фрунзе скрещивать псевдонимом? Кто не узнает? Да и всех других, может быть… Так ли? Но это уже будет не столько художественная вещь, повесть, сколько историческое (может быть, и живое) повествование.

2. Кой-какие даты и примеры взять, но не вязать себя этим в деталях. Даже и Чапая окрестить как-то по-иному, не надо действительно существовавших имен — это развяжет руки, даст возможность разыграться фантазии.

Об этих двух точках зрения беседовал с друзьями. Склоняются ко второй.

Признаться, мне она тоже ближе.

21 сентября

Писать все не приступил: объят благоговейным торжественным страхом. Готовлюсь…

Читаю про Чапаева много — материала горы. Происходит борьба с материалом: что использовать, что оставить?

В творчестве четыре момента, говорил кто-то, кажется Дессуар:

1. Восторженный порыв.

2. Момент концепции и прояснения.

3. Черновой набросок.

4. Отделка начисто.

Если это так, я — во втором пункте, так сказать, «завяз в концепции».

Встаю — думаю про Чапаева, ложусь — все о нем же, сижу, хожу, лежу каждую минуту, если не занят срочным, другим, только про него, про него…

Поглощен. Но все еще полон трепета. Наметил главы и к ним подшиваю к каждой соответственный материал, группирую его, припоминаю, собираю заново.

11 октября

К КОМПОЗИЦИИ

Когда переговорили с Лепешинским* в Истпарте — он с большим одобрением отнесся к мысли написать о Чапаеве отдельную книжку, но выдержать ее предложил в исторических тонах больше, чем в художественных. Я согласился. Ввиду того, что на эти 6 месяцев, в течение которых думаю работу закончить, я отстраняюсь от всякой иной литературной работы, он написал отношение в Госиздат, чтоб там разрешили всякие авансы, заключили договор, что ли, — ну, как водится. Я ходил, бумажку эту сдал, коллегия будет рассматривать, ответа еще до сих пор не имеем.

И странное дело — лишь почувствовал «обязательство» писать, лишь только связал себя сроком — дело пошло куда быстрее, чем доселе: начал в ту же ночь и за ночь написал около печатного листа. Начать — великое дело, я начать не мог вот уже несколько месяцев. Знаю, что слабо и путано, но это ведь набросок, примерное распределение материала. Обработка и отнесение всего нужного в свое место, перегруппировка, выброска лишнего и добавка, вся эта отшлифовка — впереди. Пишу каждую ночь.

29 октября

О НАЗВАНИИ «ЧАПАЕВУ»

3) Историческая хроника…

4) Худож. — историч. хроника…

5) Историческая баллада…

7) Исторический очерк…

Как назвать? Не знаю.

29 ноября

Иной раз думаешь, думаешь, ходишь взад и вперед по комнате — ничего не выходит: нет в голове мыслей, нет картин, нет связей…

А сел писать, написал первые строки, хотя бы и случайные, — и дело стронулось с мертвой точки.

Написано печатных листов уже десять. А впереди — столько же. Что написано — только набросок. Не обрабатываю, спешу закончить — всю вещь кончить, дабы видеть, как расположится материал в общем и целом.

Потом обрабатывать стилистически, вводить новые картины, переставлять… Например, знаю, что придется добавлять о крестьянах, о красноармейцах, непременно надо, а теперь не хочу отвлекаться от основной линии повествования — очень спешу закончить скорее, чтобы на обработку осталось больше времени. Берет сомнение: хватит ли терпенья — больше терпенья, чем уменья, — хватит ли для детальной, тщательной обработки. Не выпускаю из мыслей факта: «Войну и мир» Лев Толстой переписывал восемь раз… Это бодрит, заставляет самого относиться внимательней и терпеливей.

Совершенно нет никакой возможности удержать себя от торопливости, с которой дорабатываются последние страницы Чапаева. Уже совсем немного осталось, совсем немного — едва ли не только «Лбищенская драма», но и она сплошь пойдет по готовым материалам, она уже описана неоднократно, останется кое-что изменить, дополнить, лица, даты и названия другие, поскольку не все фигурируют под своими именами. Так стал торопиться, что некоторые сцены решил даже пока не включать, например сцены, происходившие между женщинами-красноармейками и уральскими казачками. Выпадет потом место — можно будет включить, а не хватит — пожалуй, что не надо вовсе. Так ставлю вопрос. А все потому, что хочется, невтерпеж, остов построить, а уже потом, по этому стержню, перевивать все, что будет целесообразно и интересно. Впрочем, здесь имеется одно обстоятельство, которое не процесса творчества касается, а самого Чапаева, и потому именно, что неясен вопрос: от себя его писать, в первом лице или в третьем. Дать ли всех с их именами, дать ли точно цифры, даты и факты, или же и этого не потребуется. Не знаю, не знаю… Поэтому тороплюсь, хочу все закончить как-нибудь, вообще, и тогда уже виднее будет — как же лучше, как вернее, художественно законченное. И вот открылась гонка, картина полетела за картиной, часто, может быть, и не к месту, без должной связи — про обработку, хотя бы приблизительную, и говорить не приходится: обработки нет никакой… Удивительно это психологическое состояние пишущего, когда он идет к концу.

1923 ГОД

4 января

«ЧАПАЕВ» ЗАКОНЧЕН

Только что закончил я последние строки «Чапаева». Отделывал начисто. И остался я будто без лучшего, любимого друга. Чувствую себя, как сирота. Ночь. Сижу я один за столом у себя — и думать не могу ни о чем, писать ничего не умею, не хочу читать. Сижу и вспоминаю: как я по ночам страница за страницей писал эту первую многомесячную работу. Я много положил на нее труда, много провел за нею бессонных ночей, много, часто, неотрывно думал над нею — на ходу, сидя за столом, даже на работе: не выходил у меня из головы любимый «Чапаев». А теперь мне не о чем, не о ком думать. Я уж по-другому размышляю и о другом: хороша ли будет книжка, пойдет или нет? Будут ли переиздания — выдержит ли она их? Как приноровить обложку, какую? Успеем ли к годовщине Красной Армии.

Приблизился час моего вступления в литературную жизнь. Прошлое подготовка. Кроме того, изд(ательств)о «Красная новь» выпускает дней через 10–15 отдельной книжкой мой «Красный десант»: отличное дело, радуюсь, торжествую.

16 февраля

«ЧАПАЕВ» ПРИНЯТ!

Недели уже две прошло с тех пор, как был сдан «Чапаев». Не ходил. Не звонил. Не говорил ничего никому. Считал даже и «Чапаева» своего похороненным. Думал, отнеслись к нему как к опыту ученическому, пробежали «из пятого в десятое» (уж конечно не прочитали внимательно: когда им?!).

Пробежали, улыбнулись не раз, пошутили-пошушукались, поглумились маленько и решили, чтобы не разобидеть самовлюбленного автора, не бросать рукопись в корзинку, а возвратить ему, несчастному, «в собственные руки».

Так думал. Все эти две недели так мрачно думал. Потому что: как же иначе? Что же можно предположить другое? Когда сдавал рукопись — обещали «в три дня» определить, годна ли, обещали «как ударную» выпустить к годовщине Красной Армии (23.II). Я окрылился, верил и ждал. Даже поторопился первую половину рукописи сдать тогда, когда вторая была на окончательной отработке. Думал: «Если уж эта часть будет хороша — возьмут и всю. Отправить в печать можно и половину, вторую половину донесем потом».

Гнал экстренно переписчицу-машинистку (остатки заканчивала), сам ночи напролет торопился — работал, проверял, выправлял, отчеканивал. Прихожу в Истпарт к Штейман дней через пяток после сдачи первой части материала, спрашиваю: как?

— Что как? — смотрит совой через пенсне.

Сердце опустилось. Начали вспоминать, разбираться. Вышло: лежит она себе спокойно в столе, ждет какого-то своего особенного часа: предназначалась Невскому [32] — того все нет. Лепешинский захворал: так и полеживает себе, несчастная… Вот так ударная!

Скоро увиделся с Лепешинским.

Обида взяла. Заметил я, что относиться стали в Истпарте худо, как к «назойливому». Осердился, плюнул, перестал ходить, звонить, справляться: будь что будет! Повесил голову. Опечалился. Заниматься ничем не мог: гвоздем в сердце вошел «Чапаев» — а ну, как его перерабатывать придется, выправлять? Надо мысли, напряжение свое, энергию для него сохранить. И заново писать не брался: не мог. Подошла кстати нужда библиотеку разобрать — ею и занялся, ухлопав на это целых две недели. А «Чапаев» из головы не выходит. О том, чтобы надеяться на выход его к годовщине, и думать перестал, считал это уж и физически невозможным: вот 15 февраля, через неделю празднество, а типографии наши какие: хотя бы «ВНиР» [33] свой, он размером такой же, как и книжка, ожидается 13–15 листов. Сколько времени «выходил»? Да больше месяца: сдал 2 января, выпустил 12 февраля! Так что думать о выходе к годовщине — считал уже детским, несерьезным мечтанием. 15-го решил сходить в Истпарт: не могу же, в самом деле, я окончательно махнуть рукой, не безразлично же мне это?! Звоню Лепешинскому в Кремль: дома?

— Нет, в Истпарт ушел.

— Выздоровел, значит? Работает?

— Работает. Первый день как вышел.

Звоню к Штейман в Истпарт:

— Могу сегодня с тов(арищем) Леп(ешински)м поговорить?

Обычно она говорила:

— Справлюсь… Узнаю… А что вам? Он занят…

Поэтому поспешность эта сразу меня приятно озадачила и взволновала, но смутно, без серьезного обнадеживанья. Звонил в 12. Чуть доработал до 3-х, прихожу к той же Штейман, хочу спросить: могу ли с Леп(ешински)м поговорить, а она сразу:

— Карточку надо нам… Чапаева.

Почувствовал доброе в этом предзнаменованье.

Зачем же иначе чапаевская карточка, если рукопись не принята? Но тут же и сомнение молнией: — А если только для выставки истпартовской? Рядом Розен стоит, он, кажется, «выпускающим» тут состоит, в Истпарте.

— К Леп(ешинско)му можно?

И это удивительно: без предварительной справки. Вхожу, вижу знакомую огромную седую голову — склонилась над столом. Тихо ему:

— Здравствуйте, т(оварищ) Лепешинский!

Поднял голову от стола, с добрым взглядом.

— А… а… а… здравствуйте, здравствуйте…

Протянул руку, потом на стул показывает. Сел я. Молчу. Жду, что скажет. А сам чуть сдерживаю радостное волненье, вижу кругом, что исход благоприятный.

— Рукопись ваша отдана в набор…

Я чуть не ахнул от восторга. Но уж порешил быть сдержанным, не объявлять своего дикого мальчишеского восторга. Кусаю губы, подпрыгиваю на стуле, руками шебуршу по портфелю, кажется, полез доставать в нем что-то, а совсем и не надо ничего.

— Рукопись пошла… Набирается… Я там кой-что того — понимаете?

Я знал, что он говорит про сокращения, выброски, которые сделал. Но это меня уже мало интересует: что именно выброшено, много ли, почему — да боже мой! Не все ли равно! Только бы книга шла: вся шла бы, а выкидок, ясное дело, меньше того, что осталось! Охваченный удивительным своим состоянием, пронизанный радостью, спрашиваю:

И голосу своему стараюсь придать некоторую небрежность, хочу быть спокойным. Верно, не удается мне это: глаза выдают, полагаю, что горели они тогда, как угли!

— Да вот разговор Андреева с Федором выпустил: длинно, вяло и не нужно совсем. «Револьвер» тоже выпустил. На что он? Это же совсем частный эпизод. Нового — что он дает нового? А к Чапаеву — какое у него отношение к личности Чапаева? Да никакого! Выпустил. Ну еще там из мелочи кой-что… Это немного… Как смотрите?

— Да так-так, — отрубил я, не собравшись с мыслями, совершенно механически. — Так-так, конечно… Я потому и говорил: «carte blanche». Непременно так… Если бы я сам взялся исправлять: да что я выброшу? Самому-то мне все кажется одинаково удачным… Пристрастен…

— Знаете, — перебил он, — тире у вас, тире этих — бездна. Просто неисчислимо!

— Ах, это беда моя… С детства, с ученической скамьи, — подхватил я с каким-то восторгом, будто дело касалось чего-то очень, очень большого и важного. — Я никак избавиться от этого не могу… Беда моя…

— А остальное — грамотно… Очень грамотно… Вот читал я — и в некоторых местах очень, очень растрогался… Особенно сцена эта, последняя, когда погибает Чапаев: она превосходная… Превосходна. Или театр этот… Как там рядами-то сидели… Ваша эта хороша — как ее: Зинаида… Петровна?

— Зоя Павловна, — подсказал я.

— Да, хороша она… Культработница… Да… Вообще — вторая половина — она лучше первой, сильнее, содержательнее, крепче написана. Даже не половина, а две трети… Первая часть слабее. В общем: отлично. Гоним, хотим успеть, чтобы к годовщине Кр(асной) Армии успеть… Отлично… Она, книга эта — большой поимеет интерес. Большое получит распространение. Хорошо будет читаться… Да! Хорошая будет книга… Повторяетесь кое-где, это верно, но я выправил. Очень внимательно выправлял. Неопытность видна. Но хорошо… хорошо…

Можно представить, что было со мной! Говорили о разном больше часа. Между прочим, об обложке. Он тут же набросал эскиз и так, что мне сразу понравилось: просто и стильно. Я согласился. Позвали Розена, заказали ему и обложку сделать и бумагу, цвет выбрали. Потом опять сидели-толковали… Я ему даже коротко про верненский мятеж рассказал… Хорошо побеседовали. Я видел, что книга произвела на него большое впечатление, и отношение его ко мне сразу улучшилось.

Как угорелый примчался я домой, бросил на пол портфель и давай отделывать вприсядку! Ная с минуту недоумевала, не могла понять, что случилось, а потом поймала меня, схватила голову, стала целовать, приговаривать:

— Знаю… знаю… знаю… Приняли? «Чапаева» приняли? Да?

— Да… да… — задыхался я, вырывался снова из ее объятий, снова и снова кидался плясать.

Через минуту достал чапаевскую карточку и помчался — усталый и потный — в Истпарт. Отдал Штейман, она улыбнулась, дескать: «Ишь как прытко забегал…»

Весь вечер, ночью занимаясь — только о «Чапаеве», только о нем и думаю. Сегодня отнесу еще «Посвящение», а потом спросить хочу Лепешинского, не даст ли он свое предисловие? Мнения он о книжке отличного: пусть даст! Кашу маслом не испортишь! А может, и не скажу ему ничего, еще сам того не знаю… Пойду…

20 февраля

«ЧАПАЕВ»

Вчера были на авторской корректуре три листа (2, 3, 4-й). Тщательнейше страдал над ними — часа по два над каждым. А то и больше. Так никогда не страдаю, когда «ВМиР» [34] хотя бы на свет произвожу, а там ведь я — выпускающий. Тут по-иному чувствую себя: свое… родное… «Чапаев» тут…

Своя рубаха к телу ближе. Свое дитя — дороже. Вот они, непроизвольные доказательства наших инстинктов! Многое от старого, так многое, что буквально на каждом шагу!

3 марта

«ЧАПАЕВ» И СЧАСТЬЕ

В течение недель двух, когда уже все определилось, когда книга принята, набирается, печатается, когда уверен, что она пойдет, безусловно пойдет, ничто ее не задержит, оплачена на 80 %, — вся нервность пропала, острота переживаний миновала. Иду по бульвару и размышляю:

«Жизнь… Что такое жизнь? Это сумма всяческих моментов, отличных, счастливых и гнусных, отвратительно мрачных. Жизнь — неустанные поиски счастья. Каждый ищет его, каждый ищет по-своему и в разном видит его, узнаёт, чувствует. Но спроси человека: где твое счастье? Он ответа тебе не даст. Когда ты это счастье знал? Конкретно, определенно, назови мне момент и факты, которые считаешь выявлением счастья? На это тебе человек никогда ничего не ответит, ибо он знать своего счастья не умеет (пока что), а только умеет ждать его, искать, надеяться на него… Мало. Но большего не умеет. Так вот, идучи бульваром, думал: где счастье? К примеру, скажем, написал вот книгу, „Чапаева“ написал. Всю жизнь мою только и мечтал о том, чтобы стать настоящим писателем, одну за другой выпускать свои книги. Это — мечта всей жизни. Так неужели нельзя счастьем назвать то время, когда выходит первая большая книга? Ведь, кажется, надо бы в бешенство от счастья и удовлетворенья приходить! Надо бы сказать себе определенно: вот оно, счастье! Я его ждал, искал, добивался — и вот оно со мною, у меня, я им обладаю: чего ж еще?» Так размышлял, идучи Пречистенским бульваром. Было время, плыли часы предвечерних сумерек. Тихо, широкими мягкими хлопьями падал, порхая меж дерев, предвесенний прощальный снег… Скоро весна. Скоро тепло, ручьи, птицы, переполненное сердце. Но теперь кругом все еще белые, теплые пуховики оробевшего снега. Он затаился, как заяц от опасности, он знает, что скоро его не будет, и мохнатую рыхлую голову вобрал в оголенные плечи, задышал слабосильными, неядреными ветрами, стал беспомощен и тих, пародией на бураны, только яснее обнаружил, как слаб, беспомощен, обречен на близкую погибель…

И когда думалось про это — блаженство разливалось по увлажненному тихими мыслями организму. Становилось мудро-хорошо и в сознании и в чувствах. Это — счастье. Ощутимое. Теперь же, ни раньше, ни позже.

То, что естественно, дает счастье. А «Чапаев» — он давал настоящее счастье, или теперь, или (знаю это!) тогда, когда — выйдет? Нет и нет! Осталась одна обложка, ее приготовят, через неделю книга будет в руках. С удовлетворением, с надеждами возьму ее, буду верить и ждать, что станут о ней говорить, говорить обо мне; что «Чапаевым» открывается моя литературная карьера; что буду вхож и принят более радушно, чем прежде, на литсобраниях, в газетах, журналах.

Это — неизбежно свершится. Но счастье — как бы опоздало. То есть нет и не будет той всецелой поглощенности мыслей, чувств, всего организма, не будет всецелой поглощенности, длительной, глубокой, самодовлеющей, которая (дала) бы право сказать:

— Это счастье… сейчас… теперь… эти мгновенья…

Как будто — опоздало мое счастье. Думается, если бы «Чапаев» дался мне лет пяток назад — тогда он был бы вовремя, а теперь — теперь уж наполовину пропала, ослабела охота и к славе, к известности, почестям: зачем? Спрашиваю себя «зачем» — и ответа не вижу, не знаю, знаю, что нет его. Поэтому ради славы — не хочу себя растрачивать. Я вышел уж из того периода, когда блестки ее, мишура — влекли неотразимо, поглощали, подбивали на карьерную деятельность (часто фальшиво-ненужную), когда вместо работы была суета, когда единственной целью было самоутверждение. Не скажу, чтобы и теперь чуждо было стремленье дать знать о себе, зарекомендовать, покрасоваться, взять почет, — но это делается как-то по-другому, без фальшивой суетни, сосредоточенной, серьезной, широкой работой. Нет больше погони за грошовым, мимолетным успехом. Он стал мал. Он не удовлетворяет. Он смешон. Его стыжусь. А против большой славы ничего не имею, хочу.

Вот почему, между прочим, не разменивался на статьи, а написал большую книгу. Сразу большую книгу. И в дальнейшем план — создать их целую серию. Но именно больших книг, которые сразу обращали бы внимание, заставляли бы серьезно считаться, жили бы долго, не были бы подобны статьям-однодневкам… Знаю, что в статьях — живая жизнь момента, что по ним, по статьям, живут, ими руководствуются, их качество общественнополезное — несомненно и именно для практической, повседневной жизни. Полезны и книги. Но не так, не злободневно, не такому огромному количеству читателей и не по вопросам злободневной борьбы (это куда как редко!).

Большая книга — выраженная вовне самоудовлетворенность. Поэтому писание только больших книг — признак отрыва от живой жизни. Знаю. И все-таки пишу. Когда напишу 3–4, тогда приостановлюсь, лишь тогда, когда себя зарекомендую, когда будет фундамент… На «Чапаева» смотрю как на первый кирпич для фундамента. Из камней он — первый. А песчинки были — это тоже необходимо, утрамбовать надо было ими, чтобы кирпич положить, «Чапаева». Из песчинок — и «Красный десант». Роль этих маленьких, предварительных работ (очерки, заметки, воспоминания) была подготовительная: заявить кому надо, что я умею писать, пусть это знают и пусть не откажутся взять «Чапаева», настоящую работу, когда она будет готова.

И вот пришло время, когда можно спокойно класть кирпич за кирпичом, к чему же мне эта мелочная, розничная камарилья, с разною рыбешкой? Не нужна. И я ее — в сторону. Когда кто-нибудь просит… (а уже и просят!) дать очерк, заметку, статью — отказываюсь: некогда!

И в самом деле — готовлюсь ко второй работе, это, верно, будут «Таманцы» [35] , про которых говорил с Ковтюхом [36] . Засяду. Буду поглощен…

18 марта

Позвонил в Истпарт: что слышно?

— У нас уже на руках, торопитесь.

Я сорвался, помчался. Вхожу с замираньем. Увидел, поражен не был, даже охладился, ибо обложка бледна показалась. Тут же скоро случился Лепешинский, улыбается доброй старческой улыбкой, жмет руку:

— Хорошо. Очень хорошо. Это одно из лучших наших изданий… Особенно в таком роде — в таком роде еще не бывало. Это ново. Читать нельзя иных мест без волнения. Очень, очень хорошо… Успех будет большой, распространяется быстро… Хорошо. Очень хорошо.

Меня эти речи старейшего большевика-литератора взволновали и обрадовали.

— Пантелеймон Николаевич, я хотел бы вам книжку на память и надпись на ней.

— Очень, очень рад буду. Ну-ка, сейчас же давайте-ка, сразу.

И он искренне, радостно засуетился. Книга скоро была у меня в руках. Написал: «Уважаемому Пантелеймону Николаевичу Лепешинскому, чья рука по-дружески, бережно, любовно прошлась по „Чапаеву“ и устранила добрую половину его недостатков. Этой помощи никогда не забуду».

Он с влажными глазами, торопясь, когда уже прочитал и снова вышел ко мне:

— Это напрасно… Слишком… Очень уж вы…

А я ему так благодарен, так благодарен, ведь это он посоветовал создать «Чапаева»; все первые мысли, первые разговоры были только с ним одним. Спасибо. Очень спасибо. Взял я книгу, бегом до дому. Торжествовали с Наей вместе. Рад я, конечно, высокоторжественно. Надежд много.

Теперь — теперь за «Мятеж». Лепешинский, который, видимо, намерен теперь держаться за меня как сотрудника (так показалось по его отношению), обещал выписать из Турктрибунала все «мятежные» материалы. Отлично. А я с своей стороны напишу в Турккомиссию — там Любимов. Займусь этим делом солидно. На год, на полтора. А в промежутках думаю рассыпаться очерками: ведь так много и материала, и мыслей, и чувств. Взволнован. Хочу писать, писать, писать.

7 апреля

«ТАМАНЦЫ»

Сел за новую книгу. Видимо, назову ее «Таманцы» — это поход Таманской армии в 1918–1919 годах. Я хочу в этой книжке захватить только поход с полуострова до момента овладения Армавиром, а на Ставрополь и на Астрахань или оставить совсем, или оставить до будущих работ (продолжение?), а может быть, впрочем, и к этой работе как-нибудь пришью, смотря по тому, как пойдет работа, как это легко произойдет, насколько будет необходимо по самой работе…

Насколько овладею материалом — того еще не представляю. Особенно трудно будет мне справляться с бытом и станиц, и полчищ армии, и населения по пути следования, и всего-всего, что так жадно ищу теперь по словарям, путеводителям, «Живописным Россиям» [37] , разным книжкам и статьям. Природу надо понять. А для этого, кроме воспоминаний да картин, под руками нет ничего, точного знания нет. Писать будет неизмеримо трудней, чем «Чапаева», — того отмахал все больше по своим запискам, а для «Таманцев» записок ведь нет никаких — тут или сжирай с того, что уже где-нибудь напечатано, или «твори», то есть измышляй, выдумывай.

Носится мысль — дать роман, настоящий роман на линии похода Таманской армии, где главными действующими лицами взять не Ковтюха, Матвеева, Батурина, а вымышленных лиц, из которых одни были бы типичны для командиров-таманцев, другие для таманцев-красноармейцев. Не знаю.

Пока ни на чем определенном не встал. И не знаю еще, не представляю себе — от чего будет зависеть выбор той или иной формы. С материалом больше чем наполовину ознакомился; Ковтюх даст лишь одни детали и ровно ничего нового по существу (то есть разговоры с ним), Полуян о самой Там(анской) армии — тоже Африк не откроет — он только о Кавказе вообще говорить станет. Значит — конец! А в то же время формы себе не представляю. Что натолкнет? Вероятно, как всегда, какая-нибудь на первый взгляд совершенно малозначительная причина: фактик внешний, собственная, «вдруг» налетевшая мысль, чье-нибудь слово, чья-нибудь мысль, которую он обронит, сам не зная, не предвидя ее для меня значения — прочту ли что-нибудь, увижу ли — обычно это всегда так случается. В голове стая мыслей, планов, предположений, они мнутся, перекручиваются беспорядочно и хаотично, ни одного из-под и из-за другого не видно отчетливо, а вот какая-нибудь так называемая «случайность», подобно острому-острому крючку, пронзает эту хаотическую груду, выхватывает оттуда одну составную частичку, живо-живо отряхивает с нее все приставшее, все наносное и случайное и в совершенно чистом виде эту частичку кладет перед твоими смятенными мыслями и чувствами. И она, очищенная, убеждает тебя неотразимо. Так вот берешься всегда за форму: «сама приходит». Ну, раз так — должна будет прийти и на этот раз. А я подожду.

16 апреля

ПЕРВЫЙ ОТЗЫВ О «ЧАПАЕВЕ»

Я их долго ждал. Напряженно ждал. Нервно, с захватывающим интересом, то с радостью, то с робостью, я ждал их, этих отзывов. Сегодня читаю в «Известиях ВЦИК» (15 апреля 1925 г.) за подписью Г. В. отличный, великолепный отзыв. Он радует. Он ободряет. Он гордо вздымает мою голову, подталкивает быстро, энергично, еще с большей любовью и внимательностью работать над новой книгой, над «Таманцами». Отзыв меня не обескуражит. Вреда от него никакого не будет. Отнесся я к нему очень здраво. Преувеличений не чувствую. А особенно дорого то обстоятельство, что даже и прикинуть не могу — кто написал, что за милый незнакомец. Видимо, в ближайших номерах разных журналов появятся еще отзывы, об этом слышал от близких литераторов. Особенно занятно встретить отзыв строго-критический…

6 мая

…Есть мысль: при следующем издании раздвинуть «Чапаева» — дать и новые картинки, и новые, может быть, лица ввести, и, особенно, расширить, усерьезнить изложение чисто военной стороны походов и сражений, а равно и очерк социальной жизни городов и деревень, ухватив экономику и политику. Выбрасывать едва ли что буду — откровенно скажу, жалко как-то, не люблю уничтожать. Это себе в достоинство не ставлю, но пока что дорожу каждою строчкой.

«Чапаев» уже весь разошелся, успех большой. Надо думать о близком повторном издании.

14 мая

Кузьма [38] как-то сказал: твоего «Красного десанта» хватило бы на огромный томище или на сотню рассказов — дурак ты, бросаешься материалом, не хранишь такую ценность. Материал надо всегда хранить, каждую чуточку себе замечать и оставлять, а ты роскошествуешь спозаранку… Смотри, останешься на старости с пустым сундуком. Посмотри-ка, Чехов, например, на сущей ерунде рассказишки строил, на шише, из пальца сосал — возьмет только одну фамилию «Овсов» [39] , и пошел…

С тех пор я осторожнее отношусь к своему материалу, я его берегу… И небольшой частный факт (расстрел 60 человек) не беру как эпизодик в рассказе, а как самую фабулу этого рассказа, стержень, вокруг которого упражняю фантазию… Так и второй случай — выпороли на Кубани учительницу, и это мне теперь уже не эпизод, а целая тема для рассказа…

«Не проговаривайся, — пугал еще меня Кузьма, — а то наши литературные крысы ухватят, урвут — и пропал твой материал»…

Вот я пишу мелкие рассказы, а потом я их сведу во что-нибудь крупное, все пути использую.

15 мая

ШЕСТЬДЕСЯТ И ЦВЕТЫ

Не всегда автор владеет материалом, а может быть, и никогда им не владеет, сам материал захватывает мощною стихией и увлекает автора, как щепку, в неизвестную даль.

Было предложение дать картину рубки шестидесяти красноармейцев (рассказ «Шестьдесят»), рубили — и только. А когда заскрипело перо на бумаге, сами собой всплывали новые, бог весть откуда взявшиеся картинки: тут и описание лазарета, и разговоры раненых, и этот санитар, и девушка-сестра, и комиссар, погибший такою ужасною смертью.

Или вот пример еще более разительный: сообщили, что в станице, на Кубани, выпороли учительницу.

Об этом и хотел я записать — только об этом: в центре учительница, она героиня очерка. И всего на десять — пятнадцать тысяч знаков. А что получилось? Учительница уже давным-давно отошла на задний план, она давно не героиня; больше того, она, может быть, в конце концов совершенно будет вычеркнута за ненадобностью — отпадет…

Очерк развернулся в настоящую обширную повесть на сто — сто пятьдесят тысяч знаков, два-три печатных листа [40] . И как это вышло — не знаю, не пойму сам: учительница должна была прийти в семью Кудрявцевых. Это требовалось ходом развития очерка по первоначальному моему замыслу. А в семье Кудрявцевых есть Надя, дочка, девушка… И вдруг она превращается, эта Надя, в героиню повести, а около нее группируется молодежь: тут и гимназисты, тут и подпольный работник, а от этого подпольного работника… пришлось перейти к самой подпольной работе на Кубани. Пришлось целую главу посвятить тому, чтобы изобразить подпольщиков, их работу… И повесть развернулась совершенно неожиданно, захватив такие области, о которых первоначально и помыслов не было никаких.

На переломы в композиции толкали меня и какие-нибудь случайно встретившиеся на улице факты, случайные разговоры, которые вдруг, неожиданно развертывали передо мною новые возможности, показывали, что в прежнем замысле чего-то не хватает, что его непременно следует изменить.

Так трансформировалось и вырастало произведение. Пишу сейчас (по-моему, написано), а точно ведь не знаю, когда, на чем и как закончу: куда поведет художественное чувство. Определенно знаю только основные факты: должна быть любовь у Нади с Виктором. Надя должна переродиться, осветиться, уйти с красными по осени в восемнадцатом году.

18 мая

КАК ПОСТРОЕНО «ШЕСТЬДЕСЯТ»

В одной из вечерних «чаевых» бесед Ник(олай) Васильевич Матвеев сообщил, что в Майкопе году в 18–19 (всего вероятное, что осенью 18-го года, когда Красная Армия отступала через Белореченскую) белые наскочили на какую-то станицу, а может быть и на самый Майкоп, и, захватив там лазарет, всех раненых перерубили. Это и послужило темой. Работал недолго за ночь, часам к 7 утра, кончил. Потом только исправлял стилистически да вставил кой-что о Кумаре и дал вторую, более симпатичную фигуру офицера не годится их представлять круглым зверьем, без одного порядочного человека, это было бы и ошибочно и непростительно скверно в художественном отношении. Отнес в «Кр(асную) ниву». Оттуда Касаткин сообщил, что справиться можно через 2 недели. Долговато. Но надо мириться — имя Дм(итрия) Андр(еевича) еще не так-то известно. «Еще»… А потом? А потом, может быть, оно будет несколько и поторапливать ленивых редакторов — тогда легче пойдет и вся работа. Загрызла нужда в деньгах — большие сроки неудобны и в этом отношении. Десять червонцев ждут своего назначения неприкосновенно на летний отдых — это особая статья.

28 мая

ЛИТЕРАТУРНЫЕ УСПЕХИ

1. Неделю назад приглашали принять на себя редактирование журнала «Кр(асный) перец» — отказался: я не сатируха и не юморуха. Условились на том, что стану туда писать.

2. «Рабочая Москва» просила давать фельетоны для подвалов.

3. «Военный вестник» обязал давать небольшие рассказы — два-три раза в месяц.

4. По заказу «Огонька» дал очерк «Чапаев», часть материала изъял из книги! Заказали «Ковтюха» и что смогу еще…

6 июня

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НЕУДАЧИ

Не все с успехом — сегодня вот и неудача. Месяц или полтора назад отнес я в «Красную ниву» рассказ «Шестьдесят». Водили. Долго водили: «Через недельку придите… Через десять дней загляните…»

И ходил и спрашивал — надоело. Даже злую штучку дал одну в «Красный перец», смеюсь над «Нивой».

Порою звоню. Касаткин отвечает:

— В чем дело? — любопытствую.

— Знаете ли, физиологии очень много: про мокриц там есть: «брюхатые, скользкие гадины…» и в этом роде… Так не годится.

— Представьте, — отвечаю, — а я именно это место считал особенно удачным.

— Да так нельзя, мягче надо, чтобы красота какая-нибудь…

— Что вы, что вы говорите, — ужаснулся я, — да разве тут может быть красота: в гнилом сарае валяются на соломе гниющие, раненые красноармейцы… Потом им под удар рубят головы…

— Ну, все-таки, знаете ли… Потом длинно немного, — как бы оправдывается он.

— Это другое дело.

— Затем — работали мало над вещью…

(«Вот уж тут, кум, ты прав, — думаю я про себя, — за ночь написал, а к вечеру другого дня переписали всей семейкой: обработки никакой. Голодно, тороплюсь деньги скорее добыть — тут ты, кум, прав. »)

— Да, обрабатывал мало, — соглашаюсь.

Съездил и взял. На сердце нехорошо.

Зато в «Огонек» пошел «Чапаев».

26 июня

…Отдал ПУРу «Чапаева» сокращенного. Пролеткино хочет «Чапаева» на экран, просили дать сценарий. В Госиздате Мещеряков [41] просил написать несколько книжек из гражданской войны. «Вы, говорит, совершенно новый тип литературы создаете. У нас этого еще никогда не было. Пишите — у вас большое дарование». Это же говорил и Иорданский [42] , там же. Я обещал.

А Мещеряков даже: «Вы, говорит, с нами работайте, с большим издательством вам и большой смысл связаться — и шире, и дороже, и имя себе создадите». Вот как! Превосходно. Говорил еще, чтобы я «Чапаева» в роман переделал…

10 сентября

«МЯТЕЖ» КАК НАЧАЛ РАБОТУ

Я уж совсем надумал приступать писать большую работу — «Таманцы». И материал собрал достаточный, и поговорил с кем следует — записал все необходимое; заметки разные, наброски сделал; книжки сгруппировал, статьи, картины, картинки достал, альбомы… Словом — раз или два еще пересмотреть бы материал и можно было подумать. А подумать 10 дней — так вот походить, посидеть, полежать и подумать. И идучи на работу, и идучи с работы, и на сон, и ото сна — целые десяток дней. Основное придумал бы, а остальное само собою будет в работе. И голова уже кое-что сырьем приняла, начала перерабатывать. Помогло ей и сердце — в нем тоже кой-что зарисовывалось. И вдруг… Прихожу как-то в Истпарт:

— Материал прибыл из Туркестана…

Смотрю, и в самом деле крепко-накрепко завернуты в синюю бумагу десять объемистых томов: это «дело о Верненском мятеже в июне 1920 года…». Целый тюк — фунтов на 20 весом. Ничего себе! Содрогнулся: тяжело! А тут еще торопят:

— Задерживать не приказано, говорили, чтобы выслать как можно скорей, потому что дело в производстве…

Вот так раз. А потом новый удар:

— Работайте здесь… На дом брать нельзя — Истпарт на дом ничего не дает…

— Так вы же, говорю, до 4 — 5-ти работаете?

— А то же, что я в 5 только стану с работы в учреждении освобождаться…

— Так вы ведь после 5-ти весь Истпарт сургучными печатями запечатываете?

— Работать-то когда я стану, спрашиваю вас: до 5-ти я занят ежедневно, а с 5-ти у вас запечатано — и на дом взять нельзя.

— А это уж как хотите…

— Уверяю же вас, что материал выписывался специально для меня: Лепешинский 2–3 раза в Туркестан запрос посылал.

— Посылал, ну и что же?

— И вот, говорю, материал пришел. Я вам могу дать подписку и расписку, что возвращу целехоньким. Кроме того — опись составим подробную на каждый документ и во всем я вам распишусь…

— Отсылайте тогда обратно, — говорю в злости. — Не стану я работать… Да и не могу — не даете.

Этак говорил с Р. и Ш. [43] . И ушел, в сердцах хватив дверьми. А потом раздумал, взвесил, переменил.

У меня, до приезда из Ессентуков Мещерякамбы [44] , то есть до поступления моего на работу, осталось 15 дней [45] . Эти дни могу работать и по утрам. Надо ловить, не потерять ни часа. И кроме того, кто помешает из 10-ти томов один брать на дом? Кончу первый — возьму третий (второй читаю там), кончу третий — возьму пятый; стану день заниматься в Истпарте, а вечером — ночью дома.

Так и работаю все время: великолепно! Законы воистину на то и созданы, чтобы их обходили. Разбираюсь с уймой документов. Делаю пометки в тетради. Кончу через 5–7 дней первую читку. Потом вторая — только отмеченного, наиважнейшего материала, что отметил за первую читку. А мимо чего прошел молча — того уже не коснусь.

Как писать? Этот вопрос стал передо мною, как и тогда, когда зарождался «Чапаев». Не знаю. Право, не знаю. Повестью? Но там будет немало подлинников-документов. А ежели сухим языком ученого исследования и не гожусь я для таких работ, да и неловко малость давать «историческое исследование» того события, в котором играл весьма видную роль. Очень опасаюсь, как бы не вышло бахвальства. А с другой стороны, не хочу и совсем замалчивать наши заслуги и затемнять правду наших дел. Полагаю, что чуть-чуть поможет здесь предисловие — в нем будет оговорка: «не хвалюсь, мол, а правду говорю — попробуйте доказать, что все это, рассказываемое мною, было не так…»

А поведу рассказ от первого лица, от себя… Занят только «Мятежом». Второпях окончил кое-как «Молодежь» [46] — не знаю даже, так ли назову.

Только «Мятеж», он один.

14 сентября

ИДУ В «ОКТЯБРЬ» [47]

Давно ощущал потребность прикоснуться к организованной литературной братии. Вернее работа. И строже. Критически станешь подходить к себе скорей выдрессируют, как надо и как не надо писать. И — круг близко знакомых литераторов. А то, по существу, нет никого.

Приходишь, бывало, в иную редакцию — чужак чужаком.

След(овательно), и в отношении быстроты помещения материала — удобно. А удобство этого рода — большое дело… Итак — в «Октябрь». Почему сюда? Платформа ближе, чем где-либо. Воспрещается сотрудничество в «Кр(асной) нови», «Ниве», «Огоньке»… Это крепко суживает поле литературной деятельности. Но с этим надо помириться. Думаю — правда, не разбираясь в вопросе серьезно, — думаю, что следовало бы не убегать от этих журналов, не предоставлять их чужой лаборатории, а, наоборот, завоевывать, в чем они еще не завоеваны, — и сделать своими.

Убежать от чего-либо — дело самое наилегчайшее. Для победы нужно не бегство, а завоевание. Полагаю, что этот вопрос в дальнейшем каким-то образом должен будет подняться во весь рост.

Иду в «Октябрь» с радостью и надеждами. И с опасением: не оказаться бы там малым из малых, одним из самых жалких пасынков литературного кружка. Эх, работать бы побольше над своими повестями и книжками — ей-ей, раз в 18 они были бы лучше. Некогда. И еще денег нет. Нужда грызет. А на хозяйственную работу идти неохота — с литературного пути не уйду, пока не сгонят обстоятельства.

21 сентября

КАК ДЕЛАЕТСЯ «МЯТЕЖ»

1. Все присланные 10 томов «дела» были просмотрены один за другим и из каждого выписывалось (отмечалось в книжку, нумерую том и страницу) самое важное.

2. Вторично читал, уже имея в виду не просто ознакомление с материалом, а определенную систему подготовки самого материала к обработке. И потому — положил перед собою 10 пустых листов с заголовками: 11-е июня, 12-е и т. д., до 20-го включительно. Каждая страница данного тома повествовала о деяниях которого-либо из этих дней — я эту страницу (и этот том) и заносил на соответствующий лист. Теперь закончил и эту работу. Получилось, что весь материал разбит по дням — хронологически. Писать буду день за днем — основное, в смысле подготовки, пожалуй что и сделал.

3. Материал есть, и дома, свой. Каждый из этих документов — в папку, за очередным No и, кроме того, за этим же No выписываю на отдельный лист, вкратце указывая, что это за бумага.

4. Теперь все выписки просмотрю, взвешу, обдумаю, скомпоную мысленно в одно целое; прикину примерную последовательность изложения и — айда! Писать!

Опять, как перед «Чапаевым», занимает дух. Опять растерялся; не знаю, в каком лице, в какой форме повествовать, как быть с историческими документами и проч.

В процессе работы многое прояснится. Совладаю бесспорно, и не думаю, и мысли нет, что не удастся!

14 ноября

ИМЕНИНЫ

На этот раз, вопреки моим привычкам, об именинах своих пишу спустя целых 8 дней. Не вышло как-то записать вовремя. А день этот всегда люблю отметить: колокол жизни ударяет внятно очередной годовой удар. И напоминает, ох напоминает, что жить — годом меньше. Этих мыслей прежде не было — так примерно годов до 30-ти. А теперь они до боли, до тоски, до скуки смертной ощутительны.

— Годом меньше, — грустно повторяю себе в этот день. И станет нехорошо.

А потом — практическое решение — значит, надо торопиться работать: писать! Моя работа — это ведь только писать. И я тороплюсь, высчитываю: в 24-м «Мятеж», в 25-м «Таманцы»… и т. д. и т. д. — каждый год по книге, а то и две. Это план жизни. Запишу все, что знаю о гражданской войне, — там романы и повести, а на старости — дневники свои буду обрабатывать: тут материалу на сто лет!

19 ноября

БЕЗЫМЕНСКИЙ

Вчера состоялся диспут о совр(еменной) литературе: Лелевич, Полонский, Волин, Вардин [48] etc. Что оставило след — это Безыменский со своими изумительными по насыщенности стихами. Словно электроэнергия, закупоренная в его сердце и мозгах, — буйно прорывалась огненными стрелами и ранила нас, заставляла дрожать от мучительных переживаний. Образы. Ну что это за прелесть, что за простота и в построении и в изображении! Именно в этом его сила: образ и слово сразу доступны, понятны, не надо над ними останавливаться и раскапывать — где тут красота, в чем она спрятана, соответствует ли она новейшим достижениям в области рифмы, ритма, конструкции произведения вообще. Этого не надо. Образ Безыменского сам схватит и станет трясти. Я был в восторге. Я, прошедший фронты гражданской войны, видевший и узнавший слишком много человеческих страданий и вследствие этого отупевший — я вчера три раза ощутил под ресницами слезы. И тихо, незаметно для других, склонившись — смахнул их, мои слезы. Я был взволнован чрезвычайно. Тысячеголовая 1-я аудитория университета неистовствовала. Он, Безыменский, был вчера первым, любимым среди нас…

1924 ГОД

23 января

ЛЕНИН В ГРОБУ

Я шел по красным коврам Дома союзов — тихо, в очереди, затаив дыханье, думал:

«Сейчас увижу лицо твое, Учитель, — и прощай. Навеки. Больше ни этого знакомого лба, ни сощуренных глаз, ни голой, круглой головы — ничего не увижу».

Мы все ближе, ближе…

Все ярче огни — электричеством залит зал, заставленный цветами. Посреди зала, на красном — в красном — лежит Ленин: лицо бело как бумага, спокойно, на нем ни морщин, ни страданья — оно далеко от тревог, оно напоминает спокойствием своим лицо спящего младенца. Он, говорят, перед смертью не страдал — умер тихо, без корч, без судорог, без мук. Эта тихая смерть положила печать спокойствия и на дорогое лицо. Как оно прекрасно, это лицо! Я знаю, что еще прекрасней оно потому, что — любимое, самое любимое, самое дорогое. Я видел Ильича последний раз года два-три назад. Теперь, в гробу, он бледней, худей — осунулся вдвое, только череп — крутой и гладкий, — как тогда, одинаков. Вот вижу со ступенек все лицо, с закрытыми глазами, потом ближе и ближе — вот одна впалая щека и ниже ее чуточная бородка. Брови, словно приклеенные, четко отделяются на бледном лице — так при жизни они не выступали — теперь кажутся они гуще и черней…

Движется, движется человеческая цепочка, слева направо, вокруг изголовья, за гроб. Виден только череп… Блестит голой, широкой покатостью… И дальше идем — снова щека — другая, левая… Идем и оглядываемся — каждому еще и еще хоть один раз надо взглянуть на лицо, запечатлеть его в памяти, до конца дней запомнить. И снова по красным коврам идем, проходами, коридорами Дома союзов — выходом на Дмитровку. А у крыльца — толпа: тысячная, стотысячная, до Тверской, по Дмитровке — везде она волнуется, ждет очереди отдать последний поклон покойному вождю, любимому Ильичу.

21 июня

МОИ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ДЕЛА

Прежде всего: закончил две части «Мятежа» — первую отдал Раскольникову [49] в «Мол(одую) гв(ардию)», 2-ю в «Пр(олетарскую) рев(олюцию)».

Затем, с месяц назад, Госкино принят для фильма «Чапаев» — сценарий станут делать сами.

Мой сценарий прочли, говорят:

— Книга куда богаче. Вы и половины всего ее богатства не использовали.

— Ну что ж, — говорю, — делайте сами, мне все равно.

В конце лета, кажется, поставят.

Затем в Межрабпом [50] прихожу. Мне некоторые частные лица предлагают «Чапаева» переводить на нем(ецкий), фр(анцузский), англ(ийский), но я отказываюсь — черт их знает как переведут, да и заграничных изд(ательст)в я не знаю. Опасно.

— А книжка у вас с собой?

— Нет. Я занесу потом.

И тут же, на машине, в первом попавшемся магазине купил «Чапаева», отвез им.

Через день по телефону сращиваю:

— Согласны. На немецкий пока будем переводить. Приезжайте договор заключать, да карточку свою захватите — так, чтобы орден Красного Знамени был…

Через два дня пойду. Закончу.

Заказывали было они и книжку написать листа на 3 из гражд(анской) войны. Некогда. «Смена» просила — некогда. Отдел массовой литературы в ГИЗ на рец(ензию) присылает книжки — некогда. На «Прол(етарской) рев(олюции)» — тоже отказался.

Вот, вспоминаю: когда то все искал, а теперь только работай, только пиши, берут везде охотно каждый клочок, только подавай, да уж вдребезги писать-то некогда — очень крепко занялся «Мятежом». Хотелось бы кончить ранней осенью. Тогда пропущу 3-ю часть, а зимой, смотришь, выйдет и книга. Идут дела, идут неплохо.

Вошел во вкус! Ознакомился со всем и со всеми, всюду теперь знают и по редакциям — легко, свой человек. Это в нашем деле — немаловажная штука: верят тому, что чепуху не дашь. Отлично идет работа. Скорей бы уж кончить историч(еские) вещи да взяться за роман. Эх, охота!

18 декабря

О ПРЕДИСЛОВИИ К «ЧАПАЕВУ» [51]

Недели три назад сверкнула мысль: взять предисловия к «Чапаеву» и «Мятежу». Для «Мятежа» пишет Серафимович. Сегодня звонил Луначарскому.

— К третьему изданию «Чапаева» — дайте предисловие. Вы знаете книгу?

— Как же, знаю, знаю. Я бы с удовольствием… Да времени нет. Мне потребуется не меньше недели…

— Неделю можно, — говорю ему, — даже десять дней можно…

Вот я ему и даю этот материал — прилагаю, чтоб быстрей, скорей написал.

(До 20 декабря)

БАБЕЛЬ

Он был дважды, и дважды не заставал меня. 5 часов. Все ушли. Сижу один, работаю. Входит в купеческой основательной шубе, собачьей шапке, распахнут, а там: серая толстовка, навыпуск брюки… Чистое, нежное с морозцу лицо, чистый лоб, волоски назад черные, глаза острые, спокойные, как две капли растопленной смолы, посверкивают из-под очков. Мне вспомнилось: очкастый! Широкие круглые стекла-американки. Поздоровались. Смотрим пристально в глаза. Он сел и сразу к делу:

— Вы здесь заведуете современной литературой… Я знаю… Но хотелось бы вам еще сейчас кое-что сказать, просто как товарищу… Вне должностей.

— Конечно, так и надо.

— Я вам опоздал все сроки с «Конармией», уже десять раз надувал. Теперь просил бы только об одном: продлить мне снова срок.

— Продлить-то что не продлить, — говорю, — можно. Только все-таки давайте конкретно, поставим перед собой число, и баста.

Порешили, что до 15 января он даст мне всю книгу [52] . А дело с ней так: глав до 20-ти в общем написано, напечатано; 20 — написано, но не напечатано, это просто будут звенья, цементом для других. 10 пишутся — это главы большие, серьезные, в них будет положительное о коннице, они должны восполнить будут пробел… Всего 50 глав.

Живет Б(абель) в Троице-Сергиевском посаде [53] . Условия для творчества наилучшие. Тишь. Живет вдвоем с матерью.

— Почуяли вот только разные ходоки и посредники, что я ходкий товар, — отбою нет от разных предложений. Я мог бы, буквально, десятки червонцев зарабатывать ежедневно. Но креплюсь. Несмотря на то что сижу без денег. Я много мучаюсь. Очень, очень трудно пишу. Думаю-думаю, напишу, перепишу, а потом, почти готовое, — рву: недоволен. Изумляются мне и товарищи — так из них никто не пишет. Я туго пишу. И верно, я человек всего двух-трех книжек! Больше едва ли сумею и успею. А писать я начал ведь — эва когда: в 1916-м. И, помню, баловался, так себе, а потом пришел в «Летопись», как сейчас помню, во вторник, выходит Горький, даю ему материал: когда зайти?

«В пятницу», говорит. Это в «Летопись»-то!

Ну, захожу в пятницу — хорошо говорил он со мной часа 1 1/2. Эти полтора часа незабываемы. Они решили мою писательскую судьбу.

Я и давай, да столько насшибал. Он мне снова:

«Иди-ка, говорит, в люди», то есть жизнь узнавать.

Я и пошел. С тех пор многое узнал. А особенно в годы революции: тут я 1600 постов и должностей переменил, кем только не был: и переплетчиком, наборщиком, чернорабочим, редактором фактическим, бойцом рядовым у Буденного в эскадроне… Что я видел у Буденного — то и дал… Вижу, что не дал я там вовсе политработника, не дал вообще много о Красной Армии дам, если сумею, дальше. Но уж не так оно у меня выходит солоно, как то, что дал. Каждому, видно, свое.

А я ведь как вырос: в условиях тончайшей культуры, у француза-учителя так научился французскому языку, что еще в отрочестве знал превосходно классическую французскую литературу. Дед мой раввин-расстрига, умнейший, честнейший человек, атеист серьезный и глубокий. Кой-что он и нам передал, внучатам. Мой характер — неудержим, особо раньше, годов в 18–20, хуже Артема [54] был. А теперь — мыслью, волей его скручиваю. Работа — главное теперь мне — литературная работа. Воронский, кажется, себе шею уж свернул?

— Да, — говорю, — как будто так выходит.

— Это по всему видно… И за что он любит Пильняка [55] , — изумился он для меня неожиданно, — за что и что любит — вот не понимаю?!

Мы условились увидеться другой раз. Может, проедем ко мне.

20 декабря

Вчера пришел ко мне Бабель. Сидели мы с ним часа четыре, до глубокой ночи. И перво-наперво об Ионове [56] . Он только-только был где-то с ним вместе — тот пушил на чем и свет не стоит разнесчастный Госиздат, попавший ему в хищные когти: растерзает, ни пера не оставит, ни пуху! Вулканическая личность, один сплошной порыв, — восторгался Б(абель) экспансией Ионова… Отговорили.

…О журналах. Утомляется читать худож(ественную) литературу, журналов почти не читает, особенно скучнейшие, вроде «Раб(очего) ж(урнала)» — особую симпатию питает… к «Пролетарской революции», где… «так неисчерпаемо много ценного материала»… Отговорили.

Книг хранить не умеет, не любит — дома почти нет ничего. Удивился обилию книг у меня — особо жадно посматривал на сборники из гражданской войны.

…Потом говорил, что хочет писать большую вещь о ЧК.

— Только не знаю, справлюсь ли — очень уж я однобоко думаю о ЧК. И это оттого, что чекисты, которых знаю, ну… ну, просто святые люди, даже те, что собственноручно расстреливали… И я опасаюсь, не получилось бы приторно. А другой стороны не знаю. Да и не знаю вовсе настроений тех, которые населяли камеры — это меня как-то даже и не интересует. Все-таки возьмусь! Отговорили.

Главный разговор — о «Чапаеве».

— Это — золотые россыпи, — заявил он мне. — «Чапаев» у меня настольная книга. Я искренне считаю, что из гражданской войны ничего подобного еще не было. И нет. Но мало как-то книгу эту заметили. Мало о ней говорили. Я сознаюсь откровенно — выхватываю, черпаю из вашего «Чапаева» самым безжалостным образом. Вы сделали, можно сказать, литературную глупость: открыли свою сокровищницу всем, кому охота, сказали щедро: бери! Это роскошество. Так нельзя. Вы не бережете драгоценное. Вся разница между моей «Конармией» и вашим «Чапаевым» та, что «Ч(апаев)» первая корректура, а «Конармия» вторая или третья. У вас не хватило терпенья поработать, и это заметно на книге — многие места вовсе сырые, необработанные. И зло берет, когда их видишь наряду с блестящими страницами, написанными неподражаемо (мне стало даже чуть неловко слушать!).

Вам надо медленней работать! И потом, Д(митрий) Андр(еевич), еще одно запомните: не объясняйте. Пожалуйста, не надо никаких объяснений покажите, а там читатель сам разберется! Но книга ваша — исключительная. Я по ней учусь непрестанно.

Потом я пояснил ему условия, в которых «Чапаева» писал, урывками от работы, укрываясь от партработы частично и т. д. и т. д. — все это опять-таки наложило печать. Потом — материальная нужда тех дней, неугомонное авторское самолюбие, жажда скорее «выйти в свет».

Теперь вижу сам, что, начав в 1922-м, надо было выпускать «Чапаева» не в 23-м, а может быть, только теперь, в 24 — 25-м году!

Это было бы солоно. И хорошо. А то в самом деле — надо еще многое сделать! И я надумал «Чапаева» обработать — переработать, а кроме того, дать ряд новых глав.

Простились с Б(абелем) радушно. Видимо, установятся хорошие отношения. Он пока что очень мне по сердцу.

1925 ГОД

13 апреля

ХУДОЖНИК К СЕБЕ — ЧЕМ ДАЛЬШЕ, ТЕМ СТРОЖЕ

Набросил вот план рассказа — весь материал, казалось бы, известен, лица-типы стоят перед глазами, есть заряд — словом, садись, пиши.

И разом вопросы:

А это знаешь хорошо?

А это изучил достаточно?

А это понял точно?

А вот тут, вот тут, — тут не отделаешься тарабарщиной, измышлениями, плохонькой «беллетристикой».

Встали эти вопросы поперек пути и диктуют: прежде чем не овладеешь материалом, не берись. Легкая болтовня твоя никому не нужна (да и тебя роняет она), лучше обожди, подкуй себя и тогда — вдарь.

Эти сомненья, требованья — серьезный признак роста. Два года назад было не так: темка подвернулась, распалила нутро, сел — и за ночь готов рассказ. А теперь строго.

7 мая

СЕРАФИМОВИЧ

Все гладит, гладит светлую, розовую лысину головы и приговаривает отечески:

— Да, вам вот, молодежи, вольно думать о всяких планах, а мне куда уж — год вот ничего нет, сил не хватает…

— Скажу я вам, Александр Серафимович, материалу у меня, материалу, вдруг заторопился излить ему радость свою Виктор [57] , — эх и материалу: кажется, так вот сел бы — полвека прописал. Да! И хватило бы. Я все записываю — все, что случится по пути интересного. И материалу скопилось: ба! Теперь только вот и распределяю: это туда, это сюда, это тому в зубы дать, это этому… Наше писательское дело — вижу я вообще — это по большей части дело организационное: умей все оформить, организовать.

— Правильно! Это вот, брат, так ловко сказал, — вдруг воодушевился Серафимович, хлопнул Виктора по плечу и с горестью добавил: — А я вот, старый дурак, ничего не записывал — все наново приходится теперь собирать. Все некогда, казалось, — да лень эта одна, какое — некогда…

И когда Виктор рассказал ему — что в дневниках, Серафимович жадно-жадно вслушивался, будто все, до строчки, до слова хотел запечатлеть в дряхлой голове своей.

А потом охал, жаловался:

— Кабы не поясница моя, кабы не сердце… Уж этот мне артериосклероз… Надо будет этим летом легкие направить…

Выходило: места нет у него здорового. А все вот шумит, все вот волнуется, все в заботах: толчется в очередях у станционных касс, нюхает по вагонам, на постоялых дворах, у фабричных ворот, на окраинах, — бывает, и к себе зазывает рабочего, за бутылку пива усаживает, слушает, что тот ему говорит, а потом записывает.

26 августа

МОЕ ЗНАКОМСТВО С ЛЕОНИДОМ ЛЕОНОВЫМ

Накоряков Ник(олай) Ник(андрович) [58] говорит:

— Сегодня придет Леонов, поговорим… Может, книжку возьмем у него… Большой он будет писатель… Вот познакомлю — поговорим…

Я с глубочайшим волнением ждал этой встречи — не знаю, отчего я волновался. Но — да!

Вышел через час, положим, в соседнюю комнату — гляжу, сидит Васька Лаптев. Вы знаете, кто такой Васька Лаптев? Нет? Так я поясню: четыре года назад в редакции газеты МВО «Красный воин» работала вся зеленая молодежь работал там тогда и В. Лапоть. Писал он, кажется, очерки-стихи. Не знаю, что-то, словом, вроде того. Парнишка приятный и всеми нами любимый: мы там жили стенка в стенку. Наша стенка — это журнал «ВМиР», ихняя — газета. И вот прошло то время! Потом, года два назад или три, пришел я по делу к художнику Фалилееву на квартиру. Глядь — за ширмой у него Васька Лапоть.

— Ты что, говорю, тут делаешь?

— А я, говорит, пишу вот… Живу тут, в этом углу… Пишу…

Что он писал — я мало тем поинтересовался, думал, что по-старому, из агиток этих. Я ему тоже пояснил, что пишу-де, но мало интересовались оба, кто что пишет. Были мы в общем тогда с ним вместе часа три, поминали добром старую нашу жизнь за стенками — через стену. Ну, ладно. С тех пор Ваську я не видел ни разу. Но это все лишь присказка — сказка впереди. Сидим мы с Никандрычем, работаем, позабыл уж я вовсе про то, что Ваську видел в комнате рядом, — на ходу мы поздоровались, улыбнулись один другому. Только Васька-то и входит вдруг, входит, а Никандрыч встал, да и говорит мне:

— Дмитрий Андреевич, позвольте вас познакомить: это Леонид Леонов… писатель…

Я вытаращил глаза на Ваську, но спохватился враз, подобрался, молчу, как будто и неожиданности тут нет никакой, как будто все это само собой известно мне давно. Даже рассмеялся, в живот ткнул Ваську:

— Да мы ж, боже мой, — мы четыре года знакомы!

А сам гляжу ему в грустные зеленые глаза и думаю:

«Да что ж за диво такое! Вот не гадал!»

И потом я все заново приглядывался к лицу его и видел, что на лице у него есть будущее, а особенно в этих глубоких, налитых электричеством большого мастера зеленых глазах его, Васьки. И чувствовал я, как растет во мне интерес к нему, растет уважение, чуткое вниманье к слову, к движению его. Я сразу преобразил Ваську Лаптева в Леонова, отличного, большого в будущем писателя.

И теперь, не встречусь — нет больше для меня Васьки Лаптева, не вижу я его в Леониде Леонове — вижу только этого нового человека, по-новому чувствую, понимаю его — вот как!

Подарил он мне книжки.

А я ему свою — «Мятеж» и написал там: «Четыре года я видел тебя — и не знал, что это ты!»…

5 сентября

Я ПОЛУЧИЛ ПИСЬМО ОТ М. ГОРЬКОГО

Какая же это непередаваемая радость: Максим Горький прислал письмо. Пишет там о «Чапаеве», о «Мятеже», о моей литературной работе. Так хорошо бранит, так умело подбадривает…

Настя [59] вошла ко мне в кабинет:

— Тебе два письма.

Смотрю, на одном: Луганск — это товарищ. На другом: Сорренто…

— Настя, говорю, ты никого ко мне не впускай минут десять… Очень буду занят.

Разорвав письмо, читаю.

Грудь распирало от радости за каждое слово, за каждый совет. Я ему умышленно сдержанно написал от себя, когда посылал книжки:

во-первых, есть, верно, перлюстрация;

во-вторых — что же буду нежность свою передавать: а может, он подумает, что я гоститься к нему, заигрывать лезу?

И потому написал сухо, хоть хотелось много-много сказать ему, как любимому.

Письмо не хвалебное это, его письмо — он, наоборот, больше бранит, указывает. Но какую же я почувствовал силу после этих бодрящих строк.

Он, такой большой и чуткий, советует писать мне дальше и говорит, что будет хороший толк.

Он мне советует больше рвать, жечь, переписывать многократно то, что пишу, — да, в этом я уже убедился до тысячи раз, что надо именно… не жалеть того, что написал: жги, рви его, пока не сделаешь отлично.

В последних словах он дает понять, что не прочь поддержать переписку.

Я ему напишу. Теперь уж напишу что-то по-настоящему, от сердца: он ответил хорошо, он ждет письма! Значит, я имею право сказать ему про самое дорогое.

20 октября

КАК ЗАЧАЛИСЬ «ПИСАТЕЛИ»

Как я задумал их писать, почему — не знаю. По всей видимости, увлекла на эту тему наша весенняя мапповская борьба: очень уж колоритно она промчалась. А как только явилась мысль: хорошо бы очеркнуть! — тут же и всякое подспорье в подмогу:

я-де знаю хорошо работу издательскую, я знаю низовую писательскую среду и т. д. и т. д.

Забрала охота — решил писать.

И когда решил — совсем не знал, о чем именно будет идти письмо мое:

опишу ли только весеннюю борьбу;

дам ли состояние литфронта наших дней или захвачу глубокие пласты в десятки лет назад;

что это будет: мемуары, записки мои или роман, — роман во всем объеме понятия;

что это будет — небольшая книжечка или целый огромный томище!

Только ли взять писат(ельскую) среду наших дней или рыться по газетам, журналам и развернуть всю сложную эпоху дней нэпа, конца войны, дискуссии и т. д.

Словом — массовая масса вопросов.

Я совершенно не знал ничего, когда приступал.

А приступил так — задал себе вопрос: будут беллетристы участвовать в книге? Будут.

И наметил каждого на отдельный лист, 15–20 типов, то есть проставил только имена, имея перед духовным взором живого человека, хорошо мне знакомого, — он будет стержнем, а вокруг навью. Его, может быть, солью с другим — третьим, пятым, это потом виднее будет, а пока вот поставить его как веху, чтоб не сбиваться на трудном извилистом творческом пути. То же проделал с поэтами и критиками: поставил стержневые фигуры, наиболее характерные: сложившийся, начинающий, даровитый, бездарный, страстный, вялый, рабочий, старая труха интеллигент и т. д.

Три основные категории писательские наметил. Листочки разложил в три груды: бел(летристы), поэты, критики.

Затем под особым листом-списком образовалась новая груда листов: на одном «Литкружок», на другом «Партком», на третьем «Наш съезд» и т. д. и т. д.

Набралось листов 20 — под ними будет группироваться и в них вписываться разный материал по этим именно категориям. Это первая стадия работы.

Дальше — на стол все мои записки о писателях, по МАППу, все мои дневники, газеты и т. д. и т. д. и каждую бумажку — к определенному типу или вопросу (литкружок, партком и т. д.).

Все это разбирается, подшивается, все это зачем-то надо мне — пока не знаю точно — зачем и в какой степени. Многое-многое, разумеется, подшито зря, не туда, куда надо, многое следует перегруппировать или вовсе выкинуть, — пусть, это потом, а пока так надо. И я делаю.

А сюжета — нет. Сюжета все нет. Скелета книги не имею — имею в голове и сердце только разорванные отдельные картинки: вот сценка в МКК, вот заседание литкружка, наше ночное бдение и т. д., но целого нет: с чего начну, чем кончу, как — этого не знаю.

Говорил как-то с Федей Гладковым, дней 5–6 назад, он мне и посоветовал: «Ты три-четыре типа коренных возьми, их продумай от начала до конца — а остальные все пришьются сами». Я подумывал над его словами.

Вчера с Наей потолковали — не в мемуарной ли форме все писать? И над этим подумал. Все думаю-думаю, а решать гожу. Дочту вот дневники — так писать надо. И как возьму ручку в руки, как напишу первые строки — не удержишь. Знаю.

НЕ ПИШЕТСЯ

Когда не пишется — я злой хожу взад-вперед, с угла на угол — как в клетке зверь.

И(ван) Вас(ильевич) по-иному:

На столе стоит деревянная деревенская баба — знаете это: кустарка, раскрашенная.

Он ей отвинчивает голову — вынимает бабу поменьше, потом отвинчивает голову этой — и до тех пор, пока в ряд не выстроится баб с дюжину, одна пониже ростом другой. Тогда начинается обратный процесс: вставляет бабу в бабу. В общем — приятнейшее занятие, проходить оно может часами, и думать в это время куда как хорошо.

Иной раз уйдет от стола — так и забудет дюжину баб. Подойдет потом жинка, улыбнется, все поймет.

(После 27 декабря)

СЕРЕЖА ЕСЕНИН

Сережа-то Есенин: по-ве-сил-ся!

У меня где-то скребет и точит в нутре моем: большое и дорогое мы все теряли. Такой это был органический, ароматный талант, этот Есенин, вся эта гамма его простых и мудрых стихов — нет ей равного в том, что у нас перед глазами.

И Демьян [60] давеча тоже:

— Такое, говорит, ему спускали, ахнуть можно! Меня десять раз из партии выгнали бы… А его — холили вот, берегли… Преступник, одним словом, — пропил, дьявол, такое дарованье. Отойдет вот похоронная страда лекцию прочту о нем… злую! Отхлещу от самого сердца!

И мы посидели — погоревали, талант богатый Сережин оплакали:

— Что дать-то мог парень — э-эх, много!

Я сижу вспоминаю последние мои с Сережей встречи. А прежде всех самую наипоследнюю.

Пришел он с неделю-полторы назад к нам в отдел — мы издаем ведь его собрание сочинений, так ходил часто по этому делу.

Входит в отдел… Пьяненький… вынул из бокового кармана сверток листочков — там поэма, на машинке:

— Прочесть, что ли?

— Читай, читай, Сережа.

Мы его окружили: Евдокимов Иван Вас(ильевич) [61] , я, Тарас Родионов [62] , кто-то еще.

Он читал нам последнюю свою, предсмертную поэму [63] . Мы жадно глотали ароматичную, свежую, крепкую прелесть есенинского стиха, мы сжимали руки один другому, переталкивались в местах, где уж не было силы радость удержать внутри.

А Сережа читал. Голос у него, знаете какой — осипло-хриплый, испитой до шипучего шепота. Но когда он начинал читать — увлекался, разгорался, тогда и голос крепчал, яснел, он читал, Сережа, хорошо. В читке его, в собственной, в есенинской, стихи выигрывали. Сережа никогда не ломался, не кичился ни стихами своими, ни успехами — он даже стыдился, избегал, где мог, проявленья внимания к себе, когда был трезв.

Кто видел его трезвым, тот запомнит, не забудет никогда кроткое по-детски мерцание его светлых, голубых глаз.

И если улыбался Сережа — тогда лицо его становилось вовсе младенческим: ясным и наивным.

Разговоров теоретических он не любил, он их избегал, он их чуть стыдился, потому что очень-очень многого не знал, а болтать с потолка не любил. Но иной раз он вступал в спор по какому-нибудь большому, положим, политическому вопросу: о, тогда лицо его пыталось скроиться в серьезную гримасу, но гримаса только портила невинное, не тронутое большими вопросами борьбы лицо его.

Сережа хмурил лоб, глазами старался навести строгость, руками раскидывал в расчете на убедительность, тон его голоса гортанился, строжал. Я в такие минуты смотрел на него, как на малютку годов 7–8, высказывающего свое мнение (ну, к примеру, по вопросу о падении министерства Бриана). Сережа пыжился, тужился, видимо, потел — доставал платок, часто-часто отирался. Чтобы спасти, я начинал разговор о ямбах…

Преображался, как святой перед пуском в рай; не узнать Сережу: вздрагивали радостью глаза, весь его корпус опрощался и облегчался, словно скинув с себя путы или камни, голос становился тем же обычным, задушевным, как всегда, — и без гортанного клекота, — Сережа говорил о любимом: о стихах.

Потом поехали мы гуртом в Малаховку к Тарасу Родионычу: Анна Берзина, Сережа, я, Березовский Феоктист [64] — всего человек 6–8. Там Сережа читал нам последние свои поэмы: ух, как читал!

А потом на пруду купались — он плавал мастерски, едва ли не лучше нас всех. Мне запомнилось чистое, белое, крепкое тело Сережи — я даже и не ждал, что оно так сохранилось, это у горькой-то пропойцы!

Он был чист, строен, красив — у него ж одни русые кудельки чего стоили! После купки сидели целую ночь — Сережа был радостный, все читал стихи.

А потом здесь вот, в Госиздате, встречались мы почти что каждую неделю, а то и чаще бывало: пьян все был Сережа, каждоразно пьян. Как-то жена его сказала, что жить Сереже врачи сказали… 6 месяцев — это было месяца три назад! Может, он потому теперь и кончил? Стоит ли де ждать? Будут болтать много о «кризисе сознания», но это все будет вполовину чепуха по отношению к Сереже, — у него все это проще.

1926 ГОД

1 января

«ЧАПАЕВА» ПЕРЕРАБАТЫВАТЬ АЛИ НЕТ?

Мой рост, отточка мастерства за последний год, выросшая бережность и любовь к слову, бережность к имени своему — это все не раз наводило меня на мысль переработать коренным образом «Чапая» — самую любимую мою книгу, моего литературного первенца.

Мог ли бы я его сделать лучше? Мог. Могу. Помню, Бабель как-то говорил мне:

— Вся разница моих (бабелевских) очерков и твоего «Чапаева» в том, что «Чапаев» — это первая корректура, а мои очерки — четвертая.

Эти слова Исаака не выпадали из моего сознания, из памяти. Может быть, именно они отчасти и толкнули на то, чтоб я кавказские свои очерки [65] — материал по существу третьестепенный — обрабатывал с такой тщательностью. Я на этих очерках пробовал себя. И увидел, что могу, что ушел вперед, вырос. Над очерками работал я долго и незаслуженно много зато убедился в важном, понял основное в мастерстве. И вот, писал дальше «Фрунзе», писал про «Отца» [66] , свою «Талку» — над ними работал как бы по привычке так же усердно и тщательно, как над очерками, — значит, вошло в плоть, в существо, в обиход.

Уж и хотел бы, может, поторопиться, вежливо выражаясь — похалтурить, — ан совесть литературная и привычка — не дают! Это хорошо.

Очень ясно, что теперь вся работа в отношении количественном вообще пойдет тише. Ну и ладно. Эк, беда, подумаешь! Говорить откровенно — я и работаю-то уж не так сосредоточенно, как во времена «Чапаева», — тут и больная голова, переутомленность, занятость…

Вот взять «Писателей» [67] . Когда задумал и начал? Давно. Больше полгода. А что сделал? Мало. Только сырье по кучкам раскидал… Не работается. Не пишется. Да и не люблю как-то я эту книгу, — так не люблю, как «Чапая», даже «Мятеж». Но писать буду: и времени, труда много затратил, и тема интересна, и «Эпопею» ворошить рано, и одними мелочами пробавляться не хочу.

Но, поскольку я не захвачен, — естественно думал много и о другом. Тут-то и выплыл вопрос о переработке, о коренной переработке «Чапая». Как это может быть? А так, что на полгода — отложить «Писателей», вовсе отложить, взять «Чапая» с первой строки и переписывать — обрабатывать тщательнейше строчку за строчкой — так все 15 листов!

Это — полгода. И больше в эти полгода — ничего. Это как раз к собранию сочинений.

И уж вовсе решил. Достал стопу бумаги, на первом листе написал, как когда-то, три года назад:

Написал — и испытал то самое чувство, когда его садился писать впервые. Отступил. Дал главу:

И встал. Открыл «Чапая». Прочитал несколько страниц и ощутил, что перерабатывать не могу.

Как же я стану — да тут каждое мне местечко дорого — нет, нет, не стану и не могу. Самое большое, на что пойду, — словарь подсвежить, но это ж я могу и по книжному тексту сделать. А в коренную — не могу. Тогда, как готовил черновики, — тогда, может, это бы и легко проходило, а теперь трудно. И я отказался от мысли о переработке.

Поняв это — ощутил необычайную легкость, мне стало радостно оттого, что вдруг вот и неожиданно разрешилась эта мысль о переработке, так меня измучившая за последние месяцы. Все время стояла эта дилемма — за ближний год что лучше: 1. Переработать «Чапая». 2. Дать новую книгу «Писателей»?

И я не знал, что делать, не решался сделать выбор, а оттого — стояла работа, я ничего не делал.

Теперь — легко. Я обрадован открытием. Я легко освежу текст [68] и — за «Писателей».

Ишь как это ладно вышло!

24 января

БАБЕЛЬ

Ходит вот и Бабель. Этот уже вовсе дружьи ведет беседы. Мы очень любим говорить с ним про то — кто и как пишет. Это у нас самое любимое: до 2-х, до 4-х, почти до зари говорим. Давно уж думает он про книгу, про Чека, об этой книге говорил еще весной, думает все и теперь. Да «всего» пока нельзя, говорит, сказать, а комкать неохота — потому думаю, коплю, но терплю… Пишу драму. Написал сценарий. Но это — не главное. Главное Чека: ею схвачен.

ВСЕВОЛОД ИВАНОВ

Нахохлившись, сидел над столом и когда давал руку — привстал чуть-чуть на стуле — это получилось немножко наивно, но очень-очень мило, сразу показало нежную его нутровину. Глаза хорошие, добрые, умные, а главное — перестрадавшие. Говорит очень мало, видимо, неохотно и, видимо, всегда так. Он мне сразу очень люб. Так люб, что я принял его в глубь сердца, как немногих. Так у меня бывает редко.

Примечания

Я уезжаю… — в феврале Фурманов был приказом М. В. Фрунзе назначен сначала в Александрово-Гайскую группу для ведения политической работы. В марте он был переведен в 25-ю стрелковую (Чапаевскую) дивизию.

Гамбург И. Х. — начальник снабжения 4-й армии, перед этим секретарь губисполкома в Иваново-Вознесенске.

Демин В. — помощник начальника штаба Чапаевской дивизии.

Исай — Петр Исаев, порученец Чапаева.

Батурин П. С. (1889–1919) сменил Фурманова на посту военкома Чапаевской дивизии.

Полярный Л. — начальник Политуправления Туркестанского фронта.

Савин В. В. — секретарь М. В. Фрунзе.

Суворов — начальник политотдела дивизии Чапаева.

Крайнюков — заместитель командира дивизии.

Новиков — начальник штаба.

Пухов — комиссар штаба 2-й (74-й) бригады.

Садчиков С. Ф. — инструктор при штабе дивизии.

…этим восстанием… — национально-освободительное восстание казахов… Рыскулов и Джиназаков — казахские националисты, использовавшие свое влияние как руководители этого восстания для организации мятежа 1920 г. В последующих записях Фурманов описывает ход и развитие контрреволюционного мятежа, эти записи использованы Фурмановым при создании книги «Мятеж».

«Коммунисты» или «За коммунизм» — пьеса написана в 1921 г., осталась неопубликованной.

Поарм — политический отдел армии.

Полонский (Гусин) В. П. (1886–1932) — историк-публицист, критик, редактор журналов «Печать и революция» и «Новый мир». В 1921 г. руководил литературно-издательским отделом ПУРа.

примечание в эл. версии отсутствует

Начпуокр — начальник политического управления округа.

…назначил меня… — Фурманов заведовал редакцией журнала Реввоенсовета «Военная наука и революция».

«Мистерия-буфф» — пьеса В. В. Маяковского, ставилась в первую годовщину Октябрьской революции. В 1921 году была поставлена во 2-й редакции. Фурманов присутствовал на диспуте в Доме печати 6 июня.

Кузьма — Хохлов К. Г. (1885–1947) — писатель, журналист.

Коган П. С. (1872–1932) — критик, литературовед.

Таиров (Корнблит) А. Я. (1885–1950) — режиссер, организатор Московского камерного театра.

Мейерхольд В. Э. (1874–1942) — режиссер, первый постановщик «Мистерии-буфф».

«Благовещенье» — пьеса французского драматурга Поля Клоделя.

«Стойло Пегаса» — кафе, где собирались имажинисты.

Мариенгоф А. Б. (1897–1962) — советский писатель.

Пьеса — «За коммунизм».

Байе Шарль (1849–1918) — французский археолог и историк искусств, автор «Истории искусств», неоднократно переводившийся на русский язык.

Жирмунский В. М. (1891–1971) — советский филолог, литературовед.

Шкловский В. Б. (р. в 1893 г.) — писатель, литературовед, критик.

«Кузница» — литературная группа пролетарских писателей, выделившаяся из Пролеткульта.

Бекетова гора (Пикетная гора) — место под Иваново-Вознесенском, где проводились массовки рабочих.

Победу соберу… — Фурманов ездил в Иваново-Вознесенск собирать материал о революции 1905 г.

Невский В. И. (1876–1937) — старый большевик, историк, литератор.

«ВНиР» — журнал «Военная наука и революция».

«ВМиР» — журнал «Военная мысль и революция».

…будут «Таманцы»… — Замысел книги «Таманцы» осуществлен не был.

примечание в эл. версии отсутствует

«Живописная Россия» — иллюстрированный журнал.

Кузьма — Хохлов К. Г.

Овсов — речь идет о рассказе А. П. Чехова «Лошадиная фамилия».

Очерк развернулся… — имеется в виду повесть «В восемнадцатом году».

Мещеряков Н. Л. (1865–1942) — профессиональный революционер, в то время руководитель Госиздата.

Иорданский Н. И. (1876–1928) — советский государственный деятель, дипломат, в то время член правления Госиздата.

Этак говорил с Р. и Ш. — сотрудники Истпарта Розен и Штейман (предположительно).

Мещерякамбы — так Фурманов шутливо называл Мещерякова Н. Л.

…до поступления моего на работу… — в это время Фурманов переходил на работу в Госиздат.

«Молодежь» — вариант названия повести «В восемнадцатом году».

Иду в «Октябрь» — «Октябрь» — литературная группа, отколовшаяся от «Кузницы», послужила основой РАПП. Издавала журнал «Октябрь», который с 1925 г. стал органом РАПП.

Лелевич (Калмансон) Г. — литературный критик.

Волин Б. М. — старый член Коммунистической партии, общественный и литературный деятель.

Вардин (Мгеладзе) И. — один из руководителей РАПП.

Раскольников (Ильин) Ф. Ф. (1892–1939) — в то время примыкал к группе писателей, связанных с журналом «Молодая гвардия».

Межрабпом — международная организация, созданная для оказания помощи Советской России, пострадавшей от неурожая.

О предисловии к «Чапаеву» — А. В. Луначарский написал предисловие к «Чапаеву», которое и было помещено в издании 1925 г. в Госиздате.

Всю книгу — сб. И. Бабеля «Рассказы», вышедший в 1926 г.

Троице-Сергиевский посад — г. Загорск.

Артем — Артем Веселый (Кочкуров Николай Иванович) (1899–1939) писатель и автор книги «Россия, кровью умытая».

Пильняк (Вогау) В. А. (1894–1941) — писатель, автор книг «Голый год», «Иван да Марья» и др.

Ионов (Бернштейн) И. И. (1887–1942) — поэт, в то время ответственный работник Госиздата.

Виктор — под таким именем Д. А. Фурманов хотел вывести себя в романе «Писатели».

Накоряков Н. Н. — старый большевик, в то время член правления Госиздата.

Настя — младшая сестра Фурманова.

Демьян — Демьян Бедный.

Иван Васильевич Евдокимов (1887–1941) автор известного романа «Колокола», в то время сотрудник Госиздата.

Тарас Родионов — Тарасов-Родионов А. И. (1885–1938) писатель, автор тогда широкоизвестной повести «Шоколад».

…последнюю, предсмертную поэму… Предполагают, что С. А. Есенин читал поэму «Черный человек».

Берзина (Берзинь) Анна — литератор, член МАПП.

Березовский Феоктист Алексеевич (1877–1952) — писатель.

Кавказские свои очерки… — «Морские берега».

…про «Отца» — «Как убили Отца».

…взять «Писателей» — роман, над которым в то время работал Фурманов.

…освежу текст… — Первые семь глав были подвергнуты Фурмановым основательной переработке незадолго перед смертью.

Олег Волков — биография

Олег Васильевич Волков (1900-1996) родился в Санкт-Петербурге в дворянской семье. Отец был директором правления Русско-Балтийского завода. Мать происходила из рода Лазаревых (была внучкой знаменитого адмирала Лазарева). В 1917 году закончил Тенишевское училище, где его одноклассником был будущий писатель Владимир Набоков. Октябрьский переворот не дал сбыться планам Олега Волкова: окончить отделение восточных языков Петербургского университета и стать дипломатом. Работал переводчиком в миссии Нансена, у корреспондента «Ассошиэйтед Пресс», в греческом посольстве.

В феврале 1928 года в первый раз арестован, после отказа стать осведомителем приговорен к 3 годам лагеря по обвинению в контрреволюционной агитации и направлен в Соловецкий лагерь особого назначения. Далее последует еще четыре ареста. Лишь в 1955 году Волков будет окончательно освобожден из ссылки и приедет в Москву. Он станет острым публицистом, горячим защитником природного и культурного наследия России. Его считают одним из основоположников экологического движения в Советском Союзе. Одним из первых он начнет борьбу за спасение Байкала. По рекомендации Сергея Михалкова Олег Волков станет членом Союза писателей СССР, напишет более пятнадцати книг об истории России, ее природе.

Свою главную книгу – «Погружение во тьму» Волков окончит в конце 70-х. За нее писатель получит Государственную премию России и Пушкинскую премию фонда А.Топфера (Германия), а также станет кавалером ордена Франции за заслуги в области литературы и искусства.

Олег Волков

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Окуджава помог по-соседски

Маргарита Сергеевна, вы живете в знаменитом писательском доме в Протопоповском переулке, который в советское время именовался Безбожным и который стал предметом литературы благодаря песне Булата Окуджавы «Плач по Арбату», где есть такие строки: «Я выселен с Арбата, арбатский эмигрант. В Безбожном переулке хиреет мой талант».

Да, Окуджава был нашим соседом. Мы вселились сюда чуть ли не первыми, и нам поспешили установить телефон. Но с номером, который до того принадлежал вендиспансеру! Нам еще долго звонили его взволнованные пациенты…

По тем временам – а это были 70-е годы – дом наш считался «элитным»: многоэтажный, кирпичный. Вокруг народ еще ютился в крошечных деревянных домиках. Помню, как возле нашего подъезда бродил один дяденька, пинал ногой стоящие возле дома машины и злобно говорил, что нас всех скоро возьмут под ноготь.

В этой квартире Олег Васильевич, видимо, и писал «Погружение во тьму»?

Да, в том числе и здесь. Написал ее быстро. У него чудом сохранились еще с лагерных времен маленькие записные книжки – дневники, написанные по-французски. Их при новых арестах изымали, а потом частично возвращали. Он этим дневником пользовался, когда писал «Погружение». Хотя и так всё прекрасно помнил.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Почему вел дневник на французском, чтобы меньше чужих глаз смогло это прочитать?

Ольга: Французский был первый папин язык, потом уже он выучил русский, так было принято в дворянских семьях. С матерью папа разговаривал исключительно по-французски, с сестрами и братьями тоже. Может быть, какие-то личные вещи ему было легче и привычнее записывать по-французски. Кстати, «Погружение во тьму» сначала было издано во Франции (сперва – на русском, потом по-французски) в 1987 году, а через два года уже и в Советском Союзе.

Получается, это был тамиздат?

Ольга: Ну, конечно. Папа не надеялся, что это напечатают у нас. Да, он всегда говорил: «Карфаген должен быть разрушен», то есть надеялся, что этот строй однажды рухнет, но был уверен, что не при его жизни. Ему важно было написать этот текст как документ, свидетельство, в надежде, что когда-нибудь его всё же опубликуют. И вот так получилось, что Булат Окуджава предложил тайно перевезти рукопись «Погружения» во Францию. Папа был в добрососедских отношениях с Окуджавой, и Булат Шалвович был единственным из наших знакомых, кто тогда регулярно ездил за границу. Окуджаву, думаю, таможенники не посмели обыскивать. Но для надежности он, когда ехал в поезде, спрятал рукопись за спинку дивана.

А потом, когда книгу издали у нас, папа стал первым в стране лауреатом Государственной премии уже Российской Федерации. Это был 1991 год. В момент, когда Ельцин вручал ему эту премию, папа сказал: «Борис Николаевич, вы же Ипатьевский дом в Екатеринбурге разрушили, вам его и восстанавливать». Ельцин ничего папе не ответил, только по плечу похлопал.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Как важно мыть руки

Шесть судебных приговоров. Двадцать восемь лет лагерей. Что помогло Олегу Васильевичу выжить?

Маргарита Сергеевна: Когда Олега однажды спросили, что нужно было делать в лагере, чтобы остаться человеком в нечеловеческих условиях, он ответил: «Мыть руки и не ругаться матом». И, видя недоумение в глазах собеседника (мол, всего-то?), добавил: «А вы думаете, это так просто – мыть руки, когда их никто вокруг не моет?»

Это, может быть, странно, но в лагерях обычно выживала «белая кость». И дело в воспитании, которое формировало крепкий внутренний стержень. Олега очень сурово воспитывали. Он родился левшой, и его, совсем еще маленького, переучивали на правшу: надевали варежку на левую руку, чтобы он не мог ею пользоваться. Перечить родителям – это было для детей чем-то невообразимым! Единственное, что ему удалось отстоять в детстве, – это право не есть манную кашу. Он ее ненавидел и, наконец, взбунтовался, ушел на чердак, где несколько дней ничего не ел и ни с кем не разговаривал. Ему было тогда лет пять. Если он провинился, ему давали тетрадь, и он должен был всю ее исписать фразой: я такой-то ошибся в том-то.

К тому же Олег был очень терпеливым и сильным человеком. Как-то отдыхали в Комарове, и, играя в бильярд, он сильно пропорол руку и даже не вскрикнул, а молча продолжил играть. Надо сказать, что он вообще не признавал никакую анестезию, обезболивающие.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Муж был старорежимным – то есть сугубо соблюдающим правила охотником, у нас всегда в доме жили охотничьи собаки, в основном – пойнтеры. И вот однажды, когда Олегу было под девяносто, в охотничьем заказнике нашего пойнтера Рекса Четвертого сильно искусали пчелы. Пес обессилел и не мог идти, и Олег больше семи километров нес его на руках, да еще тащил ружье и ягдташ.

И потом, муж всё умел делать и, казалось, мог в любых условиях выжить. В дворянских семьях детей приучали к труду с малолетства, и лагерь тоже в этом смысле был хорошим учителем. И для Олега не существовало разделения на высокий и низкий труд. Он мог и мусор вынести, и приготовить поесть. Лучше всех умел варить макароны. А как-то с подругой пришли к нам домой, проходим на кухню чай попить, и видим: над раковиной висит записка, на которой подбоченившийся бородач предупреждает: «Осторожно! Не ослепните!» Это Олег надраил раковину…

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Ольга: Папа много месяцев просидел в одиночной камере. Что там делать? Ни погулять, ни почитать, поговорить тоже не с кем… Так он – по памяти! переводил Гомера с греческого на французский, потом – на английский, ну и в конце концов – на немецкий. Гомера ему хватило надолго…

А как он вас воспитывал – баловал или строго? Всё-таки вы поздний ребенок.

Когда я была маленькая, он меня сильно баловал. Вот мама была строгим воспитателем, всё чему-то меня учила, какие-то задачи мы с ней постоянно решали, наказывала меня тоже она. А папа – наоборот, всё за меня заступался. Помню, мне было лет шесть, мы отдыхали в Коктебеле. Мама меня за что-то наказала и заперла в номере. Я сижу, страдаю. А тут к окну подходит папа и в форточку закидывает мне булочки, черешню, конфетки, яблочки. И записку: «Передача з/к Ольге Волковой от бывшего з/к Олега Волкова».

А вот когда я стала барышней, лет с четырнадцати, папина методика воспитания резко поменялась он стал строгим. Гонял всех моих кавалеров, они боялись к нам домой прийти. Да я их и не приводила, знала, что их здесь ждет. Конечно, никаких грубостей – папа просто был холоден и насмешлив, и непривычные к такому юноши краснели, бледнели, заикались и вообще становились довольно жалкими. А когда я шла к кому-нибудь из одноклассников на день рождения, папа каждый раз спрашивал у мамы: «Она пошла к Пете. А ты знаешь его родителей? Хорошая семья?» Его дореволюционные представления о том, как ведут себя барышни и вообще как должна быть устроена жизнь, остались незыблемы.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Вашему папе было 63 года, когда вы родились. Вы чувствовали разницу в возрасте?

Мне 6-7 лет, идем, гуляем. Прохожие мне говорят: «Девочка, тебя дедушка зовет». Я так страдала из-за этого: «Это не дедушка, это папа!» Тем более что он всегда был моложе многих молодых. Так, в метро он никогда не стоял не эскалаторе, всегда ходил и вверх, и вниз. Я, вся такая томная барышня, по лестницам скакать не желала, достоинство, видимо, берегла, всё вопила: «Ну па-а-а! Ну стой!» А он: «Нет, побежали!»

Он и на лошадь меня посадил, мы вместе с ним на Кавказе по горам скакали. Мне – 14, ему – 77. Он меня обскакал, конечно.

Папа очень трогательно дарил мне подарки. За границу поедет, привезет, допустим, джинсы, а они малы на сто размеров он как-то не очень видел меня реальную. Или купит мне ботинки – в самый раз, но для мальчика, потому что девочки-подростки в его время носили именно такие вот ботиночки.

Он как-то повлиял на ваш выбор профессии?

К сожалению, не смог. Я была очень упряма. Он мне сразу сказал, что не надо быть журналистом: профессия ненадежная, очень зависимая, как актерская, только еще хуже. Говорил: учи языки. Хорошо знаешь язык всегда прокормишься. Но я всё-таки выбрала журналистику.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Встреча со святителем

Маргарита Сергеевна, а как вы познакомились с Олегом Васильевичем?

Это было начало шестидесятых, я тогда работала в редакции журнала «Дружба народов». Как-то бегу я по темному редакционному коридору, спешу – меня ждали на кофе. Наклонилась, чтобы на ходу стряхнуть с юбки какую-то бумажную труху – и вдруг головой с разбегу врезалась под дых идущему мне навстречу. Поднимаю голову и вижу: усы, борода – соль с перцем, разбойные синие глаза. Незнакомец придержал меня за плечи и спросил: «Ну?» Я извинилась, вынырнула из-под его руки и побежала дальше. Признаюсь, с некоторой грустью… Так бывает, когда мимо проходит что-то манящее, недосягаемое. Возможность любви – вот что я тогда почувствовала. А когда я вечером выходила с работы, ушибленный мною незнакомец ждал меня на улице – ему непременно надо было узнать, цела ли моя голова…

Олег Васильевич пишет в «Погружении» о том, что он вырос в среде петербургских маловеров, которых было большинство среди питерской интеллигенции начала XX века. И сам он был в начале своего жизненного пути таким же маловером. Позже у него был страшный период в Архангельской тюрьме, когда обстоятельства жизни были так чудовищны, что верить в Бога было невозможно. Какая вера у него была в конце жизни?

Маргарита Сергеевна: Олега сама судьба вела к истинной вере. И Господь его хранил. То, что муж выжил в страшной лагерной мясорубке, разве это не чудо, не милость Божья? Ведь сколько раз смерть была совсем близко… Из одного из лагерей его даже отпустили умирать от туберкулеза и дистрофии, сделавшей его едва шевелившимся доходягой. Но каверны в его легких исчезли, болезнь отступила – это ли не чудо?

Олег вспоминал, как однажды на лесоповале на одного из заключенных стал медленно падать неумело подпиленный лесной исполин. Гибель недотепы была неизбежна. Все застыли в ужасе. И вдруг дерево ушло в сторону, лишь поцарапав лицо бедолаги. Видевший это охранник восхищенно выматерился. «Вот такая сила у молитвы!» заключил свой рассказ Олег, не уточняя, кто именно молился.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Олег два срока отбыл на Соловках, где в то время сидели и те, кого сейчас мы признали мучениками и исповедниками – многие папины соседи по нарам теперь стали святыми. Так, в ссылке Олег познакомился со святителем Лукой (Войно-Ясенецким), и владыка сказал ему: «Не считайте себя ссыльным, считайте себя свидетелем». Кстати, святитель Лука не оставил Олега и после своей кончины: уверена, это его молитвами «Погружение во тьму» было сначала написано, а затем издано, в том числе и в Греции.

Настоятель одного из греческих монастырей архимандрит Нектарий (Антонопулос) поехал в Крым поклониться мощам святителя Луки, которого греки особенно почитают. И вдруг к нему подошла некая женщина и подарила ему «Погружение во тьму» на русском языке. Он отдал книгу переводчице. И та, прочитав, в полном восторге воскликнула: «Это надо печатать!» Книга вышла в Греции уже двумя изданиями. Получается, что отец Нектарий узнал о «Погружении» благодаря святителю Луке.

Кстати, именно отец Нектарий разыскал в архиве греческого посольства уникальные документы, связанные с арестом Олега мужа репрессировали, когда он работал переводчиком в греческом посольстве в Москве. И благодаря этим документам выяснилось, что после ареста Олега греческий посол подавал своему правительству прошение, чтобы заступились за одаренного молодого человека. Но помочь уже, видимо, было нельзя.

А вы с Олегом Васильевичем разговаривали о вере?

Говорили, но мало. Но именно он подарил мне первое Евангелие, потом принес Библию. Он открыл мне, что в Бога можно верить не умозрительно, а сердцем. Мы венчались у отца Димитрия Дудко в Гребневе. Потом он же крестил нашу Олю. В то время к Дудко были приставлены стукачи, и чтобы спокойно поговорить, Олег и отец Димитрий уходили в лес. И у меня сохранилась фотография, как они беседуют в лесу: маленький, полный Дудко и высокий худой Олег стоят в одной позе, склонившись друг к другу. Кстати, это фото мне подарил один из стукачей.

Сергей Лазарев выпустил песню «Холодный ноябрь» про «болючую осень»

Приют для стукача

Жизнь Олега Васильевича, видимо, тоже не обходилась без их присутствия?

Маргарита Сергеевна: Один осведомитель какое-то время жил на нашей лоджии. Это было начало 80-х. Мы отдыхали в Доме творчества «Комарово», и как-то маленький суетливый человечек бросился к Олегу с криком: «З/к з/к видит издалека!» подскочил к мужу и долго тряс его руку. Отдыхавший тут же писатель и одновременно чекист поспешил предупредить нас, что наш новый знакомец – известный стукач, отсидевший за гомосексуализм. Фиктивно женат на американке, и ему нужно заработать очки, чтобы получить разрешение на выезд в Америку. Вот он и зарабатывал – не отходил от нас ни на шаг, и когда мы вернулись в Москву, он появился у нас дома.

N, конечно, догадывался, что мы про него всё знаем, и тем не менее просил, чтобы мы разрешили ему у нас пожить мол, пожалейте, меня же без этого не выпустят! Абсурдная ситуация: просить приюта у людей, на которых ты будешь стучать, и они про это прекрасно знают! «Кем бы он ни был, сказал Олег, а уж натерпелся он в заключении побольше многих». И мы решили не осложнять ему судьбу, выдали раскладушку и место на лоджии… Среди цветов…

Ольга: Он довольно быстро у нас освоился. Попивал чай на кухне и еще советы раздавал. Тогда были в моде штаны-бананы. Так вот он мне говорил, что это не женственно, не сексуально, и что такое не надо девочкам носить. Когда он уезжал от нас, то еще и «немного денюжек» попросил. Папа дал ему 500 рублей, а тогда это была приличная сумма. Он клялся, что отдаст. Прислал письмо из Америки, но денег так и не вернул.

Маргарита Сергеевна: Была еще замечательная история. Канун Олимпиады 1980 года, всех социально неблагонадежных высылают из Москвы. Олег числился в милиции как отсидевший. А у него – охотник же – дома было оружие. И местный участковый по фамилии не то Корытко, не то Косорылко решил конфисковать эти ружья у бывшего уголовника и потенциального преступника. Ну и что с того, что он полностью реабилитирован? Милиция пришла с понятыми и торжественно удалилась, унося обнаруженное…

Это было явное нарушение закона, и за Олега вступился Союз писателей. Вскоре раздался звонок из милиции: «Можете забрать ваши ружья». – «Нет, сказал им в ответ муж. – Вы взяли, вы извольте и принести». Принесли, да еще расшаркивались. Олег их абсолютно не боялся, говорил, что еще раз им его не заполучить. Но был сильно возмущен, говорил, что КГБ-шная удавка за ним всё тянется.

Незадолго до кончины Олега к нему обратился редактор журнала «Витрина. Читающая Россия» с предложением поучаствовать в Тургеневской анкете, которая когда-то была очень популярна в салоне Полины Виардо. На вопрос «Каково ваше душевное состояние?» Олег ответил: в 18 лет было «ожидание грядущих великих дел», в 96 лет – «благодарность».

Нет комментариев

    Оставить комментарий